Текст книги "Семейные тайны"
Автор книги: Кристин Сэлингер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
– Он очень толковый парень. Прямо на лету схватывает. Внимательно слушает, запоминает детали, сразу улавливает перспективу.
– Я также видел набросок нашего дома, который сделала ты сама. – Он дотянулся до бутылки и как бы невзначай наполнил ее бокал. – Отличная работа. Я удивлен, что ты не избрала живопись своей профессией.
– В детстве я брала уроки. Училась живописи, музыке, танцам. И в университете продолжала заниматься. – Обрадованная тем, что они уладили разногласия, она откинулась на спинку дивана, смакуя шампанское. – Но это все так, забавы ради. Я всегда знала, что мое призвание психология.
– Всегда?
– В общем-то да. Искусство не для таких людей, как я.
– Почему?
Его вопрос смутил ее, насторожил.
– Мне было бы трудно проявить себя на этом поприще. Ты сказал, что принес белужью икру?
Так, шаг назад, отметил Филипп. Значит, он просто пойдет в обход.
– Гм. – Он вытащил из корзины тосты, вновь наполнил ее бокал шампанским. – На каком инструменте ты играешь?
– На фортепиано.
– Правда? Я тоже. – Он непринужденно улыбнулся ей. – Надо нам с тобой как-нибудь в четыре руки сыграть. Мои родители обожали музыку. Мы все играли на разных инструментах.
– В детях необходимо развивать музыкальный вкус. Это очень важно.
– Конечно. И забавно. – Он разложил тосты, один протянул ей. – Мы иногда субботними вечерами устраивали настоящий концерт. Изображали квинтет.
– Играли вместе? Вот здорово. А мне приходилось выступать перед другими. Я это ужасно не любила. Всегда боялась сбиться.
– Ну и что? Тебе же не стали бы ломать пальцы за то, что ты взяла не ту ноту.
– Но тем самым я оскорбила бы маму, а ее недовольство страшнее… – Она осеклась и, хмуро глянув в бокал, хотела отставить его в сторону, но Филипп, мгновенно среагировав, быстро добавил в него шампанского.
– Моя мама любила играть на пианино. Потому и я освоил этот инструмент. Мне хотелось хоть в чем-то быть похожим на нее. Я ее обожал. Мы все ее любили, но для меня она была идеалом доброй, благородной, сильной женщины. Я хотел, чтобы она гордилась мной. И, когда я видел, что она мной гордится, когда она меня хвалила, мною овладевало совершенно потрясающее чувство.
– Некоторые всю жизнь стремятся заслужить одобрение своих родителей, но их усилия остаются без внимания. – Уловив в своем голосе горечь и досаду, Сибилл смущенно рассмеялась. – Я слишком много пью. Шампанское в голову ударило.
Филипп неспешно наполнил ее фужер.
– Здесь все свои.
– Злоупотребление алкоголем, даже если это восхитительное шампанское, порочно и безнравственно.
– Порочно и безнравственно злоупотреблять спиртным регулярно, – возразил Филипп. – Ты когда-нибудь напивалась допьяна, Сибилл?
– Разумеется, нет.
– Тебе представился удобный случай. – Он легонько стукнулся фужером о ее фужер. – Расскажи, когда ты впервые попробовала шампанское.
– Не помню. Нам с детства подавали за ужином вино, разбавленное водой. Учили разбираться в винах, как их подавать, к каким блюдам, какой бокал для красного вина, какой для белого. Это было необходимо. В двенадцать лет я без труда могла организовать официальный ужин на двадцать персон.
– Серьезно?
Сибилл рассмеялась, чувствуя восхитительную легкость в голове.
– Это особое мастерство. Им следует владеть в совершенстве. Ты только представь, какой жуткий конфуз, если хозяйка неправильно рассадит гостей? Или подаст не то вино к основному блюду? Весь вечер насмарку, репутация загублена. Народ, собирающийся на подобные мероприятия, готов вынести скуку, но не низкосортное «Мерло».
– И тебе часто приходилось выступать в роли хозяйки на официальных ужинах?
– Случалось. Начинала с маленьких приемов, так называемых репетиций, на которые родители приглашали своих близких приятелей, чтобы те оценили мои навыки. А когда мне исполнилось шестнадцать лет, мама устроила большой прием в честь французского посла и его супруги. Это был мой первый официальный выход в свет. Я не помнила себя от страха.
– Оттого, что мало практиковалась?
– О, практики у меня было достаточно. Правила этикета мне вдалбливали всю жизнь. Просто я была ужасно застенчивая.
– Застенчивая? – повторил он, убирая ей за ухо упавшую на лицо прядь. Один – ноль в пользу Мамаши Кроуфорд.
– И глупая. Каждый раз, когда я представала перед гостями, у меня схватывало живот, а сердце едва не выпрыгивало из груди. Я пребывала в постоянном страхе. Боялась, что разолью что-нибудь, скажу что-то не то или вообще не найду, что сказать.
– А родителям ты говорила?
– Что?
– Про свой страх.
– О! – Она махнула рукой, словно нелепее вопроса не слыхала, затем взяла бутылку и сама наполнила свой бокал. – Зачем? Я должна была выполнять то, что от меня требовалось.
– Почему? Что случилось бы, если бы ты отказалась или допустила оплошность? Тебя избили бы, заперли в чулан?
– Нет, конечно. Мои родители не монстры. Но они были бы разочарованы, недовольны. Ты не представляешь, как это ужасно, когда они смотрят на тебя, будто на дефективную: губы плотно сжаты, глаза излучают холод. Гораздо проще выполнить свои обязанности. И в конце концов я научилась управлять собой. Выработала определенный подход.
– Наблюдай, но не участвуй, – спокойно констатировал он.
– Это стало моей профессией, в которой я достигла некоторых успехов. Да, наверное, я не исполнила свой долг: не сделала хорошей партии и теперь не устраиваю тех мерзких официальных приемов, не воспитываю двух послушных благонравных детей, – с жаром продолжала она. – Зато я прекрасно распорядилась полученным образованием и нашла свое призвание, которое больше соответствует моему характеру и темпераменту, чем роль супруги важного чиновника. Мой бокал пуст.
– Давай чуть помедленнее…
– Это еще почему? – Она со смехом извлекла из корзины вторую бутылку. – Здесь все свои, я пьянею и весьма довольна своим состоянием.
Ну и ладно, решил Филипп, забирая у нее бутылку. Разве он не стремился проникнуть под ее отшлифованную чопорную оболочку? Теперь, когда он добился своего, незачем идти на попятную.
– Но ведь ты когда-то была замужем, – напомнил ей Филипп, открывая шампанское.
– Я же объясняла тебе: это было не всерьез. Тот брак нельзя принимать в расчет. Необдуманный шаг, смешная, нелепая форма неудавшегося протеста. Бунтарь из меня получился никудышный. Ммм. – Она глотнула шампанского и взмахнула бокалом, жестикулируя. – Я должна была выйти замуж за одного из сыновей коллеги отца из Великобритании.
– За которого?
– О, за любого. Они оба подходили. Дальние родственники королевы. Моя мама решила во что бы то ни стало выдать свою дочь замуж за лицо королевской крови. Это был бы настоящий триумф. Конечно, мне тогда еще было всего четырнадцать лет. Куча времени, чтобы до мельчайших подробностей распланировать мое будущее. Полагаю, она решила, что в восемнадцать лет я должна быть официально помолвлена с одним из них, в двадцать лет – свадьба, в двадцать два – первый ребенок. Она все рассчитала.
– Но ты не подчинилась.
– У меня не было возможности. А так я и не подумала бы отказаться. Я не смела перечить ей. – Она с минуту поразмыслила над сказанным и запила мрачные рассуждения шампанским. – Но Глория совратила их, сразу обоих, прямо в нашей гостиной. Родители в это время были в оперном театре. Кажется, слушали Вивальди. В общем… – Она махнула рукой, глотнула шампанского. – Они вернулись домой, застали их за непотребным занятием. Последовала ужасная сцена. Я прокралась вниз и немного подсмотрела. Они были голые. Не родители, конечно.
– Естественно.
– К тому же чего-то накурились. Поднялся невообразимый шум, угрозы, мольбы. Умоляли, разумеется, оксфордские близнецы. Я сказала, что они были близнецы?
– Нет.
– Похожи как две капли воды. Светлые волосы, кожа белая, вытянутые худощавые лица. Глория, разумеется, плевала на них обоих. Она специально решила их совратить, зная, что их всех застукают. И все потому, что мама выбрала этих близнецов для меня. А она меня ненавидела. Глория, не мама. – Сибилл сдвинула брови. – Мама не питала ко мне ненависти.
– И что же дальше?
– Близнецов с позором отослали домой, Глорию наказали. Она, разумеется, не осталась в долгу и тут же обвинила друга отца в том, что он якобы ее соблазнил. Последовала очередная отвратительная сцена, после которой Глория сбежала из дому. С ее уходом в доме стало гораздо спокойнее, зато у родителей появилось больше времени муштровать меня. Я часто спрашивала себя, почему они видят во мне не ребенка, а некое творение. Почему они не могут любить меня. Но, с другой стороны… – Она откинулась на спинку дивана. – Я не очень-то располагаю к любви. Меня никто никогда не любил.
Он отставил бокал и нежно взял в ладони ее лицо.
– Ты заблуждаешься.
– Нет, не заблуждаюсь. – Она улыбнулась пьяной улыбкой. – Я профессионал и знаю что почем. Родители никогда не любили меня. Глория, разумеется, тоже. И муж, который не в счет, тоже меня не любил. В моей жизни не было даже ни одной из тех добрых отзывчивых нянек – о них часто пишут в книгах, – которые с любовью прижимали бы меня к своей мягкой полной груди, утешая и успокаивая. Никто даже не взял на себя труд притвориться и хотя бы раз сказать мне ласковое слово. А вот ты, напротив, очень милый. – Она провела свободной рукой по его груди. – Я никогда не занималась сексом в пьяном состоянии. Как ты думаешь, на что это похоже?
– Сибилл. – Он поймал ее руку, пока она не отвлекла его внимания. – Они тебя недооценивали. Ты не должна поступать с собой так же.
– Филипп. – Она потянулась к нему, завладела его нижней губой. – Моя жизнь была скучной и предсказуемой. Пока я не встретила тебя. Когда ты поцеловал меня в первый раз, я просто перестала соображать. Такого воздействия на меня еще никто никогда не оказывал. И когда ты трогаешь… – Она медленно поднесла его руку к своей груди. – Моя кожа будто накаляется, сердце начинает бешено колотиться, а внутренности расплавляются. Ты залез ко мне по стене. – Ее губы бороздили его подбородок. – Принес мне розы. Ты ведь хотел меня, да?
– Да, хотел, но не…
– Так возьми меня. – Она закинула назад голову, чтобы видеть его восхитительные глаза. – Я впервые говорю это мужчине. Представляешь? Возьми меня, Филипп. – В ее словах таились мольба и обещание сказочных наслаждений. – Просто возьми.
Пустой фужер выпал из ее пальцев. Она обвила его руками за шею. Не в силах противиться искушению, он опустил ее на диван…
Сибилл стояла под душем, стараясь утопить в горячих струях тупую боль в висках.
И поделом, решила она. Не дай Бог еще раз так напиться!
Жаль только, что похмелье не лишило ее памяти. Но нет, она более чем отчетливо помнила, как распиналась о себе перед Филиппом. Выложила ему все. Все свои личные унизительные тайны, в которых редко признавалась даже себе.
Теперь она должна предстать перед ним. Посмотреть ему в лицо, зная, что за два коротких выходных она успела порыдать в его объятиях, а потом разболтала ему свои самые сокровенные секреты и предложила себя.
И еще одно совершенно ясно. Она безнадежно влюблена.
И это сущее безрассудство. Уму непостижимо, как можно за такой короткий срок общения развить в себе столь глубокое и сильное влечение к мужчине.
Она плохо соображает. Поток чувств, захлестнувший ее, лишил ее способности сохранять объективную дистанцию и анализировать происходящее.
Как только Сет будет устроен, как только все формальности будут улажены, она вновь отдалится на безопасное расстояние. Самый простой и логичный выход – уехать в Нью-Йорк.
Несомненно, она быстро образумится, вернувшись к прежней жизни, окунувшись в привычную повседневность.
Хотя сейчас та жизнь кажется ей такой жалкой и скучной.
Сибилл зачесала назад влажные волосы, тщательно намазала кожу кремом, туже запахнула халат. Упражнения на дыхание не помогали обрести хладнокровие, но она не удивилась. При таком-то похмелье!
Но из ванной она вышла с полным спокойствием на лице. Филипп в гостиной разливал кофе, который, очевидно, только что принесли в номер.
– Я подумал, тебе это не помешает.
– Да, спасибо. – Она избегала смотреть на пустые бутылки из-под шампанского и разбросанную одежду, которую не подобрала с вечера, так как была слишком пьяна.
– Аспирин приняла?
– Да. Скоро все будет в норме, – натянуто произнесла Сибилл, принимая от него чашку кофе и медленно, как инвалид, опускаясь в кресло.
Она знала, что вид у нее бледный и осунувшийся. Она хорошо рассмотрела себя в запотевшее зеркало. Теперь она разглядывала Филиппа. Он не был ни бледным, ни осунувшимся.
Более мелочная женщина возненавидела бы его за это.
От кофе разум начал светлеть. Интересно, сколько раз он доливал в ее бокал, вспоминала Сибилл, и сколько раз в свой? Очевидно, ей он налил гораздо больше.
В ней опять всколыхнулось негодование, когда она увидела, что он намазывает на тост джем. Одна мысль о еде вызывала у нее тошноту.
– Ты голоден? – сладким голоском протянула она.
– Как собака. – Он снял крышку с тарелки с яичницей. – Тебе тоже нужно поесть.
Она скорее повесится.
– Выспался?
– Да.
– Какие мы свеженькие, бодренькие с утра!
Уловив сарказм в ее голосе, Филипп бросил на нее искоса настороженный взгляд. Он не хотел торопить события, думал дать ей немного времени собраться с мыслями, прежде чем они начнут что-либо обсуждать. Но, похоже, она быстро приходила в себя.
– Ты вчера выпила чуть больше, чем я, – начал он.
– Ты меня напоил. Специально. Коварно проник сюда и стал вливать в меня шампанское.
– Силком я в тебя ничего не вливал.
– И повод какой отличный придумал. Извиниться ему, видите ли, захотелось. – У нее задрожали руки, и она со стуком опустила чашку на стол. – Знал, разумеется, что я возмущена, и решил проникнуть в мою постель с помощью шампанского.
– Ты сама решила заняться сексом, – напомнил ей Филипп. Он был оскорблен. – Я просто хотел побеседовать с тобой. И в пьяном виде ты оказалась гораздо разговорчивее, чем трезвая. Вот я и развязал тебе язык. – Он вовсе не считает себя виноватым. – Ты разговорилась.
– Развязал мне язык, – прошипела она, медленно поднимаясь на ноги.
– Я хотел знать, что ты за человек. Я имею на это право.
– Ты… ты заранее все обдумал. Решил, что явишься сюда и напоишь меня, чтобы влезть мне в душу.
– Ты мне небезразлична. – Он шагнул к ней, но она отшвырнула его руку.
– Не подходи. Я не настолько глупа, чтобы опять попасться на твои трюки.
– Ты мне небезразлична. И теперь я больше знаю о тебе, лучше тебя понимаю. Что же в этом плохого, Сибилл?
– Ты меня обманул.
– Может быть. – Он твердо взял ее за плечи, не позволяя ей вырваться. – Погоди, не дергайся. Ты росла в роскоши, получила хорошее воспитание, училась в элитных школах. Я рос в забвении и нищете. Тебя с детства окружали слуги, культурная среда. Моим окружением была улица. Ты презираешь меня за то, что до двенадцати лет я был беспризорником?
– Нет. При чем тут это?
– Меня тоже никто не любил, – продолжал Филипп. – До двенадцати лет. Так что мне знакомо и то и другое. Считаешь, я должен презирать тебя за то, что ты не знала любви близких?
– Я не намерена это обсуждать.
– Нет, так больше продолжаться не будет. Вот тебе мои чувства, Сибилл. – Он настойчиво прижался губами к ее губам, притянул к себе. – Может быть, я тоже не знаю, что с ними делать. Но они есть. Ты видела мои шрамы. Вот они, здесь. А теперь я увидел и твои.
Он вновь растревожил ее, лишил самообладания, пробудил желание. Положи она голову ему на плечо, он непременно обнял бы ее. Нужно только попросить. Но она не может.
– Я не нуждаюсь ни в чьей жалости.
– О, детка. – Он опять коснулся ее губ, на этот раз ласково. – Нуждаешься. И я восхищаюсь тобой, твоим мужеством. Ты не сломалась, не утратила свое «я», хотя к тому были все предпосылки.
– Вчера я выпила лишнего, – торопливо возразила Сибилл. – И потому изобразила своих родителей бесчувственными и неприятными людьми.
– Кто-нибудь из них хоть раз говорил, что любит тебя?
Сибилл вздохнула.
– В нашей семье не принято демонстрировать свои чувства. Не все семьи такие, как ваша. Не во всех семьях любовь и привязанность обязательно выражают словами и прикосновениями… – Она вдруг умолкла, услышав в своем голосе нотки панического оправдания. Что она защищает? – устало думала Сибилл. Кого? – Нет, родители никогда не говорили мне таких слов. И Глории тоже, насколько мне известно. Из чего любой приличный психотерапевт заключил бы, что дети в ответ на бездушную атмосферу чопорности и строгих запретов ударились в противоположные крайности. Глория пыталась добиться внимания вызывающим поведением, я – послушанием и похвальными достижениями. В представлении Глории секс ассоциировался с привязанностью и властью, и потому она воображала, будто ее желают и силой склоняют к близости авторитетные мужчины, включая ее приемного отца, а также отца родного. Я избегала сексуальной близости из страха быть отвергнутой и предпочла заняться изучением разных типов поведения, наблюдая за людьми со стороны, без риска для собственного душевного спокойствия. Я ясно выражаюсь?
– Вполне. Я бы сказал, что в данном случае ключевое слово «предпочтение». Она предпочла причинять людям страдания. А ты предпочла оградиться от страданий.
– Абсолютно верно.
– Но ты не сумела сохранить верность своему выбору. Рисковала душевным спокойствием, когда впустила в свою жизнь Сета. Рискуешь и сейчас, со мной. – Он коснулся ее щеки. – Я не хочу причинять тебе боль, Сибилл.
Этого уже не предотвратить, подумала она, но спорить не стала. Просто положила голову ему на плечо. И он обнял ее, не дожидаясь ее просьбы.
– Поживем – увидим, решила Сибилл.
ГЛАВА 20
«Страх, – писала Сибилл, – чувство, присущее всем людям. И мне, человеку, анализировать его так же сложно и трудно, как любое другое чувство, будь то любовь, ненависть, жадность или страсть. Эмоции, их причины и следствия, лежат вне моей компетенции. Я исследую модели поведения – узнаваемые формы человеческого подсознания, которые зачастую не имеют эмоциональных корней. Поведение столь же существенная категория, как и чувство, но оно легче поддается осмыслению.
Мне страшно.
Я одна в этой гостинице, взрослая женщина, умная, образованная, рассудительная, состоятельная. Тем не менее я боюсь снять трубку телефона на моем рабочем столе и позвонить матери.
Несколько дней назад я отказалась бы признать, что боюсь. Сочла бы, что мне просто не хочется. Возможно, решила бы, что я сознательно уклоняюсь от неприятного разговора. Несколько дней назад я стала бы убеждать себя, и убеждать настойчиво, что разговор с матерью по поводу Сета только внесет разлад в наши отношения и не даст никаких положительных результатов. А следовательно, звонить ей незачем.
Еще несколько дней назад я объяснила бы свои чувства к Сету стремлением исполнить свои моральный и семейный долг.
Несколько дней назад я отказалась бы признать и не признала бы, что завидую Куиннам, завидую непринужденности взаимоотношений, царящих в их шумной семье, где игнорируются порядок и дисциплина. Я согласилась бы, что стиль их поведения и оригинальная манера общения интересны, но никогда не признала бы, что тоже хочу вести себя подобным образом.
Разумеется, такая форма поведения мне недоступна. И я принимаю это как должное.
Еще несколько дней назад я пыталась отрицать, что испытываю к Филиппу глубокое сильное чувство. Любовь, говорила я себе, не зарождается так быстро, не развивается столь интенсивно. Это обычная симпатия, влечение, пусть даже похоть, но никак не любовь. Неприятный факт легче опровергнуть, чем честно признать. Я боюсь любви, боюсь того, что она требует взамен, отнимает. И еще больше я боюсь безответной любви.
И все же я вынуждена смириться с существующим положением вещей. Я в полной мере отдаю себе отчет в том, что моя связь с Филиппом не будет длиться вечно. Мы оба взрослые люди. Каждый сделал свой выбор, каждый нашел свой путь. У него своя жизнь, свои потребности, у меня – свои. Я могу только благодарить судьбу за то, что наши пути однажды пересеклись. Я узнала очень многое за время нашего непродолжительного знакомства. Прежде всего, я многое узнала о самой себе.
Такой, как раньше, я теперь уже никогда не буду. И не желаю быть.
Но чтобы закрепить в себе произошедшие изменения, утвердиться в собственных глазах, необходимо предпринять определенные действия.
Хорошо, что свои размышления я излагаю в письменном виде. Это помогает лучше разобраться в себе, даже если в моих рассуждениях нет логики и здравого смысла.
Только что из Балтимора позвонил Филипп. Голос у него был усталый, но взволнованный. Он встречался со своим адвокатом по вопросу выплаты страховки в связи со смертью его отца. Страховая компания на протяжении многих месяцев отказывалась удовлетворить их требования, проведя собственное расследование по факту гибели профессора Куинна и заявив, что тот покончил жизнь самоубийством. Братья Куинны упорно добивались справедливости, хотя сопряженные с этим материальные издержки не лучшим образом отразились на их финансовом положении, учитывая, что им теперь приходится обеспечивать Сета и развивать собственный бизнес.
Пожалуй, до сегодняшнего дня я не сознавала, сколь важна для них победа в борьбе со страховой компанией. И вовсе не из-за денег, как я первоначально предполагала. Они стремились смыть всякую тень позора с имени своего отца. Я не считаю, что самоубийство – это всегда проявление трусости. Некогда я тоже подумывала о самоубийстве. Написала прощальное письмо, приобрела необходимые таблетки. Но тогда мне едва исполнилось шестнадцать, я была юна и глупа. Естественно, я разорвала письмо, выбросила таблетки и рассталась с мыслью о самоубийстве.
Своим неблаговидным поступком я оскорбила бы родителей, поставила бы их в неудобное положение.
Горько звучит, правда? Я и не подозревала, что во мне скопилось столько злобы.
Однако, по мнению Куиннов, самоубийство – это акт малодушия. Они изначально даже мысли не допускали и другим запрещали думать, будто человек, которого они так сильно любили, способен на такой непростительно эгоистичный шаг. Теперь, похоже, они выиграли это сражение.
Страховая компания согласилась выплатить им денежную компенсацию. Филипп полагает, что решающую роль в этом сыграло мое заявление. Возможно, он прав. Куинны не приемлют компромиссов. Вероятно, они так запрограммированы генетически. Все или ничего, как выражается Филипп. Он и его адвокат убеждены, что в скором времени они получат «все». И я искренне рада за них.
Я не имела чести знать Реймонда и Стеллу Куиннов, но мне кажется, что, пообщавшись с их семьей, я теперь хорошо представляю, какие это были честные, благородные и великодушные люди. Профессор Куинн заслуживает покоя после смерти. Равно как и Сет заслуживает носить фамилию Куиннов и жить в семье, где его любят и о нем заботятся.
И в моих силах помочь ему. Я должна позвонить маме. Я должна настоять на своем. О да, у меня трясутся руки. Я ужасная трусиха. Нет, Сет назвал бы меня тряпкой. А это еще хуже.
Она вселяет в меня страх. И я открыто признаю это. Моя собственная мать пугает меня до смерти. И ведь она ни разу не подняла на меня руки, почти никогда не повышала голос, но всегда лепила из меня, что хотела. А я почти не сопротивлялась.
Мой отец? Он был слишком занят собственным престижем, чтобы заниматься дочерью.
О да, во мне скопилось много злости.
Я могу позвонить ей, могу использовать свой высокий статус, которого достигла по ее настоянию, чтобы добиться от нее желаемого. Я уважаемый ученый, в некотором смысле общественный деятель. Если я скажу матери, что воспользуюсь своим авторитетом и публично выступлю против нее в случае ее отказа направить письменное заявление адвокату Куиннов с подробным изложением обстоятельств рождения Глории и признанием того факта, что профессор Куинн несколько раз пытался связаться с ней, требуя подтвердить, что Глория его дочь, она возненавидит меня. Но подчинится.
Мне только нужно снять телефонную трубку. Ради Сета я сделаю то, в чем отказала ему много лет назад. Я могу сделать так, что у него будут дом и семья. Я могу навсегда избавить его от страха».
– Сукин сын. – Тыльной стороной ладони Филипп отер со лба пот. Из неглубокой, но безобразной царапины на его руке сочилась кровь. С идиотской улыбкой на лице он переводил взгляд с братьев на корпус судна, который они только что перевернули. – Здоровый ублюдок.
– Красавец. – Кэм повел ноющими плечами. Готовый корпус свидетельствовал не только о скором завершении работы над парусником. Готовый корпус символизировал успех. Судостроительная компания Куиннов вновь оказалась на высоте.
– Отличная фактура. – Этан провел мозолистой ладонью по обшивке. – Отличный силуэт.
– Как только я замечу в линиях корпуса намек на сексуальность, немедленно отправлюсь к своей жене, – решил Кэм. – Ладно, давайте отметим ватерлинию и снова за работу. Но, если хотите, можем немного полюбоваться.
– Вы проводите ватерлинию, – предложил Филипп, – а я пойду займусь бумагами. Пора потрясти немного твоего старого приятеля. Пусть раскошеливается. Его аванс был бы как нельзя кстати.
– Зарплату выписал? – осведомился Этан.
– Да.
– А себе?
– Мне не…
– Нужно, – закончил за него Кэм. – Хоть раз выпиши себе чек, черт побери. Купи своей сексуальной даме какую-нибудь безделушку. Или потрать на дорогое вино. Или в казино спусти, в конце концов. Но только выпиши себе зарплату за эту неделю. – Он вновь обратил взгляд на корпус. – Эта неделя особая.
– Пожалуй, – согласился Филипп.
– Страховая компания сдалась, – добавил Кэм. – Наша взяла.
– Народ уже запел по-другому. – Этан смахнул с обшивки мелкие опилки. – Те, кто поносил его почем зря. В этом мы тоже победили. И прежде всего, благодаря тебе, – сказал он, обращаясь к Филиппу.
– Просто я обстоятельный человек, не пренебрегаю деталями. Посади любого из вас беседовать с адвокатом… Ты, Этан, через пять минут от скуки стал бы клевать носом, а Кэм пустил бы в ход кулаки. Какие вы мне соперники?
– Может, мы тебе и не соперники, – Кэм широко улыбнулся ему, – зато выполняли за тебя почти всю настоящую работу, пока ты болтал по телефону, писал письма и отправлял факсы. Из тебя вышла бы отличная секретарша, даже без длинных ног и соблазнительной задницы.
– Есть кое-что и посексуальнее, чем ноги и задница, хотя моим можно только позавидовать.
– Неужели? Ну-ка давай посмотрим. – Кэм с молниеносной скоростью поднырнул под Филиппа и сбил его с ног. Тот уселся на свою «завидную задницу».
Глупыш, дремавший у груды досок, встрепенулся и бросился к ним.
– Черт! Совсем свихнулся! – расхохотался Филипп, от смеха не в силах высвободиться.
– Помоги-ка мне, Этан, – ухмыльнулся Кэм и смачно выругался, отгоняя Глупыша, облизывавшего ему лицо, затем оседлал Филиппа. Тот сопротивлялся, но без особого энтузиазма. – Ну иди же, – настаивал Кэм, когда Этан в ответ лишь мотнул головой. – Когда последний раз ты сдирал с кого-нибудь штаны?
– Да уж и не помню. – Этан задумался, а Филипп теперь стал отбиваться по-настоящему. – Может быть, младшему Кроуфорду во время мальчишника, который он устроил перед свадьбой.
– Так с тех пор десять лет прошло. – Кэм крякнул, с трудом удерживаясь на Филиппе, предпринявшем еще одну отчаянную попытку сбросить брата. – Иди помогай, а то он столько мяса нарастил за последние месяцы. И вдобавок злющий как черт.
– Ну что ж, тряхнем стариной. – Раззадорившись, Этан ловко увернулся от двух направленных в него пинков и цепко ухватился за пояс джинсов Филиппа.
– Прошу прошения, – промолвила Сибилл, входя в мастерскую, где стояла несусветная брань. Братья пригвоздили Филиппа к деревянному полу. Она затруднялась определить, что они пытались сделать.
– Привет. – Кэм, уклонившись от кулака Филиппа, метившего ему в челюсть, широко улыбнулся гостье. – Не желаешь помочь? Мы пытаемся снять с него портки. Он хвастался, что у него красивые ноги.
– Я… гм…
– Отпусти его, Кэм. Ты ее смущаешь.
– Черт побери, Этан, будто она его ног не видела. – Однако без помощи Этана, думал Кэм, он, пожалуй, не справится. Проще отпустить, хотя от драки он получил бы больше удовольствия. – Ладно, закончим потом.
– Мои братья забыли, что они уже вышли из школьного возраста. – Филипп встал, отряхивая джинсы, и, мстя за попранное чувство собственного достоинства, добавил: – Перевозбудились на радостях от того, что мы закончили корпус.
– О! – Сибилл посмотрела на строящийся парусник и вытаращила глаза. – Так он же почти готов!
– Ну не совсем, конечно. – Этан тоже обратил взор на корпус, рисуя в воображении готовое судно. – Нужно еще сделать палубу, рубку, мостик, подпалубные помещения. Заказчик пожелал, чтобы у него был здесь целый номер люкс.
– Пусть желает, лишь бы деньги платил. – Филипп подошел к Сибилл и провел рукой по ее волосам. – Извини, что не навестил тебя вчера. Поздно приехал.
– Ничего страшного. Я же знаю, что ты очень занят. Работа, встречи с адвокатом. – Она замялась. – Вообще-то у меня для вас кое-что есть. Возможно, это сразу решит обе проблемы. Вот…
Она извлекла из сумочки конверт.
– Это заявление моей мамы. Два экземпляра, оба заверены нотариусом. Она прислала их вчера вечером. Я не хотела ничего говорить заранее. Я ознакомилась с содержанием… Думаю, это пригодится.
– Что там? – требовательно спросил Кэм у Филиппа, быстро просматривавшего аккуратно отпечатанный на двух страницах текст заявления.
– Подтверждение, что Глория дочь нашего отца. Что он не знал о ее существовании и с декабря прошлого года по март нынешнего несколько раз пытался связаться с Барбарой Гриффин. Прилагается также письмо отца, отправленное ей в январе, в котором он сообщает о Сете и о договоренности с Глорией взять ее сына под свою опеку.
– Я прочла письмо вашего отца, – сказала Сибилл. – Наверное, этого делать не следовало, но я прочитала. Если он и сердился на мою мать, в словах его гнев не отразился. Он просто желал знать правду. Сету он собирался помочь в любом случае, но хотел, чтобы мальчик унаследовал его фамилию по праву рождения. Человек, столь обеспокоенный судьбой ребенка, вряд ли пошел бы на самоубийство. Слишком много он стремился дать. Мне очень жаль.
– «Ему необходимо дать возможность и право выбора…», – начал вслух читать Этан, когда Филипп передал ему письмо, затем прокашлялся и продолжал: – «Глории, если она действительно моя дочь, я не мог предоставить ни того, ни другого, а теперь ей уже поздно что-либо предлагать. Никакая помощь не пойдет ей на пользу. Но о Сете я позабочусь. И неважно, есть в нем моя кровь или нет, он теперь однозначно мой…» Очень на него похоже. Сет должен это прочитать.
