Текст книги "Политическая история брюк"

Автор книги: Кристин Бар

Политическая и вестиментарная свобода одеваться

Риск того, что «патриотическая» одежда станет обязательной для всех, таков, что 29 октября 1793 года (8 брюмера II года) в декрете, запрещающем женские клубы, уточнялось, что «ни один человек одного или другого пола не может заставить ни одного гражданина или гражданку одеваться определенным образом» и что «каждый свободен носить ту одежду или наряд своего пола, который ему подходит». Эта вестиментарная свобода была объявлена довольно запоздало, когда и женщины начали пользоваться собственными символами гражданственности: кокардой, колпаком и – почему бы и нет? – брюками… Она отчасти положила конец деспотической политике законов против роскоши, но приняла исключение из правил: каждому полу – свое место и определенную одежду. Таким образом, в рамках нового общественного тела, нового определения нации, мужчины добиваются признания естественного права на вестиментарную свободу. Но у них есть и политическая обязанность демонстрировать революционную символику: к примеру, все еще обязательно ношение кокарды. То есть мужское тело нагружено довольно ярким политическим смыслом. «Секуляризация законности», обозначившая переход от воли Бога или короля к национальному суверенитету, вызывает смену сакральных объектов. И хотя все тела теперь стали гражданскими, мужское тело все же обладает большей гражданственностью. Менее определенные женское и детское тела становятся носителями другой видимости, менее политической: естественности, невинности, добродетели, которую символизирует белый цвет, хорошо представленный в период праздников и в иконографии.

Как примирить принципиальные ограничения, накладываемые законами против роскоши, со стремлением республиканцев создать нового, возрожденного человека?

Само по себе внедрение однотипной одежды – это способ отвергнуть различия, унаследованные от монархии. Увлечение Античностью, которое будет длиться до конца Директории, – это попытка найти в греко-римских республиках это самое равенство, а также строгость, простоту и естественность.

Начинают носить тогу, хламиду, короткую тунику, открытую одежду с распущенными или отсутствующими завязками. Никаких брюк, но заметим, что античная одежда не обтягивает тело и дает полную свободу движениям. Источником этих костюмов служили театральные гардеробы, а актеры были как манекенщики. Это была мнимая Античность, особенно в том, что касалось костюмов: в постановке «Суда над Сократом» (Колло д’Эрбуа, 1790) греческие воины одеты в шаровары на турецкий манер. Для трагедии «Брут» Вольтера, которую ставили в течение всего революционного периода, эскизы для римских костюмов делал Давид, а актер Тальма появляется на сцене без штанов, в тоге^{78}. Из этого несложно представить себе вестиментарную «современность» homo novus.

Люди сопротивляются, находясь в плену своих предрассудков. Поэтому так велик интерес к начинаниям, рассчитанным на молодых: в проекте образования, предложенном Луи-Мишелем Лепельтье де Сен-Фаржо, который Робеспьер представил в Конвенте 13 июля 1793 года, предлагалось всех детей одевать одинаково. Кроме того, Народному и республиканскому обществу искусств было предложено «работать в направлении всеобщего возрождения за счет возрождения костюма». Предложения общества – «Размышления о преимуществах изменения французского костюма» – были представлены Конвенту 13 апреля 1794 года. На просьбу Комитета национального спасения «представить собственное видение средств улучшения нынешнего национального костюма и приспособления его к республиканским нравам» ответил и Давид лично, «официальный» художник. Его проект включал в себя обтягивающие брюки, которые следовало носить с туникой, ботинками, круглой шапочкой с султаном, очень широким ремнем, и свободную мантию. 24 мая 1794 года Давид представляет проект в виде гравюр по его рисункам, сделанных Виваном Деноном. Два его произведения будут испытаны на публике, скорее всего, тоже среди художников. Для центурионов Военной школы на Марсовом поле, где проводились педагогические и военные эксперименты, сделали униформу и распределили ее среди пяти сотен детей санкюлотов, учившихся в школе.

Впрочем, предложения внедрить гражданскую униформу и национальные костюмы с брюками не идут дальше стадии подготовки, если не считать тех четырех месяцев, когда воспитанники Марсовой школы носили выданную им одежду. Правительство не делает распоряжения о внедрении новой одежды, поскольку выполнить его было бы нереально с любой точки зрения (хотя бы по причине издержек и сопротивления населения). Вопрос о том, как далеко заходить в деле насильственного возрождения народа, разделяет революционеров на два лагеря: сторонники вмешательства хотят срочно возродить его здесь и сейчас, боясь возврата к прошлому, а либералы верят в потенциал естественного возрождения, заложенный в самом революционном процессе. Как бы то ни было, якобинцы проверяют, как далеко они могут зайти в своем вмешательстве. Эти предложения не пропадают втуне. Гравюры с эскизами Давида широко распространяются: в 1794 году их было напечатано около 50 тысяч^{79}.

После свержения Робеспьера обсуждение преимуществ новых костюмов продолжается. В течение лета 1794 года La Décade philosophique[10]10
  Периодическое издание, которое с 1794 года выпускал экономист Жан-Батист Сэй. (Прим. пер.)


[Закрыть] проявляет настойчивый интерес к униформе, простоте, естественности. Журнал говорит о мужской красоте, демонстрируя на иллюстрациях обнаженную мускулатуру рук. И по-прежнему сохраняется несимметричность интереса к одежде для разных полов: рекомендации мужчинам намного более развиты по сравнению с советами женщинам^{80}.

Мы уже неоднократно упоминали униформизацию гражданского костюма. Что в нем есть от военной униформы? Разве униформа – не самая подходящая для этого революционного момента модель одежды? К такому выводу приходишь при чтении Даниэля Роша и Ричарда Ригли. Начиная с эпохи Людовика XIV офицеры и солдаты одеваются более-менее одинаково, хотя различия в качестве ткани, знаках различия на галунах и погонах сохраняют иерархию видимой. В то же время продолжают существовать элитные войска, которые гордятся своей исключительностью, проявляющейся в одежде. Можно вспомнить, например, яркий облик гусар с их киверами, усами, сапогами из мягкой кожи и «венгерскими кюлотами, длинными как брюки»^{81}.

Функции «одевания в униформу» многочисленны: более эффективно вести бой, отличая своих от противника, распознавать представителей разных армий, привлекать рекрутов, одевать тело и держать его прямо, обеспечивать гигиену, улучшать состояние здоровья, отличать гражданского от военного (тоже подверженного моде), повышать престиж парадов. Униформа должна придавать форму телу и духу, способствуя слиянию индивида с определенной социальной ролью, особенно подчеркивая, что он вынужден играть, поскольку речь идет об осуществлении законной жестокости, являющейся продолжением политической власти^{82}. Как и о брюках, об униформе говорят, что она проста и функциональна. Но от принципов до реальной жизни далеко, и последняя порой бывает жалкой или более сложной, чем предполагает теория.

Начиная с 1789 года военная одежда пользуется бешеной популярностью. По данным Le Cabinet des modes, «военная одежда – это слишком новая вещь…, чтобы она сама по себе не стала объектом моды. Поэтому наша молодежь с ней практически не расстается; как не расстается она и с ружьями, парадами и учениями… Надо верить достоинству француза; он будет часто и с удовольствием надевать одежду, которая будет напоминать о том, как он завоевал свою свободу»^{83}. Отсюда рождается идея, что следует положить конец анархии, позволяющей кому угодно носить униформу, изменяя ее по своей прихоти. Это произойдет в 1791 году.

Во времена Революции солдаты перейдут с белого – королевского цвета, символа справедливости и вечности, – на синий. Гражданское ополчение, Национальная гвардия, созданная в 1789 году, носит синие куртки и белые панталоны (декрет от 23 июля 1790 года). 14 октября 1791 года униформу гвардии начнет носить и регулярная армия. Объединение двух армий («васильков» и «белозадых»), случившееся в феврале 1793 года, должно произойти в том числе и с помощью введения единой униформы. Результат, безусловно, не совсем соответствует ожиданиям: старая униформа и старые знаки различия сохраняются, а униформа сама по себе становится престижной, вызывая зависть у гражданских лиц, причем обоих полов. Цвет нередко символизирует момент трансформации (как в противостоянии «белых» и «синих» на западе Франции). Распространение брюк во всем обществе – за счет привлечения все большего числа мужчин к внешним и внутренним сражениям – важный факт, который придает этому предмету одежды дополнительное значение – мужества военной профессии и геройской славы на поле сражения. Что касается стремления к униформизации, которая коснулась прежде всего армии, то оно будет иметь важные последствия для гражданского общества. Понятие гражданина-солдата конкретизируется в одежде. К примеру, Жан-Франсуа Барийон, 1 июня 1793 года представляя собственный проект конституции, выступает за униформу для детей, «солдат родины», и даже придумывает национальный костюм – небесно-голубого и зеленого цветов, чтобы избежать королевских цветов – синего и белого, которые напоминают о первой фазе Революции^{84}. Яркие цвета запрещены – представить розовую форму солдат принца де Линя теперь невозможно.

Кюлоты или брюки?
От Термидора до Империи

Термидор уничтожил одежду санкюлотов, но не брюки. Хотя, если верить песенке под названием «Совет санкюлотам», брюки по-прежнему вызывают споры:

 
Одевайся, французский народ!
Не поддавайтесь излишествам
Наших ложных патриотов.
Не думайте, что ходить голыми —
Это доказательство добродетели.
Надевайте свои кюлоты.
Умейте отличить хорошего человека
От лентяя и бездельника
И ложных патриотов!
Честный и трудолюбивый народ,
Не одевайся как голодранцы;
Надевай снова свои кюлоты^{85}.
 

Брюки не покидают политическую повестку дня. Journal des dames, посвященный моде, с иронией докладывает, что Совет пятисот[11]11
  Нижняя палата французского законодательного собрания в 1795–1799 годах. (Прим. пер.)


[Закрыть] 19 мая 1797 года провел «крайне важную дискуссию»^{86} о том, что должны носить представители французского народа – кюлоты или брюки, сюртуки или карманьолы, стрижку под Марата или под Моисея. Директория придумывает официальные костюмы для представителей политической власти. По мнению некоторых, в результате отмены вестиментарных различий в 1789 году образовалась пустота, вредящая достоинствам дебатов, целостности и внятности представления государства. Поэтому членам Директории предписали носить синий фрак-мантию, тунику и белые брюки. А депутатам следовало носить красную мантию, синий фрак, трехцветный шарф и трехцветный же султан. Соблюдать такую строгую одежную форму еще сложнее, чем следовать вестиментарному коду для судей и администраторов, которые должны одеваться в черное. Даже художники из Французской академии в Риме[12]12
  Академия художеств, основанная в Риме в 1666 году указом французского короля Людовика XIV. (Прим. пер.)


[Закрыть] требуют себе официальный костюм, состоящий из «французского фрака синего национального цвета» с подкладкой из вышитого бархата, жилета, брюк из «казимира канареечного цвета» с разрезом для пуговицы в венгерском стиле и тесьмой небесно-голубого цвета, ботинками с небольшой шишечкой на конце шнуровки и круглой шляпой с шелковым шнуром^{87}.

Закон, принятый 24 декабря 1799 года, определяет гражданскую униформу консулов, министров и государственных советников, их курьеров и секретарей. Консулы должны носить белые брюки, вышитые золотом, и короткие черные сапоги. Другие декреты и постановления предписывают носить определенные костюмы префектам и офицерам полиции, чиновникам, советникам префектур, мэрам и их заместителям, секретарям муниципалитетов, судебным служащим, преподавателям университета, школ, лицеев, коллежей, сотрудникам таможен, лесничеств, налоговых органов, государственного учета исполнения бюджета, конной почты, присяжным оценщикам, руководителям торговых компаний во французских владениях в Индии, морякам и членам Института Франции^{88}. В этом способе различения функций и званий есть что-то военное.

Такое стремление все упорядочить контрастирует с фейерверком вестиментарной дерзости, оживившей конец столетия. Своим роскошным и невероятным стилем публику шокируют мюскадены^{89}, сначала прекрасные, а затем и вовсе невероятные. Они носят кюлоты с клапаном спереди или обтягивающие брюки, заправленные в сапоги. Их англомания проявляется в ношении редингота (от riding coat), фрака и сапог. Фактически это символ контрреволюции; на улицах происходят столкновения между республиканцами и монархистами – между кокардами и черными фраками. С помощью некоторых деталей одежды можно выражать сочувствие монархии: таким четким сигналом служат, например, 17 пуговиц на рединготе (в честь Людовика XVII) и белый цвет. Возможно и второе прочтение: эксцентричность золотой молодежи можно воспринимать и как радость, которую эти молодые мужчины испытывают в связи с возможностью вновь одеваться как угодно и по моде после десятилетия вестиментар-ной цензуры.

Одновременно с превращением Бонапарта в Наполеона происходит переход от брюк к кюлотам. Эта вестиментарная эволюция напрямую связана с возрастающим влиянием будущего императора, но хочется обратить внимание и на политическую подоплеку трансформации. Начиная с 1802 года происходит изменение гражданского костюма по образцу тех, что носили в Версале при Людовике XVI и назывались «французский костюм». Превознося новый порядок, заимствуют старорежимную роскошь. Придворный костюм возвращается с провозглашением империи. Декрет от 18 июля 1804 года кодифицирует одежду сотрудников аппарата императора, императрицы, принцев, высокопоставленных сановников империи, министров, членов четырех ассамблей (сената, государственного совета, трибунала, законодательного корпуса), а также председателей избирательных коллегий, округов и кантональных ассамблей. Независимо от того, идет ли речь о парадной или повседневной одежде, белые кюлоты, вышитые золотом, совершенно обязательны. Требования престижа исключают брюки, считающиеся слишком плебейскими^{90}. Наполеону удается восстановить роскошный двор. Он хочет поддержать национальную индустрию роскоши, пострадавшую из-за исчезновения крупных клиентов: это соблазнительный и привлекающий многих аргумент. Начавшаяся в результате гонка тщеславия демонстрирует эффективность его вестимен-тарной политики.

Фактически на уровне состоятельного класса кюлоты сосуществуют с брюками. В отличие от народных брюк или брюк пехотинцев, «элегантные» панталоны довольно сильно облегают тело, у них появляется «аристократическая», изысканная коннотация обтягивающей одежды. Что касается цвета, то наибольшее распространение получают черный и коричневый цвета вопреки революционной моде, благоволившей светлым тонам. Появляется ряд модных моделей брюк для мужчин. Так, в 1799 году веймарский Journal des Luxus und der Moden предлагает своим читателям этот все еще непривычный предмет одежды. На опубликованной в издании гравюре изображены вполне обтягивающие брюки, заправленные в небольшие сапоги^{91}. В целом с распространением брюк мужской силуэт мало меняется, поскольку их носят вместе с сапогами, которые, как и кюлоты, делят ноги на две части. Поэтому рассматривать гравюры и картины того времени в поисках обтягивающих брюк приходится весьма внимательно. В Англии и Америке эта мужская одежда также меняется: здесь берут на вооружение французские брюки. Обычно эта одежда, шитая из сукна на заказ у портных, создавала четкий силуэт, особенно если она была обтягивающей и у нее были штрипки.

Также никуда не девается любовь к униформе. Империя обожает ее и использует для того, чтобы отличать государственных мужей от обычных людей. После вспышки эксцентричности Директории в рамках беспрецедентной милитаризации в мужской одежде происходит определенное упорядочивание. В 1798 году была введена воинская повинность для всех классов. Коллективное обнажение перед членами призывного совета станет важным ритуалом в истории мужчин. Как подчеркивает историк Линн Хант, он «стирает любой отсыл к социальным различиям того времени». Благодаря «изобретению порнографии», которое Хант относит к этой эпохе, появилась также идея того, что «все тела похожи»^{92}. Мужская мода вдохновляется имитацией военного костюма (золотые и зеленые цвета). Государство больше не испытывает угрызений совести, осуществляя контроль над внешним видом граждан. Ему удается «бесспорно изменить моду, зафиксировав границы и правила»^{93}. В основном это касается мужчин, просто потому что их политическое значение бесконечно больше, чем женское. Результатом становится более однотипная манера одеваться и тенденция скрывать социальные различия. Поэтому попытки нарушить мужскую вестиментарную норму стоят дорого: экстравагантность и изысканность теперь намекают на дореволюционный период, а также на орнаментальную женственность.

Изменение военного костюма, централизация власти и колебания моды крайне важны для всего государства, поскольку они будут способствовать распространению, хотя и не обязательному для всех, брюк. Самый известный пример этого процесса – Бретань, где мужчины по-прежнему будут носить широкие кюлоты, bragou braz, близкие галльским брэ^{94}. Эта одежда, которая к тому времени еще не стала частью фольклора, уже представляет определенную местность и определенный класс. В глазах посторонних бретонские кюлоты – немного странный архаизм, к которому, впрочем, относятся терпимо, как и к эндемичным вестиментарным обычаям на завоеванных Францией заморских территориях.

«Произвела ли Революция революцию в одежде?» – задается вопросом Даниэль Рош^{95}, специалист в области истории дореволюционной Франции, и дает отрицательный ответ. Предпочитая опираться на проверенные понятия, он подвергает сомнению определение «дореволюционного вестиментарного режима»^{96}, чтобы подчеркнуть те изменения, которые основаны не столько на стремлении к равенству и свободе, сколько на начавшем проявляться с XVIII века желании простоты и удобства одежды, а также на экономическом факторе, то есть на требованиях моды и потребительском спросе.

Но есть и другая точка зрения на Революцию – политическая. Мы уходим от общего взгляда на историю одежды, которая вполне законно уделяет внимание прежде всего тому, что носили в то или иное время, но избегает иконографических ловушек эпохи Революции, которые переоценивают политический образ и идеологическое значение того или иного костюма.

Появление брюк и рост их значения – это событие, безусловно, имеющее краткосрочное значение в рамках революционного кризиса, но его последствия ощущаются и по сей день… Костюм и образ санкюлота по праву остаются в памяти республиканцев и рабочих – ведь они символизируют переход от одного мира к другому, от одной системы ценностей к другой. Распространение одного предмета одежды – в данном случае брюк – по социальной лестнице снизу вверх – само по себе достаточно редкое событие, и уже поэтому не стоит пренебрегать его символическим содержанием. Увеличение роли военной и гражданской униформ идет в русле унификации мужского костюма, и итогом этого процесса становится появление брюк. Мы не пытаемся здесь защищать идею о том, что существует прямая наследственная связь между брюками санкюлотов и брюками буржуа XIX века, поскольку в конце XVIII и начале XIX века существовали другие брюки (военные, рабочие, обтягивающие «английские», которые носили вместе с сапогами, конные). Но только брюки санкюлотов стали долговременным политическим символом.

Удивительно, что эта одежда занимает столь скромное место в историографии данного периода, несмотря на качество работ об изменении одежды и моды. Очевидным образом особое внимание уделяется кокарде, мантии и униформе. Как объяснить это отсутствие интереса, столь сильно контрастирующее с идеологическим значением термина «санкюлот»? Мы уже убедились, что заниматься исследованием в этой области весьма непросто, но историки – люди, привыкшие работать с хрупкими, разрозненными, неполными и необъективными источниками… Нельзя говорить и об отсутствии интереса к народной культуре, в которой брюки зародились, поскольку ученые уже давно ее не игнорируют. Стоит ли вообще искать виновных в том, что наш предмет стал настолько повседневным, что приходится предпринимать определенные усилия, чтобы посмотреть на него с неожиданной точки зрения, вернуть ему экзотичность и удивиться тем жизням, которые он прожил одну за другой? Или дело в том, что мы неосознанно испытываем отторжение по отношению к предмету одежды, связанному с телесным низом и самыми «животными» функциями человеческого тела (вспомним контрреволюционные карикатуры, в которых подчеркивалась разнузданная сексуальность и скатологические мотивы)? Ведь наиболее важные знаки отличия находятся в верхней части тела, в частности на уровне головы или головного убора. Наконец, последняя гипотеза: не вызывали ли обладатели пик отвращения к их политическим взглядам у тех, кто считал их слишком экзальтированными, одетыми в подчеркнуто плохую одежду и прибегающими к довольно дешевым средствам? Но не слишком ли недооценивается политическое и символическое творчество санкюлотов, как об этом свидетельствуют образы, созданные в период террора? Не оказывается ли оно в невыгодном положении только потому, что происходит из народа и там и остается во времена Революции? Ведь теноры Революции не следуют моде «из низов».

Брюки усиливают разницу между мужским и женским. Если они не слишком обтягивают тело, то скрывают ноги и лишают сильный пол утонченного орнаментализма, цветового разнообразия, дорогих тканей. Начиная с 1790-х годов модные журналы фиксируют явление, которое в 1933 году Джон Карл Флюгель в своей работе о психологии одежды окрестит «великим мужским отказом». На смену все упрощающейся мужской моде приходит мода женская, бесконечно разнообразная и постоянно обновляющаяся. Теперь мужчины лишены роскошного убранства и утонченности туалета, имеющих привкус Старого порядка. В каком-то смысле, чтобы вступить в демократическую эру, они совершают эстетическую и нарциссическую жертву. Флюгель характеризует новый мужской костюм, который в XIX веке получит название буржуазного, как упрощенную одежду (которая отвечает «народным и общедоступным критериям» и «придает респектабельность идее труда»^{97}). К этой теме мы еще вернемся, но сначала давайте постараемся ответить на вопрос, почему подобной революции не произошло в женской одежде.