Текст книги "Разрушенные (ЛП)"
Автор книги: Кристи Бромберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)
ГЛАВА 31
В голове туман и я очень устала. Мне хочется просто снова погрузиться в это тепло. Ах, в нем так приятно.
И тут до меня доходит. Кровь, головокружение, боль, прямоугольные плитки на потолке, когда каталка проносится по коридору, предвещающие очередные слова доктора, которые я никогда не ожидала услышать снова. Открываю глаза, надеясь оказаться дома и надеясь, что это всего лишь дурной сон, но потом вижу аппаратуру и чувствую холод от капельницы. Чувствую боль в животе и засохшие соленые следы там, где на щеках остались дорожки от слез.
Слез, которые полились, когда я услышала слова, подтверждающие то, что я уже и так знала. И хотя я почувствовала, что новая жизнь меня покинула, подтверждение от доктора все равно было душераздирающим. Я кричала и неистовствовала, говорила ей, что она ошибается – ошибается – потому что, хоть она и вернула мое тело к жизни, ее слова остановили мое сердце. А потом чьи-то руки удерживали меня, пока я боролась с реальностью, болью, опустошением, пока игла капельницы не вонзилась в кожу и меня снова не поглотила тьма.
Держу глаза закрытыми, пытаясь почувствовать пустоту, эхом отдающуюся внутри меня, пытаясь пробиться сквозь туман неверия, бесконечного горя, которое я даже не могу осознать. Пытаюсь заглушить воображаемые крики, которые я слышу сейчас, но не слышала прошлой ночью, когда умирал мой ребенок.
По щеке бежит слеза. Я так потерялась в шквале чувств, поэтому сосредотачиваюсь на каждом из них по-отдельности, пока они медленно затухают, потому что я чувствую то же самое.
Одиночество. Увядание. Побег без всякой определенности, кроме неизвестности.
– И она вернулась к нам, – произносит голос справа от меня, и я смотрю на леди в белом халате с добрыми глазами – ту самую леди, сообщившую мне новость. – Вы были без сознания какое-то время.
Выдавливаю слабую улыбку, извиняясь за свою реакцию, потому что единственного человека, которого бы мне хотелось видеть, единственного человека, который мне нужен больше, чем кто-либо, здесь нет.
И я опустошена.
Знает ли он о жизни, которую мы создали? Частичке его, частичке меня. Он не мог справиться с этим и поэтому ушел? Меня начинает душить паника. Слезы текут по щекам, качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Как это возможно, что Бог оказался так жесток, сотворив такое со мной дважды в моей жизни – позволил потерять ребенка и любимого мужчину?
Я не смогу этого вынести. Не смогу вынести этого снова.
Слова продолжают проноситься в моей голове, скальпель горя режет глубже, вонзается сильнее, пытаюсь почувствовать хоть что-то, кроме бесконечной боли, несравненной пустоты, владеющей каждой частью меня. Хватаюсь за все, за что могу ухватиться, кроме острых лезвий горя.
– Знаю, милая, – говорит она, поглаживая мою руку. – Мне очень жаль. – Пытаюсь контролировать свои эмоции по поводу ребенка и Колтона – двух вещей, которых я не могу контролировать – и двух вещей, которые я теперь знаю, что потеряла. Грудь болит, когда я делаю вдох, который не удается сделать достаточно быстро. Пытаюсь проглотить эмоции, удерживающие воздух в заложниках. А потом думаю: будет легче, если я задохнусь. Тогда я смогу ускользнуть, спрятаться под покровом темноты и вновь онеметь. Вновь обрести надежду. Что я согнута, а не сломлена.
– Райли? – этой вопросительной интонацией она спрашивает все ли со мной в порядке, или же я собираюсь сойти с ума, как тогда, когда она рассказала мне о выкидыше.
Но я лишь качаю головой, потому что мне нечего сказать. Сосредотачиваюсь на своих руках, сложенных на коленях, и пытаюсь взять себя в руки, пытаюсь снова привыкнуть к одиночеству, к пустоте.
Когда я наконец немного успокаиваюсь, она улыбается.
– Я доктор Эндрюс. Я уже говорила вам об этом, но вы, вероятно, не помните. Как вы себя чувствуете?
Пожимаю плечами, дискомфорт в моем пустом чреве не сравнится с глубиной боли в моем сердце.
– Уверена, у вас есть вопросы, можем начать или вы сперва хотите подождать, пока вернется Колтон?
Он не бросил меня? Хватаю ртом воздух, комок в горле исчезает, и я могу выдохнуть, ее слова помогают частице надреза, сделанного скальпелем, болеть немного меньше. Она лишь наклоняет голову и с грустью смотрит на меня, а я чувствую, что она о чем-то говорит мне, не произнося ни слова. Но о чем? О реакции Колтона на известие? Я так боюсь встретиться с ним лицом к лицу, говорить с ним об этом после того, как знаю, какова была его реакция на взрыв от бомбы Тони, но в то же время по мне проносится вспышка облегчения от того, что он все еще здесь.
– Он здесь? – спрашиваю я едва слышно.
– Он только что вышел, впервые с тех пор, как вы здесь, – объясняет она, чувствуя мои страхи. – Он был вне себя, и его отец, наконец, смог заставить его на минуту пойти размять ноги.
Эти слова наполняют меня таким чувством облегчения, по рукам пробегает дрожь, когда я понимаю, что он не оставил меня. Не бросил меня. Глупо даже думать, что он это сделает, но в последнее время на нас столько всего свалилось, а у каждого человека есть свой предел.
А мой наступил давно.
Я наконец-то обретаю голос и смотрю ей в глаза.
– Теперь все в порядке. – У меня так много вопросов, требующих объяснений. Так много ответов, которых, боюсь, Колтон не захочет выслушать. – Я все еще пытаюсь все осознать. – Сглатываю и снова сдерживаю слезы. – Что..
– …случилось? – заканчивает она за меня, когда я замолкаю.
– Мне сказали, что я никогда не смогу забеременеть, что шрам был настолько… – я так потрясена, душевно и физически, что не могу закончить свои мысли. Они поразили мой мозг, как шквальный огонь, поэтому я не могу сосредоточиться на чем-то одном больше, чем на несколько минут.
– Во-первых, позвольте мне сказать, что я поговорила с вашим акушером и просмотрела вашу историю болезни, и да, вероятность того, что вы сможете выносить плод, даже зачать, была крайне мала. – Она пожимает плечами. – Но иногда человеческое тело бывает стойким… чудеса случаются, природа побеждает.
Я слабо улыбаюсь, хотя знаю, улыбка не касается глаз. Как я могла вынашивать жизнь – своего ребенка, частичку Колтона – и не знать об этом? Не чувствовать этого?
– Как я могла не знать? Я имею в виду, на каком я была сроке? Почему случился выкидыш? Была ли это моя вина, я что-то сделала, или ребенок – мой ребенок – все равно не дожил бы до конца срока? – вопросы сыплются один за другим, слезы текут по моему лицу, потому что сейчас я плачу из-за чувства вины по поводу выкидыша. Она терпеливо выслушивает все мои вопросы, и ее глаза светятся состраданием. – Это единичный случай, или есть вероятность, что подобное может случиться снова? Я просто потрясена, – признаюсь я, мое дыхание прерывается. – И я не знаю… просто не знаю, чему верить. У меня голова идет кругом…
– Это понятно, Райли. Вы через многое прошли, – говорит она, сдвигаясь, и когда она это делает, там, прислонившись к дверному косяку, засунув руки в карманы, стоит он, его футболка в пятнах крови – моей, ребенка… крови нашего ребенка – и если я думала, что шлюзы прорвало раньше, при виде его их срывает напрочь.
В одно мгновение он оказывается рядом со мной, его лицо искажено болью, а глаза – борьбой непостижимых эмоций. Он протягивает руку, чтобы утешить меня, и колеблется, когда видит, как мой взгляд скользит вниз и сквозь слезы фокусируется на пятнах на его футболке. В мгновение ока он снимает куртку и футболку через голову, бросает их в кресло, обнимает меня и притягивает к себе.
И сейчас начинаются безобразные слезы. Громкие, прерывистые рыдания сотрясают мое тело, он обнимает меня – совершенно не зная, что сделать, чтобы мне стало лучше – и позволяет плакать. Его руки двигаются вверх и вниз по моей спине, приглушенным голосом он шепчет слова, которые на самом деле не проникают сквозь туман горького неверия.
И я чувствую столько всего сразу, что не могу выбрать что-то одно, чтобы за это удержаться. Я смущена, напугана, подавлена, опустошена, шокирована, я в безопасности, и мне кажется, что многое изменилось навсегда.
Для меня.
Между нами.
Надежды, мечты, желания были оторваны от меня и предопределены судьбой, в которой я никогда не имела права голоса. И слезы продолжают литься, когда я понимаю, что я снова потеряла. Надежды, оказавшиеся возможностью, которые я никогда не ожидала, что смогу вернуться.
И все это время Колтон осыпает мое заплаканное лицо поцелуями, снова и снова, пытаясь заменить боль состраданием, горе любовью. Он отстраняется, и его глаза сливаются с моими. Мы сидим так с минуту, глаза говорят так много, а губы не произносят ни слова. Но хуже всего то, что, кроме абсолютного облегчения, я не могу прочитать больше ничего из того, что он мне говорит.
Единственное, в чем я уверена, так это в том, что он такой же потерянный и сбитый с толку, как и я, но в глубине души я боюсь, что он испытывает эти чувства по совершенно противоположной причине.
– Эй, – тихо говорит он, и легкая улыбка появляется в уголках его губ. Чувствую, как его руки слегка дрожат. – Ты напугала меня до смерти, Райлс.
– Прости. Ты в порядке? – мой голос звучит сонно, вяло.
Колтон опускает глаза и качает головой, натянуто смеясь.
– Ты лежишь на больничной койке и спрашиваешь все ли со мной в порядке? – когда он поднимает глаза, я вижу, что в них стоят слезы. – Райли, я… – он замолкает и прерывисто выдыхает.
И прежде чем он успевает что-то сказать, раздается стук в дверь. Доктор Эндрюс спрашивает, можно ли ей вернуться. Никто из нас даже не понял, что она ушла, потому что мы были так поглощены друг другом.
– Вы готовы к ответам?
Киваю ей, колеблясь и все же желая знать. Колтон на мгновение отпускает меня – потеря его прикосновения пугает меня. Он берет меня за руку, а врач возвращается к кровати и вздыхает.
– Что же, к сожалению, я не могу сказать вам ничего конкретного, потому что мы столкнулись только с последствиями произошедшего, пытаясь собрать все воедино. Теперь, когда вы, более менее, пришли в себя, чем когда мы впервые встретились, не могли бы вы рассказать мне, что помните?
У меня такое чувство, будто я плыву под водой, но я перебираю в памяти все, что помню, вплоть до того, как осела на пол ванной, а потом темнота, пока не оказываюсь здесь. Она кивает и делает какие-то пометки на своем iPad.
– Вам очень повезло, что Колтон вас нашел. Вы потеряли много крови и к тому времени, как попали к нам, у вас начался гиповолемический шок.
У меня так много вопросов, которые я хочу ей задать… так много неизвестных, которые мой разум все еще осмысливает. Бросаю взгляд на Колтона и из-за того, через что мы прошли по вине Тони, не решаюсь задать вопрос, на который хочу больше всего получить ответ. Поэтому выбираю другой, который не дает мне покоя.
– На каком я была сроке? – мой голос слабый, и Колтон крепко сжимает мою руку. Мысль о том, что я когда-нибудь смогу снова задать этот вопрос, поражает меня до глубины души. Я вынашивала ребенка. Ребенка. Мой подбородок дрожит, я отчаянно пытаюсь снова не заплакать.
– Мы предполагаем, от двенадцати до четырнадцати недель, – говорит она, и я зажмуриваюсь, пытаясь понять, что она сказала. Пальцы Колтона сжимают мои, и я слышу его сдержанный, но неровный вздох. Она ждет, пока все устаканится, прежде чем продолжить. – Из того, что мы можем сказать, у вас случился либо разрыв плаценты, либо полное предлежание в месте, где лопнули сосуды.
– И что это значит?
– К тому времени, как вас госпитализировали, кровотечение было настолько сильным и продолжительным, что мы можем только догадываться о причине. Мы предполагаем, что это было предлежание, потому что мы редко наблюдаем разрыв на таких ранних сроках беременности, если не было какой-то сильной травмы живота и…
Она продолжает говорить, но я не слышу больше ни слова, и Колтон тоже, потому что в одно мгновение он вскакивает с кровати, начинает ходить туда-сюда, тело трепещет от негативной энергии, а на лице застыла злость.
И мне намного легче сосредоточиться на нем и взрыве эмоций на его лице, чем на моих собственных. Мой ошеломленный мозг думает, что, если будет смотреть на него, то мне не придется взглянуть в лицо тому, что я чувствую. Мне не нужно задаваться вопросом, не слишком ли сильно я напирала на отца Зандера, и не из-за меня ли все это произошло.
Доктор Эндрюс с беспокойством в глазах смотрит на него, потом снова на меня, пока я рассказываю о событиях дня. Каждый раз, когда я упоминаю, что отец Зандера бил меня, я физически вижу, как растет волнение Колтона. Не знаю, как это отражается на Колтоне, не знаю, где именно витают его мысли и сколько еще он сможет вынести, и я много чего боюсь, потому что знаю, что чувствую.
– Это вполне могло стать причиной – спусковым крючком всего – что привело к выкидышу, – говорит она через несколько секунд.
Зажмуриваюсь на мгновение и заставляю себя проглотить комок в горле, в то время как Колтон бормочет себе под нос проклятия, он все еще беспокойно мечется, сжав кулаки. И я изучаю его, пытаясь прочесть эмоции, мелькающие в его глазах, прежде чем он останавливается и смотрит на меня.
– Мне нужна чертова минута, – говорит он, прежде чем развернуться и выскочить за дверь.
Слезы возвращаются, и я понимаю, что нахожусь в эмоциональном смятении, понимаю, что не могу мыслить ясно, в голове мелькает мысль, что Колтон злится на меня из-за беременности, а не из-за потери нашего ребенка. Я тут же отбрасываю эту мысль – ненавижу себя за то, что вообще об этом подумала – но судя по событиям последних нескольких недель и тому, через что мы прошли, я ничего не могу с собой поделать. А потом эта мысль приводит к тому, что столько всего вышло из-под контроля, и мне приходится уговаривать себя взять себя в руки. Что я не безразлична Колтону, что он не бросит меня из-за чего-то подобного. Заставляю себя сосредоточиться на ответах, а не на неизвестности.
И без задней мысли с моего языка срывается следующий вопрос и повисает в воздухе, до сих пор вибрирующем от гнева Колтона.
– Возможно ли… смогу ли я снова забеременеть? Смогу ли выносить ребенка?
Она смотрит на меня с сочувствием на стоическом лице, с губ слетает вздох, в глазах стоят слезы.
– Возможно? – повторяет она это слово и на мгновение закрывает глаза, покачивая головой из стороны в сторону. Она протягивает руки, берет мои ладони в свои и просто смотрит на меня. – То, что произошло не должно было быть возможно, Райли. – Ее голос срывается, очевидно, на нее влияют мое горе и неверие.
– Надеюсь, судьба не будет настолько жестока, чтобы сделать это с вами дважды и не дать другого шанса. – Она быстро смахивает падающую слезу и всхлипывает. – Иногда надежда – самое сильное лекарство.
* * *
Чувствую его еще до того, как открываю глаза, знаю, он сидит рядом со мной. Мужчина, который никого не ждет, терпеливо ждет меня. Мое тело тихо вздыхает от этой мысли, а затем сердце сжимается при мысли о маленьком мальчике, навсегда для меня потерянном – темные волосы, зеленые глаза, веснушчатый нос, озорная улыбка – и когда я открываю глаза, те же самые глаза, которые рисовало мне воображение, встречаются с моими.
Но его глаза усталые, измученные и озабоченные. Он наклоняется вперед и берет меня за руку.
– Привет, – хриплю я, ерзая от дискомфорта в животе.
– Привет, – тихо говорит он, пододвигаясь на край стула, и я замечаю, что его футболка сменилась больничным халатом. – Как ты себя чувствуешь? – Он прижимается поцелуем к моей руке, и я снова плачу. – Нет. – Он встает и садится на край моей кровати. – Пожалуйста, детка, не плачь, – говорит он, прижимая меня к груди и обнимая.
Качаю головой, чувствуя, как меня охватывает бешеная гонка эмоциональных перепадов. Опустошенная потерей ребенка – шанса, которого я, возможно, никогда не получу снова, несмотря на то, что вся эта ситуация представляла собой хоть какую-то возможность – и в то же время чувствую вину, облегчение, потому что, если бы я была беременна, куда бы это завело нас с Колтоном?
– Я в порядке, – говорю я ему, прижимаясь поцелуем к нижней части его подбородка, черпая силу из ровного пульса, бьющегося под моими губами, прежде чем откинуться на подушки, чтобы посмотреть на него. Сдуваю волосы с лица, не желая пользоваться рукой и разрывать наш контакт.
От эмоций его взгляд такой напряженный, челюсти стиснуты, губы поджаты, я смотрю на наши соединенные руки, чтобы мысленно подготовиться к тому, что мне нужно ему сказать, но боюсь его ответов. Делаю глубокий вдох и начинаю.
– Нам нужно поговорить об этом. – Мой голос едва слышен, поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.
Он качает головой – верный признак отрицания, готового сорваться с его губ.
– Нет. – Он сжимает мою руку. – Единственное, что имеет значение – это то, что ты в порядке.
– Колтон… – произношу лишь его имя, но знаю, он слышит мою мольбу.
– Нет, Рай! – он встает с кровати и вышагивает по небольшому пространству рядом, заставляя меня вспомнить о нем, переполненном чувством вины, вчера на обочине автострады. Это было только вчера? Чувство, что с тех пор прошла целая жизнь. – Ты что, не понимаешь? – кричит он на меня, заставляя съежиться от ярости в его голосе. – Я нашел тебя, – говорит он, опустив глаза в пол, и надрыв в его голосе почти уничтожает меня. – Повсюду была кровь. – Он поднимает глаза и встречается со мной взглядом. – Повсюду… и ты… ты лежала посреди всего этого, покрытая ею. – Он подходит к краю моей кровати и хватает меня за руки. – Я думал, что потерял тебя. Второй раз за один гребаный день!
В одно мгновение его рука крепко сжимает мой затылок, и он собственнически прижимается губами к моим губам. Ощущаю на его языке острый и ощутимый вкус тоски и желания, прежде чем он отстраняется и прижимается лбом к моему лбу, все еще крепко удерживая меня за шею, в то время как его другая рука поднимается и прикасается к моей щеке.
– Дай мне минуту, – шепчет он, его дыхание касается моих губ. – Позволь мне это, хорошо? Мне просто нужно это… ты… прямо сейчас. Держать тебя в объятиях, потому что я сходил с ума, ожидая, когда ты очнешься. Ждал, когда ты вернешься ко мне, потому что, Рай, теперь, когда ты здесь, теперь, когда ты в моей жизни… являешься частью меня, я, черт возьми, не могу дышать, не зная, что с тобой все в порядке. Что ты вернешься ко мне.
– Я всегда буду возвращаться к тебе. – Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю подумать, потому что когда сердце хочет говорить, оно делает это без всякого умысла. Слышу, как он прерывисто дышит, чувствую, как сжимаются его пальцы на моей шее, и знаю, как отчаянно мужчина, который никогда ни в ком не нуждался, пытается понять, что делать теперь, когда внезапно он не может обойтись без того, чего никогда не хотел.
Мы сидим так с минуту, и когда он отстраняется, чтобы поцеловать меня в кончик носа, я слышу шум, прежде чем вижу, как в палату входит она.
– Боже святый, женщина! Тебе нравится доводить меня до инфаркта? – Хэдди проходит в дверь и тут же оказывается рядом со мной. – Убери от нее руки, Донаван, и дай мне к ней подойти, – говорит она, и я чувствую, как губы Колтона складываются в улыбку, когда он прижимается поцелуем к моей щеке. Через несколько секунд меня захлестывает ураган под названием Хэдди, и мы обе начинаем плакать. – Дай мне взглянуть на тебя! – говорит она, отклоняясь назад и улыбаясь сквозь слезы. – Выглядишь дерьмово, но все равно прекрасна, как всегда. Ты в порядке? – от искренности в ее голосе снова наворачиваются слезы, и мне приходится прикусить губу, чтобы не расплакаться. Я киваю, и Хэдди поднимает глаза и встречается взглядом с Колтоном. Несколько мгновений они пристально смотрят друг на друга, и в их глазах плавают эмоции. – Спасибо, – тихо говорит она ему, и на мгновение я закрываю глаза, когда масштабность всего этого поражает меня.
– Никаких слез, ладно? – ее рука сжимает мою, и я киваю, прежде чем открыть глаза.
– Да. – Выдыхаю и смотрю Колтону в глаза. В них есть что-то, за что я не могу ухватиться, но за последние несколько дней мы оба прошли через многое, вероятно, это эмоциональное перенапряжение.
Какое-то время мы сидим. С каждой минутой Колтон становится все более замкнутым, и я могу сказать, что Хэдди тоже это замечает, но продолжает болтать, будто мы не в больничной палате, а я не оплакиваю потерю ребенка. И это нормально, потому что, как всегда, она знает, что мне нужно.
Она как раз говорит мне, что разговаривала с моими родителями, и они уже на пути из Сан-Диего, когда ей на телефон приходит сообщение. Она смотрит на него, потом на Колтона.
– Бэкс на парковке и хочет, чтобы ты показал ему, куда идти.
Он странно смотрит на нее, но кивает, целует меня в лоб и ласково улыбается.
– Я сейчас вернусь, хорошо?
Улыбаюсь ему в ответ и смотрю, как он выходит за дверь, прежде чем посмотреть на Хэдди.
– Не хочешь рассказать мне, какого хрена здесь происходит? – я смеюсь, прямой вопрос – это ожидаемо от Хэдди. – То есть, черт. – Выдыхает она. – Я же велела тебе заняться с ним безрассудным сексом, отряхнуться от паутины и прочего дерьма. Ты запросто смогла бы стать гостьей шоу Джерри Спрингера. Залететь, сражаться с мужиком с пистолетом и пережить выкидыш, даже не зная, что носишь под сердцем ребенка.
Сейчас на глаза наворачиваются слезы – слезы от смеха – потому что любой, кто услышал бы этот разговор, подумал бы, что Хэдди бесчувственна, но я знаю, в глубине души она справляется со своим внезапным беспокойством единственным известным ей способом – сарказмом. А для меня это как личная терапия, потому что именно за нее я цеплялась последние два года в самые тяжелые ночи после несчастного случая с Максом.
Она тоже смеется вместе со мной, но, когда смотрит на меня, ее смех сменяется слезами, и она продолжает.
– Хочу сказать, кто знал, что у этого мужика сперма со сверхспособностями, которая может ворваться, спасти и исцелить травмированную матку, как чертов супергерой?
Давлюсь кашлем, пораженная тем, что она только что сказала, потому что я никогда не рассказывала ей о Колтоне и его супергероях, никогда не хотела предавать его доверие. А она, ничего не заметив, просто продолжает говорить.
– С этого момента каждый раз, когда я буду видеть знак Супермена, я буду думать о Колтоне и его суперсперме. Прорваться в яйцеклетки и сразить наповал.
Смеюсь вместе с ней, все это время тихо улыбаясь ее словам и глядя в сторону двери, желая – нуждаясь до невозможности – чтобы он вернулся.
– Как у него дела? – спрашивает она после того, как смех с оттенком слез медленно стихает.
Пожимаю плечами.
– На самом деле он не говорит о… ребенке. – Я борюсь даже с тем, чтобы произнести это слово, и зажмуриваюсь, пытаясь прогнать слезы. Она сжимает мою руку. – Он этого не говорит, но он винит себя. Я знаю, он думает, что если бы он не оставил меня в доме одну, отец Зандера там бы не появился. Не ударил бы меня, и я бы не…. – И это правда глупо, что я не могу произнести слова «выкидыш» или «потеря ребенка», потому что после всего этого времени, думаешь, что губы должны были бы уже привыкнуть говорить такое. Но каждый раз, когда я думаю об этом… произношу это, я чувствую, словно делаю это впервые.
Она кивает и смотрит на меня, прежде чем перевести взгляд на наши соединенные руки. Жду, когда она скажет один из своих Хэддизмов и заставит меня рассмеяться, но когда она поднимает глаза, на них наворачиваются слезы.
– Ты напугала меня до смерти, Рай. Когда он позвонил мне… если бы ты могла слышать, как он говорил… У меня не осталось сомнений в том, что он к тебе испытывает.
И из-за нее в моих глазах, конечно же, появляются слезы, поэтому она встает и садится на кровать рядом со мной, притягивая к себе и крепко сжимая – та же поза, в которой мы проводили часы после того, как я потеряла Макса и нашего ребенка. По крайней мере, на этот раз бремя, лежащее на моем сердце, немного легче.
