Текст книги "Разрушенные (ЛП)"

Автор книги: Кристи Бромберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц)

ГЛАВА 20

– Я так горжусь тобой, приятель. – Смотрю в глаза Зандеру и борюсь со слезами. Хочу, чтобы он увидел глубину моих чувств к нему и к тому, что он только что сделал. За то, что предоставил окружному прокурору все необходимое, чтобы выдвинуть официальные обвинения против человека, который исчез, словно ветер. Сидеть за столом, полным страшных взрослых, и объяснять недавно обретенным голосом, как отец убивал маму – как напал на нее сзади, несколько раз ударил ножом, а затем ждал ее смерти, пока сам ты спрячешься за диваном, потому что должен быть в постели. Вот кто смелый парень. Я крепко сжимаю его в своих объятиях, больше для себя, чем для него, и мне жаль, что я не могу забрать у него воспоминания.

– Как ты стал таким смелым? – спрашиваю я его.

Я не жду ответа, но, когда он говорит, его слова останавливают меня.

– Мне помогли супергерои, – говорит он, пожимая плечами. Заставляю себя проглотить комок в горле, появившемся от такого количества эмоций, что я не могу говорить. Смотрю в глаза маленького мальчика, которого люблю всем сердцем, и не могу не видеть частички взрослого мужчины, которому оно тоже принадлежит. Мое сердце сжимается из-за обоих, и хотя я наполнена таким невероятным чувством гордости, оно окрашено легкой печалью, потому что я знаю, Колтон хотел бы знать, что Зандер сделал сегодня. Большинство взрослых никогда не могли понять те воображаемые барьеры, через которые он перескакивал.

Но я не могу ему рассказать.

Прошло четыре дня с тех пор, как я покинула его дом.

Четыре дня без разговоров.

Четыре дня для него, для нас, чтобы собрать наше личное дерьмо вместе.

И четыре дня абсолютного хаоса для меня во многих отношениях: Дом, мои эмоции, безумие СМИ из-за возможного ребенка, отсутствие Колтона.

Говорю Зандеру, что положу его любимую плюшевую собаку в его спальню и чтобы он пошел поиграл в салочки с остальными мальчиками. Стал ребенком, играл, смеялся и забыл о том, что его преследует – если такое вообще возможно.

Делаю все возможное, чтобы приготовить нам совместный ужин, в то время как знакомые и успокаивающие голоса мальчиков, доносящиеся снаружи, помогают мне справиться.

Я скучаю по Колтону. Мы были вместе каждый день больше месяца, и я привыкла к его присутствию, его улыбке, звуку его голоса. Мне больно, что он не позвонил, но в то же время я не жду, что он позвонит. Кроме сообщения, чтобы убедиться, что я благополучно добралась домой, и песни «Я человек», я ничего от него не слышала. У него столько всего, что нужно выяснить, столько с чем нужно примириться. И Боже, да, я хочу быть рядом с ним, помогать ему разобраться во всем, но это не мое дело. Всё просто и понятно.

Не могу сосчитать, сколько раз я брала трубку, чтобы позвонить ему – услышать его голос, узнать, как он себя чувствует, просто поздороваться – но не смогла. Знаю лучше, чем кто-либо, что пока Колтон не впустит меня в свое забаррикадированное сердце, звонок не принесет никакой пользы.

Покрываю глазурью торт, сделанный ранее, в качестве небольшой награды за сегодняшнюю храбрость Зандера, когда звонит телефон. Смотрю на экран и нажимаю кнопку «Отклонить». Это неизвестный номер и, скорее всего, журналист, желающий щедро заплатить мне за мою версию истории Тони. Она сказала прессе, что я любовница, разлучившая ее, беременную жертву, с любовью всей ее жизни… Колтоном.

Единственным благословением является то, что папарацци еще не обнаружили Дом. Но я знаю, это ненадолго, и я по-прежнему пытаюсь сообразить, что же мне делать тогда?

И почему-то история, которую обрисовала Тони, заставляет меня смеяться. Я не верю в сенсацию на шестой странице, где говорится, что они с Колтоном возродили свой роман. Я была в доме Колтона. Я знаю, как он презирает ее и все, что она олицетворяет. Не поэтому мне так грустно.

Я просто скучаю по нему. По всему нему.

Самое смешное, что на этот раз я не боюсь, что он побежит к другой. Мы преодолели это препятствие, и, откровенно говоря, добавив еще одну женщину в комплект, он еще больше усложнит свою жизнь. Нет, я не беспокоюсь, что он пойдет к другой женщине, я беспокоюсь, что он не придет ко мне.

Голоса прорываются сквозь мои мысли, когда я режу картошку на ужин. Слышу Коннора, говорящего:

– Придурок снова здесь.

– Мы всегда можем закидать его яйцами. – Это Шейн.

О чем, черт возьми, они говорят?

– Эй, ребята? – зову я их, вытирая руки и направляясь в гостиную. – Кто это опять здесь?

Шейн кивает головой в сторону окна.

– Вон тот парень, – говорит он, указывая на окно. – Он думает, что припарковался там инкогнито.

– Как будто мы его не видим, – вставляет Коннор. – И не знаю, фотограф ли он. Камера ничего не доказывает, чувак.

Я тут же отдергиваю шторы, смотрю на улицу. Даже не увидев машину, я знаю, что предстанет перед глазами. Темно-синий седан, припаркованный в паре домов вниз по улице, частично скрытый другой машиной. Я совершенно забыла об этом.

По крайней мере, этот одинокий папарацци настолько жаден, что скрывает мое местонахождение, чтобы заполучить всю прибыль себе. За это я могу быть ему благодарна. Но это также означает, что если он все узнал, вскоре появятся и другие, желающие получить свою долю сенсации из истории с разлучницей, которой я якобы являюсь.

Твою мать! Я знала, что анонимность дома была слишком хороша, чтобы оказаться правдой.

– Пошлите, ребята. Пора…

– Так круто, что ты станешь знаменитой! – говорит Коннор, идя по коридору.

Хочу его поправить, когда Шейн делает это за меня, игриво толкая в плечо.

– Нет, придурок! Колтон – вот, кто знаменит. Ты ничего не знаешь?

– Эй! А ну-ка, приберите за собой! – кричу я им вслед.

* * *

– Спасибо, что заехала за мной.

– Без проблем, – говорит Хэдди, заводя двигатель, когда загорается зеленый свет. – Было забавно подразнить фотографов, хотя не думаю, что кто-то из них мне поверил, когда я сказала, что ты прячешься в доме.

Я стону. Потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к фотографам, слоняющимся возле дома, но теперь я боюсь, что те немногие, к которым я привыкла, превратятся в целую толпу.

– Смею ли я спросить?

Хэдди смотрит на меня и лишь сверкает своей беспечной усмешкой.

– Нет, не смеешь, потому что мы не думаем об этом… или Колтоне… или мне… соверхрененно ни о чем важном.

– Нет? – смотрю на нее и не могу не улыбаться, не могу не радоваться, что она была готова забрать меня с работы и попытаться держать стервятников в страхе.

– Нет! – говорит она, когда шины взвизгивают на повороте. – Мы отыщем себе темный уголок и утопим наши печали, а затем отправимся на поиски отчаянно горячего бита, чтобы танцевать до тех пор, пока не забудем всё свое дерьмо!

Смеюсь вместе с ней, эта идея звучит как Рай. Мгновение, чтобы убежать от мыслей, постоянно мечущихся в моей голове и тяжести в сердце.

– Что с тобой происходит? Какие печали ты хочешь утопить? – и на минуту мне грустно из-за того, что последние несколько недель мы были так заняты, что я не знаю ответа на этот вопрос, когда раньше мне никогда бы не пришлось спрашивать.

Она пожимает плечами, на мгновение становясь необычно тихой, прежде чем заговорить.

– Просто кое-что происходит с Лекси. – Собираюсь спросить, о чем она говорит, потому что они с сестрой очень близки, но она меня опережает. – Мы не говорим ни о чем, о чем не нужно говорить, помнишь?

– Звучит неплохо! – говорю я ей, в машине оживает музыка, и мы обе начинаем подпевать.

* * *

Со стуком ставлю свой бокал на стол, понимая, что мои губы немного онемели. Нет, слишком онемели. Смотрю, как Хэдди ухмыляется мужчине на другом конце бара, а затем снова сосредотачивается на мне, ее ухмылка превращается в широкую улыбку.

– Он похож на Стоуна, – говорит она, пожимая плечами, и я рада, что проглотила выпивку, иначе бы прыснула.

Не знаю, почему мне смешно, потому что на самом деле это не так, но мое сознание начинает играть, соединяя точки, образующие воспоминания. Стоун заставляет меня думать об Асе, а Ас заставляет думать о Колтоне, а мысль о Колтоне заставляет хотеть… его. Всего его.

– Нет-нет-нет, – говорит Хэдди, понимая, о чем я думаю. – Еще по одной, – говорит она бармену. – Не думай о нем. Ты обещал, Рай. Никаких парней. Никакой печали. Никаких помех в виде пенисов не допускается.

– Ты права, – смеясь, говорю я ей, надеясь, что она мне поверит, хотя знаю, я не очень убедительна. – Помехи в виде пенисов не допускаются. – Официант ставит перед нами новые бокалы. – Спасибо, – бормочу я, концентрируясь на перемешивании льда соломкой, вместо того, чтобы думать о Колтоне и гадать, что он делает, и о чем думает. И с треском проваливаюсь. – На днях я рассказала ему о Стоуне.

Я удивлена, что Хэдди меня слышит. Мой голос такой тихий, но я знаю, что она расслышала, потому что хлопает рукой по барной стойке.

– Я знала, что ты не выдержишь! – кричит она, привлекая внимание окружающих нас людей. – Я знала, что сколько бы ты ни выпила, мы все равно вернемся к запретному.

– Прости, – говорю я ей, скривив губы. – Я действительно не смогла. – Снова сосредотачиваюсь на выпивке, расстроенная тем, что подвела подругу.

– Эй, – говорит она, потирая мою руку. – Не могу представить… прости… я просто пыталась немного встряхнуться от господства членов и обняться с нашей внутренней шлюшкой. – Приподнимаю бровь и качаю головой.

– Внутренняя шлюшка обнимается, – говорю я, положив голову ей на плечо, но на самом деле не чувствуя этого.

– Так ты с ним разговаривала? – спрашивает она.

– Думала, мы не говорим о господстве членов, помех в виде пениса и мужчинах по имени Колтон или Стоун. – Хихикаю я.

– Ну, – растягивает она слово. – Чертовски трудно не говорить об этом, когда он так выглядит, со своей сексуальной развязностью, глазами, которые говорят подойди-и-трахни-меня, и окружающим его ореолом страсти. Черт, единственная причина, по которой можно вышвырнуть из постели такого мужика, как он – это чтобы трахнуть его на полу.

Начинаю смеяться, по-настоящему смеяться, до тех пор, пока вдруг от смеха на глазах не наворачиваются слезы и не начинает дрожать нижняя губа. Я икаю, всхлипывая, и сразу же проклинаю алкоголь – должно быть он во всем виноват – что внезапно мне становится грустно и я до безумия скучаю по Колтону.

Возьми себя в руки, Томас! Прошла чертова неделя. Соберись. Моя внутренняя воодушевляющая речь терпит неудачу, потому что не важно прошел один день или десять. Я безумно по нему скучаю. И какой бы антоним не существовал у слова подкаблучник, я – его самая худшая женская версия.

– И она, наконец, выпускает пар, – говорит Хэдди, обнимая меня за плечи и притягивая к себе.

– Заткнись! – говорю я ей, но не всерьез.

То есть, я ведь сижу в баре с моей лучшей подругой в пятницу вечером, и мне надлежит отлично проводить время, но все, о чем я могу думать – это Колтон. В порядке ли он? Прошел ли уже тест на отцовство? Собирается ли мне позвонить? Почему еще не позвонил? Думает ли обо мне, как я о нем?

– Итак, я собираюсь избавиться от этого, потому что мы обе знаем, что, хотя сидим здесь вдвоем, фигурально Колтон находится между нами. И как бы эта идея его не могла бы его возбудить…

Я наконец-то даю ей тот смех, которого она от меня добивается.

– Фу! Ненавижу это.

– Тогда почему бы тебе не позвонить ему?

И это вопрос на миллион долларов.

– Вся эта история с Тони ему крышу снесла. Она отрыла дерьмо из его прошлого, и как бы я ни хотела быть там – позвонить ему – я не хочу принимать весь удар на себя. Я звонила Бэксу, чтобы узнать, убедиться, что Колтон в порядке. – Я пожимаю плечами. – Он сказал, да, и что Колтон все еще немного сходит с ума. Мне бы хотелось поговорить с ним, – признаюсь я, когда она гладит меня по руке, – но мне нужно дать ему пространство, о котором он просил. Он позвонит мне, когда разберется со своим дерьмом.

– Хм, интересно, где я уже слышала эту фразу раньше? – поддразнивает она, а я только пожимаю плечами.

– Кажется, это слова очень мудрой женщины.

– Действительно, очень мудрой, – смеется она, закатывая глаза и чокаясь со мной. – И раз уж эта женщина я, можно дать тебе еще один совет?

– Хэддизм?

– Да, Хэддизм. Мне нравится этот термин. – Она одобрительно кивает головой, делает еще глоток и снова улыбается парню на другом конце бара. – Я как-то спросила тебя, думаешь ли ты, что Колтон стоит того… и теперь, когда прошло больше времени, ты все еще так думаешь? Видишь возможность будущего с ним?

– Я люблю его, Хэд. – Ответ срывается с моего языка за долю секунды. Без колебаний, без сомнения, с полной убежденностью.

Она смотрит на меня секунду, и я могу сказать, что внутри она оценивает мою реакцию, пытается понять всю картину целиком и немного удивлена моим однозначным ответом.

– Ты любишь его, потому что он первый парень после Макса или потому что он тот, кого ты выбираешь? Не потому, что хочешь его исправить, так как мы обе знаем, что ты любишь сломленные души, а потому, что ты выбираешь его таким, кем он является сейчас, и таким, кем он будет через пять лет?

Я не отвечаю ей, не потому, что не знаю ответа, а потому, что не могу произнести ни слова из-за комка, застрявшего в горле. И она видит ответ во мне, зная меня, чтобы понимать, что я чувствую.

– А если ребенок окажется его?

Обретаю голос.

– Боже… ты сегодня действительно задаешь сложные вопросы. Думала, сегодня мы не должны думать соверхрененно ни о чем важном? Думала, здесь прозвучит Хэддизм? – и это не значит, что я не задавалась этими вопросами, но, слыша их от нее, делает всё таким реальным.

Потому что иногда багаж может оказаться слишком тяжелым, а любви может быть недостаточно, чтобы его нести.

– Я над этим работаю, – говорит она, подталкивая ко мне выпивку. – Но это важно, потому что моей лучшей подруге больно, так что выпей и ответь на вопрос.

Делаю глоток и не могу сдержать улыбку.

– Проблема не в том, что ребенок его, а в том, что меня пугает его реакция. – И впервые я признаю вслух то, чего боюсь больше всего. – А что, если отцом окажется он и не сможет с этим справиться? Как я смогу любить человека, который не любит своего ребенка, независимо от того, кто его мать? Выпишет чек, чтобы откупиться от нее и вести себя так, будто ребенка не существует? Что, если он выберет этот вариант? Как я смогу проводить ночи в постели с человеком, списавшим со счетов собственного ребенка, а потом идти работать в дом, полный мальчиков, с которыми случилось то же самое? Какой лицемеркой я стану?

И вот. Он здесь. Мой самый большой страх, что я влюблена в мужчину, который бросит собственного ребенка. Что мне придется уйти от любимого человека, потому что он не может встретиться лицом к лицу со своими собственными демонами, не может принять тот факт, что он сможет быть тем, в ком его ребенок будет нуждаться. Выбор, ставящий под угрозу предпочтения и желание быть в отношениях – это одно, ставить под угрозу то, кем вы являетесь – вещи, присущие вам, ваши убеждения и вашу мораль – подобное не подлежат обсуждению.

Вздыхаю и лишь качаю головой.

– Что же произойдет тогда, Хэдди? Что, если это и будет его выбором?

– Ну… – она тянется ко мне и сжимает мою руку, – …пока нет ответов, так что это спорный момент. К тому же, ты должна дать ему преимущество сомнения… на днях он был шокирован, расстроен, зол, когда она его огорошила… но он хороший человек. Посмотри, какой он с мальчиками.

– Знаю, но тебя там не было. Ты не видела, как он отреагировал, когда…

– Знаешь, что я тебе скажу? – говорит она, прерывая меня и поднимая две рюмки текилы, стоявшие нетронутыми на барной стойке перед нами. Смотрю на нее, пытаясь понять, почему она вдруг хочет выпить за разговор по душам, но поднимаю рюмку. – Скажу так: никогда не смотри на мужчину свысока, если он не у тебя между ног.

Прыскаю от смеха. Я должна была бы уже привыкнуть к ней, правда, должна была бы, но она постоянно удивляет меня и заставляет любить ее еще больше. Перестаю смеяться и смотрю на нее.

– Одну на удачу…

– И одну для храбрости, – заканчивает она, когда мы выпиваем алкоголь.

Я рада обжигающему ощущению, рада находится здесь и сейчас со своей лучшей подругой, и когда прокручиваю в голове то, что, черт возьми, она только что сказала, смотрю на нее краем глаза.

– Если только он не между твоих ног, да? Это старая семейная поговорка? Которая передается из поколения в поколение?

– Да, – говорит она, скривив губы и борясь с улыбкой, которую я знаю. – Никогда не беспокой мужчину, когда он тебя вкушает.

– Хэдди, – смеюсь я. – Серьезно?

– Я могу продолжать в том же духе всю ночь, сестренка! – она снова чокается со мной бокалом, мои щеки ужасно болят от улыбки. – А вот еще одна. Когда твоя лучшая подруга грустит, твоя задача – заставить ее напиться и отправиться танцевать.

– Ну, – говорю я, соскальзывая со стула и уделяя минуту тому, чтобы комната перестала вращаться, – думаю, что это охрененно прекрасная идея!

Хэдди расплачивается и вызывает такси, мы неуклюже направляемся к входной двери. И я отговариваю себя от того, чтобы заставить ее отвезти меня в дом Колтона, потому что прямо сейчас я действительно хочу Колтона – хорошего, плохого – любого.

– Пойдем, нам пора. Три часа в баре – это слишком долго, – говорит она, обнимая меня и помогая достойно дойти до выхода.

И как только мы выходим из бара, темное ночное небо взрывается шквалом ослепительных вспышек камер и криков.

– Каково это, когда вас называют разлучницей?

– Неужели вы не чувствуете никаких угрызений совести из-за Колтона и Тони?

– Не лицемерие ли, что вы пытались заставить Колтона бросить ребенка, когда сами зарабатываете этим на жизнь?

И они продолжают нападать на меня. Один за другим, один за другим. Чувствую себя в ловушке, Хэдди пытается провести меня сквозь скопление камер и микрофонов, вспышек и презрения.

Полагаю, пресса меня нашла.

ГЛАВА 21

Колтон

– Ты, нахрен, издеваешься надо мной? – борюсь с желанием что-нибудь разбить. Это желание управляет каждой моей чертовой эмоцией, заставляя жаждать звука разрушения. Звука моей взрывающейся гребаной жизни.

Мой разум выталкивает образы, мелькающие в нем последние пару дней.

Анализы крови, ДНК-маркеры и чертовы тесты на отцовство.

Гребаные стервятники поедают Тони с ее дерьмовой ложью и крокодильими слезами как свежее мясо.

Вместе с Джеком и Джимом (Прим. переводчика: речь идет о названии виски «Джек Дэниэлс» и «Джим Бим») я так устал смотреть на свою жизнь сквозь дно пустого стакана, что вместо этого, я выбираю вариант пить прямо из чертовой бутылки.

А еще есть Райли.

Чертова Райли.

Маленькие частички ее повсюду. Простыни, которые все еще пахнут ею. Заколка для волос на тумбочке в ванной. Банки с ее любимой диетической колой, идеально расставленные в холодильнике. Ее Kindle на тумбочке (Прим. переводчика: Kindle – серия устройств для чтения электронных книг). Ее волосы на моей футболке. Доказательство того, что ее совершенство существует. Доказательство того, что кто-то настолько хороший – настолько чистый – на самом деле может хотеть кого-то вроде меня – сгнившего и испорченного с большой буквы.

Я хочу, нуждаюсь, ненавижу, что хочу, ненавижу, что она мне так чертовски нужна, но я не могу этого сделать. Не могу втянуть ее в этот гребаный ливень дерьма, обрушившийся на меня, не хочу, чтобы она имела дело со съехавшим мной, даже если мне это и ненавистно, пока мне не удастся прокрутить все это в голове. Пока я не смогу контролировать эмоции, управляющие моими действиями.

Пока не получу отрицательный результат ДНК-теста.

Моя мама была чертовски права. Чертовски права, а она знала меня только восемь из моих тридцати двух лет… и если это ни о чем не говорит, не уверен, что еще может. Меня невозможно любить. Если кто-то любит меня – если я позволяю кому-то подойти слишком близко – мои собственные демоны тоже начнут на них нападать. Пробираться сквозь мои трещины и находить способ их разрушить.

– Колтон, ты там?

Вырываю себя из своих мыслей – тех самых проклятых мыслей, которые всю прошлую неделю вертелись у меня в голове, как хомячок в колесе.

– Да, – отвечаю я своему пресс-агенту. – Я здесь, Чейз. – Отталкиваю от себя газетенку, лежащую передо мной на столе, но не важно, выбрасываю ли я их в мусор или сжигаю ублюдков, потому что образ Райли, выходящей из того бара, все еще выжжен в моем мозгу. Потрясенные глаза, приоткрытые губы и ошеломленный взгляд из-за вихря, ударившего по ней, когда она ушла.

И это чертовски убивает меня! Разрывает на части из-за того, что мое дерьмо – присутствие рядом со мной – стало причиной такого выражения на ее лице. Страха в ее глазах. Всё, чего я хочу, это быть с ней, обнять ее, но я этого не делаю. Не могу, потому что у меня нет слов или действий, чтобы сделать вещи лучше. Заставить их исчезнуть. Защитить ее.

– Это чушь собачья, и ты это знаешь.

Слышу на другом конце линии вздох пресс-агента. Она знает, что я зол, знает, что бы она ни говорила, я не буду счастлив, если она не скажет мне, где найти ублюдков, преследующих Рай, и не позволит моей потребности к уничтожению вырваться на свободу.

– Колтон, в свете обвинений Тони, тебе лучше ничего не предпринимать. Если ты отреагируешь, твой публичный имидж…

– Мне плевать с высокой колокольни на мой публичный имидж!

– О, поверь мне, я знаю, – вздыхает она. – Но, если ты отреагируешь, пресса заглотит наживку, а затем еще сильнее вцепится в тебя, чтобы увидеть, как ты облажаешься или потеряешь все. Это означает, что они будут дольше ошиваться вокруг Райли…

Будь все проклято, если она не права. Но, черт возьми, чего бы я только не отдал, чтобы выйти за ворота и высказать им свое мнение.

– На днях, Чейз, – говорю я ей.

– Знаю, знаю.

Бросаю телефон на диван напротив и тру руками лицо, прежде чем снова опуститься на диван и закрыть глаза. Что, черт возьми, я собираюсь делать? И с каких это пор мне не насрать?

Что, черт возьми, со мной случилось? Я перешел от «мне наплевать на всех и вся» к тому, что скучаю по Райли и желаю увидеть мальчиков. Душевные струны и прочее дерьмо. Чтоб меня.

Спасибо голосу моей экономки, Грейс, вернувшей меня в настоящее от гребаных единорогов и радужного дерьма, не присущих моим мыслям. Дерьма, ассоциирующегося со слабаками и подкаблучниками. Дерьма, которому нет места в моей голове, смешанного с другим ядом, живущим там.

Выжидаю секунду. Знаю, он там, наблюдает за мной, пытается понять мое теперешнее состояние, но ничего не говорит. Приоткрываю один глаз и вижу, что он прислонился к дверному косяку, сложив руки на груди, его глаза полны беспокойства.

– Так и будешь просто стоять и смотреть на меня или войдешь и осудишь, глядя в глаза?

Он смотрит на меня еще, и клянусь Богом, я ненавижу это чувство. Ненавижу осознавать, что вместе со всеми другими гребаными людьми из длинного и выдающегося списка, я подвожу и его.

– Никакого осуждения, сынок, – говорит он, проходя в комнату и садясь на диван напротив меня.

Не могу поднять на него глаза и поблагодарить Господа за гребаную благодать, иначе все обернется катастрофой, а он действительно знает, как сильно вся эта ситуация с Тони вынесла мне мозг. Делаю глубокий вдох, мечтая сейчас о пиве. Может уже можно начать вечеринку, а?

– Выкладывай, отец, потому что я чертовски уверен, ты здесь не для того, чтобы просто поздороваться.

Он еще немного сидит молча, и я не могу этого вынести. Я наконец-то смотрю на него. Он встречает мой взгляд, в серых глазах размышление, что сказать, он в раздумьях кривит губы.

– Что же, честно говоря, я зашел посмотреть, как у тебя дела в разгар всего этого, – говорит он, взмахивая рукой в воздухе, – но это и так довольно очевидно, с тех пор как ты находишься в таком дерьмовом настроении. – Он откидывается на спинку стула, кладет ноги на кофейный столик и просто смотрит. Дерьмо, он устраивается поудобнее. – Так ты скажешь, сынок, или мы будем сидеть и пялиться друг на друга всю ночь? Потому что у меня времени, хоть до конца света. – Он смотрит на часы, а потом на меня.

Твою мать! Я не хочу говорить об этом дерьме. Не хочу говорить о детях, о женщинах и мальчиках, по которым скучаю, о женщине, о которой не могу перестать думать.

– Черт возьми, я не знаю.

– Тебе придется дать мне больше, чем это, Колтон.

– Например? Что я облажался? Это ты хочешь услышать? – вызываю его на реакцию. И как же приятно для разнообразия самому надавить на кого-то. На прошлой неделе все кружили вокруг меня, носились со мной как курица с яйцом, боясь, что я вспылю, поэтому мне хорошо, даже если позже я буду чувствовать себя дерьмом за то, что поступил так со своим отцом. – Хочешь, чтобы я сказал тебе, что трахнул Тони, и теперь получаю то, что заслуживаю, потому что бросил ее, словно она горящий гребаный уголек, и теперь она преследует меня, рассказывая про беременность? Что я не хочу ребенка – не собираюсь иметь ребенка – ни с ней, ни с кем-либо еще? Никогда. Потому что я не собираюсь позволять кому-то использовать ребенка как пешку, чтобы получить от меня то, что они хотят. Потому что как, черт возьми, кто-то вроде меня может быть отцом ребенку, когда я по-прежнему испорчен, как в день, когда ты меня нашел?

Встаю с дивана и начинаю расхаживать по комнате. Злюсь на него за то, что он не клюнул на приманку – не дал отпор и не вступил со мной в бой, который я жажду – и просто сидит там с этим взглядом полного принятия и понимания. Успокоения. Мне хочется, чтобы он сказал мне, что ненавидит меня, что разочарован во мне, что я заслуживаю всего, что сейчас получаю, потому что мне так чертовски легче держаться и верить, чем наоборот.

– И что обо всем этом думает Райли?

Останавливаюсь и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Что? Я не ожидал, что он произнесет такое.

– Что ты имеешь в виду?

– Я спросил, что Райли думает обо всем этом? – он наклоняется вперед, ставя локти на колени, глаза под изогнутыми бровями спрашивают меня.

– Черт меня дери, если я знаю. – Хмыкаю, а папа качает головой. Боже, ненавижу объясняться. Но это мой отец. Супергерой моего эндшпиля, как я могу поступить иначе? – Она была здесь, когда Тони сбросила бомбу. Мы поссорились, потому что я вел себя как бесцеремонный осел и выместил все на ней. Скулил из-за ребенка, которого я не хочу, когда сама она не может иметь детей. Я был в ударе, – говорю я ему, закатывая глаза. – Мы договорились нескольких дней не видеться, чтобы снова прийти в себя. Чтобы я разобрался со своим дерьмом.

– И с тех пор вы с ней не разговаривали?

– Что это такое, папа? Игра в задай двадцать гребаных вопросов? Неужели похоже, что я уже разобрался со всем своим дерьмом? – усмехаюсь я. Один шаг вперед, а потом двадцать шагов назад. – Тони все еще беременна? Результаты теста уже пришли? Ответы: «Да», и чертовски большое «Нет»… так что, нет, я ей пока не звонил. Добавь это еще к тем счетам, что накопились у меня перед тобой.

Он просто смотрит на меня.

– Так вот, что я делаю? Выставляю тебе счет? Потому что, похоже, ты и сам отлично справляешься с этим, сынок. Так что позволь мне задать тебе вопрос, который ты должен задать себе: почему бы не вытащить свою голову из задницы и не позвонить ей?

Шумно вздыхаю.

– Я не хочу сейчас говорить об этом, папа. – Просто уходи. Дай мне прикончить еще одну бутылку Джека, пока часики тикают, чтобы врачи нашли время для вынесения решения: не испортил ли я жизнь еще нерожденного ребенка. Потому что, если ребенок мой, черт возьми, его душа уже испорчена, и этого я не могу взять на свою совесть.

– Что же, а я хочу, так что бери стул и присоединяйся к вечеринке жалости к себе, Колтон, потому что я не уйду, пока мы не закончим этот разговор. Понятно?

Открываю рот, и возвращаюсь на пятнадцать лет назад, в свою единственную ночь под арестом за участие в уличных гонках. К тому времени, когда он забрал меня, отчитал по полной и рассказал, как все будет дальше. Чтоб меня. У меня на груди выросли волосы, есть собственные дома и прочее дерьмо, но он все еще может заставить меня чувствовать себя подростком.

Меня пронзает гнев. Сейчас я не нуждаюсь в гребаном психиатре, мне нужен отрицательный анализ крови. И Райли, обхватившая меня ногами с нежным вздохом, слетающим с ее губ, когда я погружусь в нее. Максимальное удовольствие, чтобы похоронить всю эту дерьмовую боль.

– Итак, – говорит он, отрывая меня от мыслей о ней. – Ты серьезно собираешься отпустить ее без боя? Позволишь уйти из своей жизни из-за Тони?

– Она не собирается уходить! – кричу я на него, расстроенный, что он смеет допустить лишь мысль о том, что она уйдет. Или уйдет?

Он лишь приподнимает бровь.

– Вот именно. – Поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним. – Так что перестань с ней обращаться так, будто она уйдет. Она не твоя мать.

Хочу на него закричать, что я, нахрен, знаю, что она не моя мать. Чтобы даже не смел ставить ее имя в одно предложение с моей матерью, но вместо этого тереблю шов на диване, подыскивая ответ, который, я думаю, он хочет услышать. В котором я пытаюсь убедить себя сам, что это правда.

– Она не заслуживает этого… дерьма, которое я принес с собой. Мое прошлое… теперь мое вероятное гребаное будущее.

Он хмыкает, и я ненавижу это, потому что не могу понять, что это значит.

– Разве не ей решать, Колтон? Я имею в виду, ты принимаешь решения за нее… разве она не имеет права голоса?

Заткнись, хочется мне сказать ему. Не напоминай мне, какого хрена она заслуживает, потому что я уже сам все знаю. Знаю, черт возьми! Потому что не могу ей этого дать. Думал, что смогу… думал, что мне удастся, и теперь со всем этим, я знаю, что не смогу. Это усилило всё, сказанное ею… Всё, от чего я никогда не смогу очистить свою гребаную душу.

– Ты говоришь, что она не оставит тебя, когда дела пойдут плохо, сынок, но твои действия говорят мне о чем-то совершенно ином. И все же ты не видел, как она сражалась за тебя каждый день, когда ты лежал на больничной койке. Каждый чертов день. Не оставляя ни на минуту. Это наводит меня на мысль, что твоя маленькая дилемма, совершенно к ней не относится.

Каждая частица меня восстает против слов, которые он говорит. Скажи их кто-то другой, это привело бы меня в ярость, но уважение заставляет меня сдерживаться от крика на человека, слова которого бьют слишком близко к цели.

– Дело только в тебе. – Тихая решимость в его голосе проносится по комнате и бьет меня по лицу. Дразнит, чтобы я заглотил наживку, и я больше не могу сдерживаться.

А я больше и не хочу этого делать так же, как не хочу больше провести еще одну ночь в своей постели без Райли. Если смотреть слишком пристально, на поверхность всплывут призраки прошлого, а у меня больше нет места для призраков, потому что мой шкаф уже полон гребаных скелетов.