Текст книги "Разрушенные (ЛП)"
Автор книги: Кристи Бромберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)
Но спичка зажжена и брошена в бензин. Внутренний огонь, черт побери, разгорелся, и все разочарование, неуверенность и одиночество прошлой недели приходят мне в голову, взрываясь внутри. Я протру дыру в проклятом полу, вышагивая кругами, пытаясь бороться с ним, обуздать его, но это бесполезно.
– Посмотри на меня, папа! – кричу я на него, он сидит на диване. Развожу руки в стороны и ненавижу себя за надрыв в голосе, ненавижу за неожиданное проявление слабости. – Посмотри, что она со мной сделала! – И мне не нужно объяснять, кто она, потому что презрение в моем голосе, объясняет все достаточно ясно.
Я стою с распростертыми объятиями, кровь бурлит, а он просто сидит, спокойный, насколько это возможно, и ухмыляется – ухмыляется, черт возьми – мне.
– Я смотрю, сынок. Смотрю на тебя каждый день и думаю, какой ты невероятный человек.
Его слова выбивают из меня весь дух. Я кричу на него, а он отвечает мне этим? Какую игру он ведет? Задурить голову Колтона больше, чем уже есть? Черт, я слышу слова, но не позволяю им впитаться. Они не соответствуют действительности. Не могут. Невероятный и поврежденный – несовместимые понятия.
Слово «невероятный» не может быть использовано для описания человека, который говорит домогающемуся его мужчине, что любит его, независимо от того, принуждают его сказать эти слова или нет.
– Это, черт побери, невозможно, – бормочу я в тишине комнаты, когда мерзкие воспоминания оживляют мой гнев, изолируя душу. Я даже не могу встретиться с ним взглядом, потому что он может увидеть, насколько я порочен. – Это невозможно, – повторяю я себе, на этот раз более решительно. – Ты мой отец. Ты и должен говорить такое.
– Нет, не должен. И технически, я не твой отец, так что мне нет нужды говорить подобные вещи. – Теперь эти слова заставляют меня встать как вкопанный… возвращая к тем временам, когда я был испуганным ребенком, который боится, что его отправят обратно. Раньше он никогда не говорил мне ничего подобного, и теперь я чертовски волнуюсь о направлении, которое принимает этот разговор. Он встает и идет ко мне, не сводя с меня глаз. – Ты ошибаешься. Я не обязан был останавливаться и сидеть с тобой на пороге трейлера. Не обязан был отвозить тебя в больницу, усыновлять, любить… – продолжает он, усиливая каждую детскую неуверенность, которая у меня когда-либо была. Заставляю себя сглотнуть. Заставляю смотреть ему в глаза, потому что внезапно я чертовски боюсь услышать то, что он хочет сказать. Правду, в которой собирается признаться. – … но знаешь, что, Колтон? Даже в твои восемь лет, будучи испуганным и голодным, я знал – знал уже тогда – каким удивительным ты был, что ты был тем невероятным человеком, перед которым я не смог устоять. Не смей уходить от меня! – его голос гремит и потрясает меня до чертиков. От спокойствия и уверенности до гнева в одно мгновение.
Останавливаюсь на полпути, моя потребность избежать этого разговора, поднимающего в памяти столько дерьма, бунтует и восстает внутри меня, умоляя продолжать идти прямо к двери на пляж. Но я этого не делаю. Не могу. Я ушел от всего, что было в моей жизни, но я не могу уйти от единственного человека, который не ушел от меня. Опускаю голову, кулаки сжимаются в ожидании слов, которые он собирается сказать.
– Я почти двадцать лет ждал этого разговора с тобой, Колтон. – Его голос становится более спокойным, ровным, и это пугает меня больше, чем когда он в ярости. – Я знаю, ты хочешь убежать, выйти за чертову дверь и сбежать на свой любимый пляж, но ты этого не сделаешь. Я не позволю тебе струсить.
– Струсить? – рычу я, оборачиваясь к нему лицом, на котором бушует годами сдерживаемая ярость. Все эти годы я гадал, что он на самом деле думает обо мне. – Ты называешь то, через что я прошел, «трусостью»? – И на его лицо возвращается ухмылка, и хотя я знаю, что он просто дразнит меня, пытается спровоцировать, но я заглатываю наживку целиком. – Как ты смеешь стоять здесь и вести себя так, даже если ты меня приютил, будто для меня это было легко. Что эта жизнь для меня была легкой! – кричу я, мое тело вибрирует от гнева, взрываясь негодованием. – Как ты можешь говорить мне, что я невероятный человек, когда за двадцать четыре года ты миллион раз говорил мне, что любишь меня – ЛЮБИШЬ МЕНЯ – а я не сказал тебе этого ни разу. Ни разу, черт возьми! И ты хочешь сказать, что ты не против? Как я могу не думать, что облажался, когда ты дал мне всё, а я взамен не дал тебе абсолютно ничего? Я даже не могу сказать тебе три гребаных слова! – когда последние слова слетают с моих губ, я прихожу в себя и понимаю, что нахожусь в нескольких сантиметрах от отца, мое тело дрожит от гнева, съедавшего меня всю жизнь, его крошечные кусочки откалываются от моего ожесточенного гребаного сердца.
Молниеносно отступаю на шаг назад. Он снова оказывается прямо у меня перед носом.
– Ничего? Ничего, Колтон? – его крик наполняет комнату. – Ты дал мне всё, сынок. Надежду, гордость и чертову неожиданность. Ты научил меня, что бояться – это нормально. Что иногда ты должен позволить тем, кого любишь, из прихоти вести сражение с ветряными мельницами, потому что для них это единственный способ освободиться от внутренних кошмаров. Это ты, Колтон, научил меня, что значит быть мужчиной… потому что быть мужчиной просто, черт побери, когда тебе преподносят мир на блюдечке с голубой каемочкой, но, когда тебе вручают сэндвич с дерьмом, какой достался тебе, а потом ты превращаешься в человека, который стоит сейчас передо мной? Так вот, сынок, это и есть определение того, что значит быть мужчиной.
Нет, нет, нет, хочу я закричать на него, чтобы попытаться заглушить звуки, в которые не могу поверить. Пытаюсь прикрыть уши, как маленький ребенок, потому что это слишком. Всё это – слова, страх, гребаная надежда на то, что я действительно могу быть немного согнутым, а не полностью сломленным – чересчур. Но ничего не выходит, и мне требуется каждая капля контроля, чтобы не замахнуться на него, когда он оттаскивает мои руки от ушей.
– Нет-нет… – кряхтит он от усилия, которое ему требуется. – Я не уйду, пока не скажу то, что собираюсь – то, вокруг чего слишком долго ходил – и теперь я понимаю, что, как родитель, был неправ, не заставив тебя услышать это раньше. Так что чем больше ты будешь мне сопротивляться, тем дольше это будет продолжаться, поэтому я предлагаю тебе дать мне закончить, сынок, потому что, как я уже сказал, у меня времени, хоть до конца света.
Просто смотрю на него, потерявшись в двух враждующих телах: маленького мальчика, отчаянно умоляющего об одобрении, и взрослого мужчины, который не может поверить в то, что он только что его получил.
– Но это не возм…
– Никаких «но», сынок. Нет, – говорит он, разворачивая меня так, чтобы не касаться меня сзади, зная, что спустя все эти годы я так и не смог с этим справиться, так что он может смотреть мне в глаза… а я не могу спрятаться от абсолютной честности в его взгляде. – Ни одного дня с тех пор, как я встретил тебя, я не жалел, что выбрал тебя. Ни тогда, когда ты взбунтовался или сопротивлялся мне, или когда участвовал в уличных гонках, или когда воровал мелочь со стола…
Мое тело дрожит от этих слов – гребаный маленький мальчик во мне опустошен, меня поймали – хотя он не сердится.
– …неужели ты думаешь, что я не знаю о банке с мелочью и коробке с едой, которую ты прятал под кроватью… тайнике, который ты хранил на случай, если подумаешь, что мы больше не захотим тебя и вышвырнем на улицу? Ты не замечал, сколько мелочи я вдруг оставлял повсюду? Я оставлял ее специально, потому что ни минуты ни о чем не жалел. Ни тогда, когда ты переступил все границы и нарушил все возможные правила, потому что адреналин неповиновения было намного легче почувствовать, чем дерьмо, которое она позволяла им делать с тобой.
У меня перехватывает дыхание от его слов. Мой гребаный мир вращается в темноте, а кислота извергается в желудок, словно лава. Реальность закручивается в спираль при мысли, что мой самый большой страх сбылся… он знает. Об ужасах, моей слабости, всех мерзостях, признаниях в любви, моем запятнанном духе.
Не могу смотреть ему в глаза, не могу запрятать свой стыд поглубже, чтобы начать говорить. Чувствую его руку на своем плече, пытаюсь вернуться к фокусу на размытом пятне моего прошлого и избежать воспоминаний, вытатуированных в моем гребаном сознании – на моем гребаном теле – но не могу. Райли заставила меня чувствовать – сломать эти проклятые барьеры – и теперь я ничего не могу с собой поделать.
– И раз уж мы прояснили ситуацию, – говорит он, его голос становится намного мягче, рука сжимает плечо. – Я знаю, Колтон. Я твой отец, я знаю.
Гребаный пол рушится подо мной, и я пытаюсь вырвать свое плечо из его хватки, но он не позволяет мне, не позволяет повернуться к нему спиной, чтобы скрыть слезы, обжигающие мои глаза, словно осколки льда. Слезы, подтверждающие тот факт, что я слабак, который совершенно ни с чем не может справиться.
И как бы я ни хотел, чтобы он заткнулся… чтобы оставил меня нахрен в покое… он продолжает:
– Тебе не нужно говорить мне ничего. Не нужно пересекать воображаемую черту в своей голове, заставляющую бояться, что признание заставит всех тебя бросить, докажет, что ты менее мужественный, сделает пешкой, которой она хотела, чтобы ты был…
Он делает паузу, и мне требуется каждая капля внутренних сил, чтобы попытаться встретиться с его глазами. И я делаю это за долю секунды до того, как чертова дверь во внутренний дворик, песок под ногами и кислород, обжигающий легкие, когда мои ноги вбиваются в песок на пляже, зовут меня, как героин наркомана. Скрыться. Сбежать. Спастись бегством. Но я, нахрен, застываю на месте, секреты и ложь вращаются и сталкиваются с правдой. Он знает правду, но я все еще не могу заставить себя произнести ее после двадцати четырех лет абсолютного молчания.
– Так что не говори сейчас ничего, просто слушай. Я знаю, что она позволяла им делать с тобой мерзкие и отвратительные вещи, от которых меня тошнит. – Мой желудок выделывает кульбиты, дыхание прерывается, когда я слышу это. – …вещи, которые никто и никогда не должен пережить… но знаешь, что, Колтон? Это не твоя вина. То, что ты позволил этому случиться не значит, что ты этого заслужил.
Соскальзываю по стене позади себя, пока не сажусь на пол, как чертов маленький мальчик… но его слова, слова моего отца… вернули меня в детство.
Напугали меня.
Изменили.
Вынесли мне мозг, воспоминания начинают протискиваться через червоточины в моем испорченном сердце и душе.
Мне нужно побыть одному.
Нужны Джек или Джим.
Мне нужна Райли.
Нужно забыть об этом. Снова.
– Папа? – у меня дрожит голос, как у маленькой сучки, просящей разрешения, и, будь я проклят, если сейчас я ею не являюсь. На гребаном полу, собираясь снова блевануть, тело трясется, в голове мечутся мысли, желудок восстает.
Он садится на пол рядом со мной, как делал, когда я был маленьким, кладет руку мне на колено, его терпение немного меня успокаивает.
– Да, сынок? – его голос такой ласковый, такой неуверенный, что я могу сказать, он боится, что, вероятно, зашел слишком далеко. Что сломал меня еще больше, когда я уже и так был разбит в хлам и слишком долго держался на одном скотче.
– Мне нужно… нужно побыть одному.
Слышу, как он вздыхает, чувствую его смиренное принятие и его бесконечную любовь. И мне нужно, чтобы он ушел. Сейчас же. Прежде чем я потеряю контроль.
– Ладно, – мягко говорит он, – но ты ошибаешься. Пусть, ты никогда не произносил этих слов вслух – пусть, никогда не говорил, что любишь меня – но я всегда это знал, потому что это так. Это в твоих глазах, в том, как загорается твоя улыбка при виде меня, в том факте, что ты, не спрашивая, делишься со мной своими любимыми шоколадными батончиками «Сникерс». – Он посмеивается над воспоминаниями. – Как ты позволял мне держать тебя за руку и помогать тебе звать твоих супергероев, пока лежал в постели, пытаясь заснуть. Так что слов не было, Колтон… но так или иначе ты говорил мне об этом каждый день. – Он замолкает на мгновение, пока часть меня позволяет факту о том, что он знает, погрузиться в меня. Что все мои переживания за эти годы, что он не знал, как сильно я пал, не имели значения. Он знал.
– Я знаю, твой худший страх – иметь ребенка…
Восторг, поднявшийся во мне, захлебывается страхом от его слов. Это уже слишком, слишком много, слишком быстро, когда я так долго скрывался от этого.
– Пожалуйста, не надо, – умоляю я, зажмурившись.
– Хорошо… я наговорил тебе кучу всякого дерьма, но пришло время тебе это услышать. И мне жаль, что я, вероятно, задурил тебе голову больше, чем было нужно, но, сынок, сейчас только ты сможешь это исправить – разберись с этим сейчас, когда все карты перед тобой. Но я должен сказать, ты – не твоя мать. ДНК не делает тебя таким же монстром, как и она… так же, как если бы у тебя был ребенок, твои демоны не перейдут на эту новую жизнь.
Мои кулаки сжимаются, зубы скрежещут при последних словах – словах, которые питают худшие из моих страхов – желание что-нибудь сломать возвращается. Чтобы заглушить боль, вернувшуюся с удвоенной силой. Знаю, он довел меня до предела. Слышу его тихий вздох сквозь каждый крик моей души.
Он медленно встает, и я уговариваю себя посмотреть на него. Показать, что я его услышал, но не могу заставить себя сделать это. Чувствую его руку на своей макушке, будто я снова маленький мальчик, и его неуверенный голос шепчет:
– Я люблю тебя, Колтон.
Слова заполняют мою гребаную голову, но я не могу заставить их преодолеть страх, застрявший в горле. Преодолеть воспоминания о молитве, которую я повторял, и за которой следовали жестокость и невыразимая боль. Как бы мне ни хотелось сказать ему – чувствуя потребность сказать ему – я все еще не могу.
Видишь, идеальный пример, хочется мне ему сказать, показать, насколько я испорчен. Он только что вывернулся передо мной нахрен наизнанку, а я не могу дать ему проклятый ответ, потому что она украла его у меня. И он думает, что я могу быть родителем? Она сделала мое сердце черным, а душу – гнилой. Ни за что на свете я не смог бы передать это кому-то другому, если бы был хоть малейший шанс, что такое может случиться.
Слышу, как закрывается дверь, остаюсь на полу. Внешний свет угасает. Джек зовет меня, искушает, давая возможность без стакана погрузиться в его покой.
Гребаное смятение затапливает меня. Утаскивая вниз.
Мне нужно проветрить свою чертову голову.
Нужно разобраться со своим дерьмом.
Только тогда я смогу позвонить Рай. И Боже, как же мне хочется ей позвонить. Мой палец парит над гребаной кнопкой вызова. Зависает там больше часа.
«Вызов».
«Вызов завершен».
«Вызов».
«Вызов завершен».
Чтоб меня!
Закрываю глаза, голова кружится от выпитого. И я начинаю смеяться над тем, до чего меня довели. Мы с полом становимся лучшими друзьями. Охрененно.
Нетрудно подняться, когда ты уже и так на гребаном дне. Время садится в чертов лифт. Я начинаю смеяться. Знаю, есть только один способ очистить голову – мой единственный гребаный кайф, кроме Райли – который поможет на некоторое время сдержать демонов в страхе. И как бы мне ни была нужна сейчас Райли, в первую очередь я должен сделать кое-что другое, чтобы разобраться со своим дерьмом. Моя правая рука, мать ее, дрожит, когда я жму на вызов, и боюсь до чертиков, но время пришло.
Сначала голова.
Затем Райли.
Чертовы детские шажочки.
– Привет, придурок. Не думал, что ты помнишь мой номер, прошло чертовски много времени с тех пор, как ты мне звонил.
Что за гребаная брюзгливая старушка. Боже, я люблю этого парня.
– Бэкс, посади меня в чертову машину.
Его смех тут же замирает, тишина уверяет, что он услышал меня, услышал слова, которые я знаю, он ждал услышать с того момента, как меня выписали.
– Что происходит, Вуд? Ты уверен?
Почему все, нахрен, допрашивают меня сегодня?
– Я сказал, посади меня в чертов автомобиль!
– Ладно, – растягивает он в своей медленной манере. – Где витает твоя голова?
– Серьезно, твою мать? Сначала подталкиваешь меня сесть в эту ублюдочную машину, а теперь сомневаешься в том, хочу ли я этого? Ты что, моя чертова кормилица?
Он хихикает.
– Ну, мне правда нравится, когда с моими сосками играют, но, черт, Вуд, думаю, прикоснись ты к ним, и от этого у меня все опустится.
Не могу удержаться от смеха. Чертов Бэккет. Всегда полон гребаных шуточек.
– Перестань меня доставать, ты можешь вывести меня на трассу или нет?
– Ты можешь протрезветь и выпустить из рук Джека, потому что твой голос выдает тебя, а в твоей голове все еще полно дерьма… поэтому я снова повторю свой вопрос. Где твои мысли?
– Повсюду, мать твою! – кричу я на него, не сумев скрыть пьяные нотки в своем голосе. – Черт, Бэкс! Вот почему мне нужен трек. Мне нужно очиститься от дерьма, чтобы помочь исправиться.
На линии повисает тишина, и я прикусываю язык, потому что знаю, если я надавлю сильнее, он пошлет меня нахрен и повесит трубку.
– Трек не исправит твою гребаную голову, но думаю, что одна красотка с волнистыми волосами могла бы для тебя это сделать.
– Брось это, Бэкс. – Рявкаю я, не в настроении для очередного сеанса психотерапии.
– Ни за что на свете, ублюдок. Есть ребенок. Нет ребенка. Ты действительно собираешься вытолкать лучшее, что у тебя есть, за дверь?
И начинается сеанс номер два.
– Иди на хер.
– Нет, спасибо. Ты не в моем вкусе.
Его снисходительный тон бесит меня.
– Держись от этого подальше, мать твою!
– О! Так ты собираешься ее отпустить? По-моему есть такая песня или подобное дерьмо? Ну, черт, если позволишь ей уйти, полагаю, я покажу ей как бежать.
Ублюдок. Что, сегодня мои кнопки так легко нажать?
– Если ты умный, то заткнешься нахрен. Я знаю, ты подталкиваешь меня… пытаешься заставить позвонить ей.
– Вау! Он слушает. Вот это чертова новость.
С меня достаточно.
– Хватит валять дурака, делай свою работу и выведи меня на чертову трассу, Бэккет.
– Будь на автодроме завтра в десять утра.
– Что?
– Давно пора. Я зарезервировал трек на прошлой неделе, ожидая, когда твоя задница с этим справится.
– Хммм. – Он должен был поставить меня в известность.
– Тебя не увидят. – Смеется он.
– Отвали.
– Как скажешь.
ГЛАВА 22
Выдыхаю и распрямляю плечи, приветствуя ожог, растягивая свои разогретые и основательно уставшие мышцы. Я отчаянно нуждалась в этой пробежке – побеге через задний двор и ворота нашего соседа, чтобы незамеченной скрыться от настойчивой прессы.
Поднимаю взгляд, и что-то на другой стороне улицы бросается мне в глаза. Сразу же настораживаюсь, видя через дорогу темно-синий седан, к которому прислонился мужчина с камерой в руке и телеобъективом, закрывающим его лицо. Что-то в нем кажется мне знакомым, но я не могу понять… но знаю, моя маленькая частица свободы – тайный путь – был раскрыт.
Эта мысль выводит меня из себя, и хотя мне еще предстоит общение с прессой, мои ноги живут своей собственной жизнью и начинают идти к нему. Мысленно снова и снова прокручиваю в голове упреки, которыми собираюсь его наградить. Он наблюдает за моим приближением, затвор щелкает в быстром темпе, камера все еще закрывает его лицо. Как раз собираюсь начать свою речь, находясь примерно в пятнадцать метрах, и у меня в руке звонит телефон.
Даже после многих дней отсутствия связи, от звонка мой пульс по-прежнему ускоряется, надеясь, что это Колтон, но зная, даже не посмотрев на экран, что это не он. Но я немного отвлекаюсь, когда смотрю на экран и вижу имя Бэккета. Я сразу же останавливаюсь и начинаю возиться с телефоном, беспокоясь, что что-то случилось.
– Бэкс?
– Привет, Рай. – Это все, что он говорит, и замолкает. Вот черт. Страх ложится на сердце свинцовым грузом.
– Бэккет, что-то случилось с Колтоном? – не могу унять беспокойство, отражающееся в моем голосе.
Тишина затягивается, и мои мысли разбегаются, мгновение смотрю на фотографа, прежде чем повернуться к нему спиной и поспешить домой.
– Я просто хотел, чтобы ты знала, Колтон сейчас на пути к автодрому.
Я стою на открытом воздухе, но мне вдруг становится трудно дышать.
– Что? – я удивлена, что он меня слышит, мой голос такой слабый. В моей голове, как слайд-шоу, мелькают картинки: авария, искореженный металл, Колтон на больничной койке, раненый и ни на что не реагирующий.
– Знаю, вы двое… вся эта история с ребенком, и то, что он не звонит тебе. – Он вздыхает. – Я должен был позвонить тебе и сказать… подумал, тебе захочется знать. – Могу сказать, что он разрывается между тем, что подорвал доверие своего лучшего друга и тем, что, по его мнению, больше всего нужно Колтону.
– Спасибо. – Это единственное, что я могу сказать, когда мои эмоции выходят из-под контроля.
– Не уверен, Рай, что ты это имеешь в виду, но я подумал, что должен позвонить.
Между нами воцаряется тишина, и я знаю, он беспокоится не меньше меня.
– Он готов, Бэкс? Ты на него давишь? – не могу сдержать пренебрежения, проскальзывающего в моем вопросе.
Он выдыхает и над чем-то посмеивается.
– Никто не давит на Колтона, Рай, кроме самого Колтона. Ты это знаешь.
– Знаю, но почему сейчас? Что за срочность?
– Потому что это то, что ему нужно сделать… – голос Бэккета замирает, когда он подыскивает следующие слова. Я открываю ворота и перебираюсь через маленький забор, отделяющий соседский двор от моего. – Во-первых, он должен доказать, что так же хорош, как и раньше. Во-вторых, это способ, который помогает Колтону справляется, когда в его голове слишком много всего происходит, и он не может все это отключить, и в-третьих…
Я не слышу, что Бэккет говорит дальше, потому что слишком занята, вспоминая нашу ночь перед гонкой, наш разговор, и слово слетает с моих губ, когда я думаю вслух.
– Пятно.
– Что?
Когда Беккет спрашивает, я понимаю, что на самом деле произнесла это вслух, и его голос выдергивает меня из моих мыслей.
– Ничего, – говорю я. – Какая третья причина?
– Неважно.
– Ты уже сказал больше, чем должен был, зачем останавливаться?
Наступает неловкое молчание, он начинает, а затем на мгновение останавливается.
– Ничего особенного. – Я просто хотел сказать, что в прошлом, становясь таким, он использовал одно из трех. Извини… мне не следовало…
– Все нормально. Я понимаю… понимаю его. В прошлом, когда жизнь становилась слишком тяжелой, он использовал женщин, алкоголь или трек, верно? – молчание Бэкса и есть мой ответ. – Ну, думаю, мне повезло, что трек оказался свободен, да?
Бэккет смеется, и я слышу, что он с облегчением вздыхает.
– Боже, он не заслуживает тебя, Райли. – Его слова вызывают улыбку на моем лице, несмотря на беспокойство, съедающее меня изнутри. – Я просто надеюсь, что вы оба понимаете, как сильно ты ему нужна.
Слезы наворачиваются на глаза.
– Спасибо за звонок, Бэкс. Я уже еду.
* * *
Я благодарна, что транспорта по дороге в Фонтану не так много, и что охрана на парковке не позволяет прессе следовать за мной в здание. Паркую машину внутри и замираю, когда слышу, как кто-то пытается завести машину. Двигатель оживает, его звук эхом отдается от трибун и вибрирует в моей груди.
Не знаю, как справлюсь с этим. Как смогу наблюдать за Колтоном, пристегнутым ремнем безопасности, и летящим по трассе, когда чувствую страх и все, что вижу в голове – это дым? Но я пообещала ему, что буду там в тот день, когда он снова сядет за руль. Знала бы я, что мне позволят забрать назад свое обещание, теперь, когда между нами все так неопределенно.
Но я не могу не быть здесь. Потому что я держу свои обещания. И потому что я не могу смириться с мыслью, что он где-то там, не зная, все ли с ним в порядке. Да, мы не разговаривали, были сбиты с толку и страдали, но это не значит, что я могу отключить свои чувства.
Рев мотора снова отвлекает меня от мыслей. Моя тревога и необходимость быть здесь ради него, ради себя, своей души, заставляет меня ставить одну ногу вперед другой. Дэвис встречает меня на окраине пит-роу и кивает, когда я пожимаю его руку в знак приветствия, прежде чем он ведет меня туда, где работает команда Колтона.
Останавливаюсь, когда вижу машину, изгиб шлема Колтона, сидящего за рулем в капсуле, Бэккета, склонившегося над ним, собирающегося затянуть ремни, как только Колтон ему это позволит. Заставляю себя сглотнуть, но понимаю, что глотать нечего, потому что мой рот будто забит ватой. Ловлю себя на том, что от беспокойства хочу покрутить кольцо, которое я больше не ношу, но привычка все еще осталась, и мне приходится довольствоваться тем, что я сцепляю руки.
Дэвис ведет меня вверх по лестнице к смотровой вышке, похожей на ту, в которой я сидела, наблюдая, как машина Колтон выходит из-под контроля. Каждый шаг вверх напоминает мне тот день – звук, запах, спазмы в животе, абсолютный ужас – каждая ступень – это еще одно воспоминание о моментах после того, как машина врезалась в ограждение. Мое тело хочет развернуться и убежать, но сердце говорит мне, что я должна быть здесь. Я не могу его бросить, когда он во мне нуждается.
Звук двигателя меняется, и мне не нужно поворачиваться и смотреть туда, чтобы знать, он медленно едет по пит-роу по наклонному асфальту трассы. Я стою в башне рядом с несколькими членами экипажа, сосредоточенных на приборах, считывающих показатели электроники автомобиля, но в момент, когда я там нахожусь, я чувствую энергию нервозности, чувствую, что они так же обеспокоены тем, что Колтон находится в машине, как и я.
Слышу на лестнице позади себя шаги и знаю, это, должно быть, Бэкс. Прежде чем успеваю что-либо ему сказать, звук мотора ослабевает, и мы оба смотрим в сторону конца пустого пит-роу. Через мгновение двигатель снова начинает урчать, и машина медленно выезжает на трек.
Бэккет быстро смотрит на меня и протягивает наушники. Его взгляд говорит мне, что он так же взволнован и обеспокоен этим, как и я, и маленькая часть меня испытывает облегчение. Он наклоняется ближе, и, прежде чем я надеваю наушники, говорит:
– Он не знает, что ты здесь.
Я просто киваю, глаза говорят ему спасибо, губы произносят:
– Думаю, это к лучшему.
Он кивает в сторону стула впереди башни, но я решительно качаю головой. Ни за что на свете я не смогу сейчас сидеть. Меня охватывает нервозность, и я вышагиваю вперед и назад, в то время как душа остается скованной страхом.
Двигатель мягко урчит на первом повороте, и я разворачиваюсь, чтобы следить за Колтоном, хотя мне хочется закричать, чтобы он остановился, вышел из машины, вернулся ко мне. Автомобиль начинает разгоняться, входя во второй поворот.
– Вот так, Вуд. Тихо и спокойно, – уговаривает Бэкс ласковым голосом. Все, что я слышу в наушниках – это темп двигателя и тяжелое дыхание Колтона, но ответа от него нет. Прикусываю губу и смотрю на Бэккета, мне не нравится, что Колтон молчит. Могу только представить, что творится в его голове.
– Проклятье, Бэкс! – впервые за неделю слышу его голос, то, что в нем звучит – страх, переплетенный с гневом – заставляет меня крепче схватиться за наушники. – Машина – дерьмо! Я думал, ты все проверил. Она…
– С машиной все в порядке, Колтон. – Ровный голос Бэкса звучит громко и отчетливо, он оглядывается на другого члена экипажа и слегка качает головой.
– Чушь собачья! Она дрожит как сучка и развалится, как только я разгонюсь на ней. – Вибрации, обычно присутствующей в его голосе от тяги движка, нет, он даже не выходит из второго поворота достаточно быстро, чтобы это могло на него повлиять.
– Это новая машина. Я проверил каждый сантиметр.
– Ты не понимаешь, о чем, черт возьми, говоришь, Бэккет! Проклятье! – кричит он в машине, останавливаясь на дальней части трека между вторым и третьим поворотами, его разочарование резонирует по радио.
– Это другая машина. На треке никого нет, чтобы врезаться в тебя. Просто веди ее тихо и спокойно.
Ответа не следует. Ничего, кроме отдаленного гула двигателя на холостом ходу, который, я уверена, скоро заглохнет, и тогда им нужно будет запускать его на трассе, чтобы начать все снова. Больше времени для Колтона на то, чтобы посидеть, подумать, вспомнить и вновь пережить катастрофу, парализующую его.
Время идет и мое беспокойство о любимом мужчине усиливается. Несмотря на то, что здесь все мы его поддерживаем, я знаю, там он чувствует себя одиноким, изолированным от всех в металлическом гробу на колесах. Мое сердце сжимается, паника и беспомощность начинают удушать.
Бэккет вышагивает взад и вперед, руками теребит волосы, не зная, как уговорить своего лучшего друга слезть с карниза, когда тот уже ничего не хочет слушать. Снова ерзаю – неровное дыхание Колтона – единственный звук в радиоэфире – и я больше не могу это терпеть.
Подхожу к Бэккету.
– Убери всех из эфира. – Он смотрит на меня и пытается понять, что я делаю. – Убери их, – Говорю я спешно и в моей просьбе сквозит отчаяние.
– Всем отключить радиосвязь, – приказывает Бэккет, как только я подхожу к стойке с микрофоном впереди башни. Сажусь на сиденье и жду кивка Бэккета, как только он понимает, что я делаю.
Шарю в поисках кнопки включения микрофона, Дэвис наклоняется и жмет на ту, что мне нужна.
– Колтон? – мой голос дрожит, но я знаю, он слышит меня, потому что я слышу, как он дышит.
– Райли? – мое имя – одно лишь слово – но надрыв в его голосе и уязвимость в том, как он его произносит, вызывают слезы на моих глазах. Сейчас он говорит, как один из моих мальчиков, когда они просыпаются от страшного сна, и мне жаль, что я не могу выбежать на трек, чтобы обнять его и успокоить. Но я не могу, поэтому делаю то, что в моих силах.
– Поговори со мной. Расскажи, что происходит в твоей голове. На связи никого нет, кроме нас с тобой. – Тишина тянется какое-то время, мои ладони потеют от нервозности, и я волнуюсь, что не смогу помочь ему пройти через это.
– Рай, – вздыхает он побежденно, и я собираюсь рвануть обратно к микрофону, когда он продолжает. – Я не могу… не думаю, что смогу… – его голос стихает, я уверена, воспоминания о несчастном случае набрасываются на него, как прежде на меня.
– Ты можешь это сделать, – говорю я с большей решимостью, чем чувствую на самом деле. – Это Калифорния, Колтон, а не Флорида. Нет машин. Никаких новичков, делающих глупые ошибки. Нет дыма, сквозь который ничего не видно. Никакой аварии. Только ты и я, Колтон. Ты и я. – На мгновение останавливаюсь, и когда он не отвечает, говорю единственное, что вертится в моей голове. – Ничего, кроме простыней.
Слышу смешок, и испытываю облегчение, что достучалась до него. Воспользовалась приятными воспоминаниями, чтобы прорваться сквозь страх. Но когда он говорит, я все еще слышу в его голосе тревогу.
