Текст книги "деньги не пахнут 5 (СИ)"
Автор книги: Константин Ежов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Тем не менее, неприятное чувство не отпускало. В памяти всплыло выражение лица Сергея на их последней встрече – спокойное, уверенное, почти насмешливое. Так смотрят не новички, а игроки, давно привыкшие выигрывать.
Блэквелл отогнал эти мысли, когда дверь кабинета скрипнула, впуская Холмс. В воздухе сразу запахло её духами – терпкими, как срезанный лимон.
– Отказ Киссинджера подтверждён? – спросил он, не теряя ни секунды.
– Уже говорила – да, – ответила она, чуть нахмурившись.
– Хочу убедиться ещё раз.
Холмс раздражённо сжала пальцы на папке. Её глаза блеснули, словно от вспышки металла.
– Киссинджеру незачем выступать. Если он заговорит, то признает, что сам вырастил диктатора. Он уже сделал всё, что нужно – свернул работу "Ньютона" и в обмен пообещал молчание. Он своё слово держит.
При упоминании "Ньютона" её лицо напряглось. Внутри наверняка снова кольнуло осознание: чтобы уговорить Киссинджера, пришлось остановить производство – а значит, лишиться прибыли. Каждый день простоя стоил как порез на теле корпорации – маленький, но болезненный, сочащийся деньгами.
Единственным выходом оставался ускоренный суд – чем быстрее всё закончится, тем меньше потерь.
Блэквелл поднялся, поправил манжеты и сказал спокойно, почти устало:
– Суд – это театр. Всё решает история и те, кто её рассказывает. Присяжные не судят законы, они выбирают, кому верить. Кого полюбят – тот и победит.
Он повторил эту мысль дважды, глядя прямо в глаза Холмс, пока та не кивнула коротко, словно по команде.
– Пора, – произнёс он.
***
Когда их машина остановилась перед зданием суда, у дверей уже бурлила толпа репортёров. Фотовспышки били в глаза, ослепляя белыми пятнами. Воздух пах раскалённым асфальтом и дорогими духами. Микрофоны тянулись, как змеи, сыпались вопросы, от которых звенело в ушах:
– Мисс Холмс, как вы себя чувствуете сегодня?
Город гудел, а над всем этим витала дрожащая, предвкушающая тишина – та, что бывает перед грозой или перед первым ударом молотка по кафедре судьи.
Толпа у входа в здание суда дышала жаром и нетерпением. Сотни вспышек бились в глаза, словно стайка ослеплённых мотыльков, мечущихся в белом свете. Воздух был густ от запаха дешёвого кофе, мокрых пальто и разогретого металла. Репортёр в сером плаще, задыхаясь от возбуждения, протянул микрофон почти вплотную к лицу Холмс.
Блэквелл, молниеносно выдвинув руку, заслонил её от напора журналистов, но Холмс неожиданно остановилась. В её движениях не было ни страха, ни суеты – лишь ледяная уверенность. Она подняла подбородок, и лёгкая улыбка прорезала её бледное лицо, будто холодное лезвие.
– Любая инновация встречает сопротивление, – произнесла она.
Её голос – низкий, густой, словно пропитанный дымом камина – прорезал шум, заставив толпу замереть. Даже объективы на миг перестали щёлкать. Те, кто прежде знал Холмс только по газетным строкам, не ожидали от неё такого тембра – спокойного, ровного, но властного.
– А уж радикальные перемены и вовсе. История полна примеров, когда тех, кто стремился изменить мир, называли диктаторами или фанатиками, – продолжила она, и в глазах журналистов блеснуло узнавание.
Имя, не произнесённое, но ощутимое в воздухе, витало над толпой: Стив Джобс. Гений, чьи жестокие методы давно оправдал успех. Холмс осознанно надевала на себя этот образ – образ непонятого реформатора.
– Но проходит время, – сказала она, чуть повысив голос, – и люди начинают понимать ценность перемен. Тогда приходит осознание, зачем мы действовали с такой уверенностью. Пусть дорога к истине долга и полна осуждения, но правда всегда побеждает. И сегодня в силу этой правды верится снова.
Её слова ложились на воздух, как капли тёплого дождя на холодный камень – мягко, но с силой. Толпа притихла. Даже ветер, казалось, стих.
Холмс шагнула вперёд – размеренно, уверенно, будто ступала на сцену.
Блэквелл, наблюдая со стороны, отметил её выступление. В этой женщине жила природная власть – та, что не требует повышения голоса. Каждое слово звучало выверенно, каждый взгляд – рассчитан. В этом было мастерство.
Но за внешней безупречностью скрывался изъян: слишком уж чувствовалась зависимость от камер. Она играла не для суда, а для объективов, и Блэквелл отметил про себя – придётся поговорить об этом позже.
К моменту, когда мысли вновь собрались в порядок, они уже вошли в здание суда. Зал, обычно тихий, сегодня гудел, как улей. Люди тянулись, чтобы разглядеть происходящее, сидений не хватало, а в дальнем углу стояли штативы с камерами – журналистам позволили остаться, что само по себе было знаком исключительного интереса.
Блэквелл наклонился к Холмс, шепнув едва слышно, сквозь напряжённый воздух:
– С этой секунды считай, что за каждым твоим шагом наблюдают.
Она едва заметно кивнула и двинулась к своему месту. В тот миг взгляд Холмс пересёкся с глазами Сергея Платонова.
Тот улыбнулся – не вызывающе, но с той лёгкостью, что бывает у человека, уже знающего исход.
– Удачи, – произнёс он негромко.
Слова прозвучали спокойно, почти дружелюбно, но под ними сквозила тень уверенности. От этой улыбки в груди Блэквелла вновь зашевелилось неприятное предчувствие. Позиции Платонова в общественном мнении были сильны, но этого было мало – решающее слово оставалось за доказательствами. Без показаний Киссинджера его сторона не имела шансов на настоящую победу.
Однако выражение лица Платонова – спокойное, почти ленивое – будто говорило: свидетель уже склонён на его сторону. Невероятно. Этого просто не могло быть. Всё проверено, перепроверено ещё до начала слушаний.
Воздух дрогнул, когда громкий голос судебного секретаря, звеня о стену, возвестил:
– Всем встать. Заседание ведёт достопочтенный судья Джеймс Роберт.
Гул стих. Под куполом зала осталась только тяжёлая тишина – напряжённая, как перед раскатом грома.
С первыми шагами судьи по залу, словно по клавишам рояля, пространство наполнилось звоном каблуков и шорохом чужих ожиданий. В воздухе пахло старым деревом, нагретым лампами, бумагой и тяжёлым, терпким кофе из автоматов в коридоре. Шторы на окнах были сомкнуты, и солнце пробивалось сквозь щели, оставляя тонкие золотые полосы на полированном полу.
Начался отбор присяжных – восемь основных и двое запасных.
Блэквелл, словно дирижёр перед оркестром, поднялся с места и обратился к залу с голосом, в котором звучал металл сдержанной тревоги:
– Прошу поднять руку тех, кто читал последние публикации о Сергее Платонове, следил за расследованиями о "Теранос" или видел интервью с "Белой акулой" по телевидению.
Руки взмыли над головами – целая роща из сомнений и предвзятых мнений.
Лицо Блэквелла мгновенно напряглось. Он знал, что этого следовало ожидать, но увидеть собственными глазами было неприятно, почти физически болезненно.
– В интересах справедливого разбирательства, – произнёс он после короткой паузы, – прошу отдать приоритет кандидатам, не знакомым с материалами СМИ.
Однако судья, мужчина с усталым взглядом и голосом, в котором слышалось раздражение от спешки, ответил без колебаний:
– Отклонено. Это дело слишком известно, чтобы найти присяжных, не слышавших о нём. В условиях ускоренного процесса времени на поиски у нас нет.
Он повернулся к залу, и тишина будто упала с потолка, приглушив даже дыхание:
– Напоминаю присяжным, что любая информация, полученная вами ранее, не подтверждена судом. Оставьте личные мнения за дверью и оценивайте всё исключительно по доказательствам, представленным здесь.
Тяжёлый вдох Блэквелла остался незамеченным в общем гуле бумаг и кашля. Всё шло так, как он и предвидел, и всё же внутри что-то холодно сжималось.
Допрос кандидатов начался. Один за другим вставали люди, пахнущие страхом, духами и потом – каждый со своей правдой, готовой стать приговором.
– Что вы думаете о публикациях о "Теранос"? – спросил Блэквелл женщину с короткой стрижкой и острым взглядом.
– Всё это выглядит подозрительно. Если они ни в чём не виноваты, почему ушёл весь совет директоров?
– В компании запрещали пользоваться флешками, – вставил другой. – Это уже паранойя, а не безопасность.
– Сергей Платонов – человек редкой смелости. Не каждый решится бросить вызов столь влиятельным людям, – произнёс третий, и в голосе звучало восхищение.
Каждый ответ бил точно по нерву защиты. Блэквелл, не дожидаясь окончания, повторял одно и то же:
– Ходатайствую об отклонении этого кандидата.
Это было его право – шесть раз за процесс исключить присяжных без объяснений. Но чем дальше шло дело, тем отчётливее понимание: шести раз катастрофически не хватит.
И вдруг – редкий луч. Средних лет мужчина с аккуратными усами поднялся и произнёс:
– Честно говоря, шумиха вокруг "Белой акулы" кажется чрезмерной. Люди сегодня чересчур увлечены политкорректностью. Слабых возводят в герои, будто сила – в обидах.
Лицо Блэквелла осветилось, как лампа под куполом. Именно такие голоса были нужны.
– Когда свобода сотрудника сталкивается с интересами компании, что должно быть важнее? – уточнил он.
– Интересы компании. Людей нанимают ради дела, не ради их эмоций, – отрезал мужчина.
– А строгие меры безопасности?
– Необходимы. Утечка корпоративных секретов может уничтожить всё.
Ответы звучали как музыка – точные, холодные, предсказуемые. Идеальный кандидат.
– Истец принимает присяжного под номером двадцать восемь, – произнёс Блэквелл, едва сдерживая удовлетворение.
Секунда тишины. И вдруг – лёгкий холодок по спине. Что-то в тоне противоположной стороны прозвучало не так.
– Без возражений, – отозвались они слишком быстро, почти охотно.
Тишина, повисшая после этих слов, показалась гуще воздуха. В ней чувствовался металл грядущего столкновения – тяжёлого, как удар молота по камню. На скамье присяжных воцарилась настороженная тишина. Воздух в зале был густ, словно насыщен электричеством и чужими взглядами. Судья коротко кивнула, разрешая продолжить процесс.
Сергей Платонов и его защита вели себя странно – слишком спокойно. Ни одного отклонённого присяжного, ни единого возражения. Шесть отводов лежали нетронутыми, словно забытые карты в рукаве игрока, который уже уверен в победе.
Эта безмолвная уверенность царапала нервы Блэкуэлла. Что, если всё это не беспечность, а расчёт? Если Платонов принимает любого присяжного потому, что уверен в исходе? В голове вспыхнула мысль, тревожная, как звон разбитого стекла: "Он полагается на показания Киссинджера?" Но тут же внутренний голос оборвал сомнение – Холмс ясно дала понять, что в этом направлении ловить нечего. Наверное, просто игра на нервах, попытка заставить оппонента дрогнуть.
Сосредоточенность вернулась. Всё решится не в догадках, а в словах – начинались вступительные речи.
В зале пахло свежей бумагой и кофе, который кто-то пил слишком торопливо. Стекло в окнах тихо дрожало от ветра, а где-то на галерее щёлкнула ручка диктофона.
Блэкуэлл поднялся, расправил полы пиджака и медленно обвёл взглядом присяжных. Голос его был негромким, но проникал в каждый угол зала, будто металл по струне.
– Уважаемые присяжные, – произнёс он, – Сергей Платонов – человек редкого ума. Его называют гением, новатором, первопроходцем. Но гений часто не замечает границ, разрушая всё, что стоит на пути. Для него важен результат, а не способ, которым он достигнут. Потому-то и зовут его "неуправляемым поездом", человеком, от которого даже друзья держатся настороже.
Блэкуэлл делал паузу за паузой, будто высекая из тишины слова. С каждым предложением образ Платонова превращался в опасную фигуру – блестящую, но непредсказуемую.
– Его проекты приносили славу и богатство, но с каждой победой рождалась новая жажда. Слава стала для него не наградой, а зависимостью. В погоне за очередным триумфом он переступил грань, и теперь перед вами – история, где за вдохновением стоит разрушение.
Повернувшись к столу защиты, Блэкуэлл продолжил, чуть тише:
– Но в этой истории есть и жертва – Холмс. Да, она не безупречна. Молодая, амбициозная руководительница, не раз обвинённая в жёсткости. Её амбиции вызывали недоверие, её решительность – раздражение. Но она – не чудовище, каким её пытаются представить. Платонов, движимый гордыней, сделал из неё козла отпущения и втянул в водоворот скандала компанию, которая могла изменить мир.
Холмс, услышав это, едва заметно улыбнулась. Её улыбка была натянутой, как струна, но идеальной по моменту.
Блэкуэлл сделал заключительный вдох:
– Просим лишь одного – остановить опасного человека. И подтвердить: правила едины для всех.
Когда он сел, воздух, казалось, стал плотнее.
Сразу же поднялся адвокат Платонова – спокойный, собранный, с тем голосом, который не давил, но подчинял вниманием.
– Истина, – начал он, – часто лежит на виду, но люди предпочитают её не замечать. Как на бирже, где толпа поддаётся панике. Сергей Платонов просто увидел то, что остальные не хотели видеть. Что-то было не так с компанией "Теранос". Он задавал вопросы, копал глубже, пытался докопаться до сути. Разве это преступление?"
Зал замер. Его слова звучали не как защита, а как разоблачение.
– Платонова обвиняют в безрассудстве? Возможно. Но в нарушении правил? Никогда. Он действовал в рамках закона, осознавая каждое своё движение. "Теранос" же выбрал другой путь – путь молчания. Они используют соглашения о неразглашении как кандалы, чтобы заставить замолчать каждого, кто сомневается. И теперь пытаются заставить замолчать даже того, кто впервые осмелился задать вопрос.
Он сделал шаг к присяжным. Голос стал ниже, почти интимным:
– Всё, чего мы просим, – не позволяйте этой тишине продолжаться.
История Платонова звучала как драма о смелости против власти, о правде против страха. Но за этой живописной речью всё ещё зияла пустота – доказательств не хватало.
Блэкуэлл это знал. И потому, когда настала его очередь вновь говорить, он поднялся без тени сомнения.
– Истец вызывает свидетеля – Дэвида Пирса из "Голдмана"."
Секунда тишины – и по залу прошёл лёгкий шорох бумаги. Впереди начиналась самая важная часть спектакля, где каждая реплика могла стать ударом молотка судьбы.
Глава 9
Когда Дэвид Пирс занял место свидетеля, воздух в зале стал густым, почти осязаемым. Люди перестали дышать – даже шелест бумаг стих. Где-то на галерее тихо скрипнул стул, и этот звук прозвучал громче, чем следовало.
Секретарь, чья мантия чуть шелестела при движении, произнёс слова присяги низким, властным голосом, будто рубил воздух лопатой:
– Клянётесь ли говорить суду только правду, всю правду и ничего, кроме правды?
– Да, клянусь.
Голос Пирса прозвучал твёрдо, но в этой твёрдости чувствовалось напряжение – лёгкая дрожь, как будто под ней пульсировало беспокойство. На виске скользнула капля пота, оставив холодную дорожку.
Он прекрасно понимал, почему оказался здесь. Глава специальной группы по делам "Тераноса", представитель крупного фонда – его присутствие в суде было предсказуемым, почти неизбежным шагом. Но тревожило не это.
Мысли клубились, цепляясь друг за друга, как туман за острые углы крыш:
"Что он замышляет?" – крутилось в голове.
Самое страшное заключалось в том, что предугадать Сергея Платонова было невозможно.
Пирс пришёл сюда с намерением помочь ему, насколько позволяли рамки приличия. Недели допросов со стороны совета директоров, долгие вечера под холодным светом лампы, когда пот стекал по спине, а язык пересыхал от бесконечных объяснений, – всё это имело цель. Установить прочные связи с влиятельными фигурами "Тераноса".
Но теперь, когда половина совета ушла, а Киссинджер вёл с Платоновым личные переговоры, выбор был очевиден.
"Нужно встать на сторону Платонова. Это безопаснее."
И всё же… его сторона не давала никаких указаний. Ни единого намёка, ни одной строчки. Когда он пытался понять, чего от него ждут, получал в ответ одно и то же спокойное, почти равнодушное:
– Говорите правду.
Эта простота сбивала с толку, будто за ней скрывалась бездна.
Тишину нарушил голос Блэкуэлла – звонкий, уверенный, как хлыст.
– Как бы вы охарактеризовали личность Сергея Платонова?
Пирс на мгновение замер. В памяти вспыхнули слова, которыми коллеги называли его за глаза: "заносчивый выскочка", "одержимый", "человек, у которого тормоза срезаны". Но произнести это вслух было нельзя.
– Не могли бы вы уточнить вопрос? – ответил он осторожно.
– Считаете ли вы, что Платонов работает во благо общества?
– Нет, не считаю.
После клятвы ложь казалась не просто грехом – почти преступлением против собственной совести.
Блэкуэлл сделал шаг ближе, чувствуя запах победы.
– Какое прозвище у Платонова в компании?
– Некоторое время его называли "Единорогом" – из-за точности созданного им алгоритма….
– Были ли другие прозвища?
Пауза.
Пирс втянул воздух, будто готовясь к нырку.
– "Бульдозер", "Безумец"… и "Неуправляемый локомотив".
– Многовато мрачных прозвищ для такого талантливого человека, не правда ли? Почему так?
Блэкуэлл улыбнулся – хищно, как акула. Вопросы его были словно крючки, и каждый цеплял плотнее предыдущего.
– Когда Платонов принимает решение, его невозможно переубедить, – ответил Пирс с натянутым спокойствием. – Он идёт до конца, невзирая на предупреждения.
– Такое упрямство можно простить в личных делах, но проявлял ли он подобное поведение при работе с другими людьми или клиентами? Были ли случаи, когда он действовал вопреки чужим возражениям?
Вопросы следовали один за другим, без передышки, как удары в барабан.
С каждым новым примером становилось всё труднее подбирать слова, не обжигаясь ими. Пришлось рассказать и о рискованных вложениях, когда Платонов одним махом поставил всё на одну акцию, и о том, как отмахнулся от предупреждений коллеги короткой фразой:
– Большой риск – большой выигрыш.
В зале повисла неловкая пауза. Кто-то кашлянул. Запахло потом – густым, нервным, человеческим.
Но адвокаты Платонова молчали. Ни единого возражения, ни шепота, ни поднятой руки.
Пирс опустил взгляд, чувствуя, как под ногтями похолодело.
"Ждут перекрёстного допроса?" – промелькнуло в голове.
И тишина снова опустилась на зал – вязкая, как дым после выстрела. Когда Пирс тщетно пытался понять, к чему клонят оппоненты, допрос неожиданно свернул в сторону.
– Какова была причина создания Следственной группы по делу "Теранос"? – спросила Холмс, откинувшись в кресле, её голос прозвучал ровно, почти без интонаций, но от этого только холоднее.
– Сергей Платонов выразил сомнения относительно деятельности компании "Теранос". Группа была собрана, чтобы провести тщательную проверку, – ответ прозвучал глухо, будто через слой ваты.
– Какие именно сомнения?
– Отсутствие результатов клинических испытаний и неправомерное использование документов технической верификации. Особенно письмо из Университета Джонса Хопкинса – его "Теранос" представлял, как подтверждение своей технологии, хотя там чёрным по белому было написано: "Это не является сертификацией технологии".
Эти слова повисли в воздухе, будто удар колокола в пустом храме. По залу прокатился едва слышный ропот – публика уловила, что момент переломный. Манипуляции "Теранос" с технической документацией стали очевидны.
Но адвокат Блэквелл вдруг изменил направление атаки.
– После того как были обнаружены эти подозрительные обстоятельства, вы обратились в "Теранос" за объяснениями?
– Нет, насколько известно, нет.
– Странно, – в голосе Блэквелла зазвенела тонкая насмешка. – Разве не логичнее было бы сначала задать вопрос самим фигурантам?
Теперь уже речь шла не столько о компании, сколько о легитимности действий самой комиссии.
– Зависит от обстоятельств, – осторожно произнёс Пирс. – Нет гарантии, что другая сторона скажет правду. Иногда сначала нужно провести независимое расследование.
– Значит, изначально исходили из того, что "Теранос" будет лгать?
Воздух в зале словно стал гуще. Кто-то неловко зашевелился на деревянной скамье, где-то щёлкнула ручка.
Блэквелл не дал Пирсу опомниться:
– Сергей Платонов когда-нибудь называл "Теранос" мошеннической организацией?
Пирс запнулся, взгляд его на мгновение метнулся к столу защиты, где Платонов сидел неподвижно, будто вырезанный из камня. Ответ прозвучал почти шёпотом:
– Он упоминал такую возможность.
– И это повлияло на ваше отношение к "Теранос"?
– Да. Тогда и у меня появились те же сомнения.
Блэквелл почувствовал кровь, как охотник, учуявший раненого зверя. Он шагнул вперёд:
– То есть Платонов изначально считал "Теранос" мошенниками, и именно под его влиянием вы пришли к выводу о необходимости создать огромную группу из шестнадцати человек?
Смысл был прозрачен.
– Вы ведь уже заранее решили, к какому выводу придёте, а потом просто подбирали доказательства, верно?
В зале стало тихо – до того, что слышно было, как кто-то сзади уронил ручку, и она прокатилась по полу.
– Мы действовали на основе оценки рисков, – произнёс Пирс, стараясь сохранить самообладание. – Сценарий, в котором "Теранос" оказался бы честной компанией, представлял куда меньшую угрозу, чем сценарий мошенничества. Мы обязаны были быть готовы к худшему.
Но его объяснение звучало неубедительно. Слова разбивались о тишину, словно волны о бетон. Даже самому Пирсу стало ясно, что в глазах слушателей он выставил Сергея Платонова человеком, действующим без доказательств, не давшим компании и шанса оправдаться.
И всё же… это было допустимо.
Перекрёстный допрос ещё впереди.
– На этом мои вопросы закончены, – произнёс Блэквелл, хищно сузив глаза и вернувшись на своё место.
Плавно, с лёгким скрипом скамьи, поднялся адвокат защиты. Его голос прозвучал спокойно, почти лениво:
– В ходе расследования были найдены какие-либо подтверждения подозрений Сергея Платонова?
– Да, были.
– Какие именно?
Но Блэквелл взвился мгновенно, словно пружина:
– Возражаю! Прошу напомнить свидетелю, что детали расследования подпадают под соглашение о неразглашении и являются конфиденциальными!
Пирс и без напоминания знал, что ответить не может. Одно неосторожное слово – и на него обрушится иск размером с небоскрёб.
– Не могу ответить. Это будет нарушением соглашения о неразглашении.
Адвокат Платонова только улыбнулся уголком губ, будто именно этого и ждал.
– Понимаю. Вопросов больше нет.
Он вернулся на своё место, и зал наполнился шепотом – тихим, как шелест листвы в вечернем парке. Пирс нахмурился. Даже Блэквелл и судья переглянулись, не понимая, что именно упустили.
Из зала донеслось растерянное:
– Постой… и всё?…
Когда зал суда наполнился гулом голосов, судья, устало постукивая молотком по дубовой поверхности, подняла глаза на защиту. Воздух был натянут, как струна, и казалось, что любое слово способно её оборвать.
– У защиты больше нет вопросов? – спросила Холмс, её голос прозвучал сухо, почти с оттенком удивления. – Вы осознаёте, что отказываетесь от перекрёстного допроса свидетеля, выступающего против вашего клиента?
Ответ прозвучал отчётливо, уверенно, без колебаний:
– Да. Защита признаёт, что у Сергея Платонова есть определённые характерные недостатки, что он с самого начала подозревал "Теранос" в мошенничестве и вёл расследование с целью доказать именно это.
В зале будто что-то взорвалось. Люди зашевелились, кто-то выдохнул в недоумении, послышался треск микрофона и шорох бумаг. Всё звучало так, будто само пространство не верило в то, что услышало.
Платонова фактически обвинили в предвзятости – и его собственная сторона даже не стала возражать.
Пирс, покидая свидетельскую трибуну, чувствовал, как под ногами гулко отдаётся каждая ступенька. В голове шумело, словно ветер гонял сухие листья. Всё, что происходило, казалось абсурдом. Но сомнений не оставалось – Платонов опять затеял что-то.
Так он всегда поступал. В самый неожиданный момент – шаг в сторону, внезапный удар, и контроль над ситуацией уходит из рук противников. За этой внешней капитуляцией скрывалось что-то гораздо большее.
Тревожный звон внутреннего чутья не стихал. Грядёт буря – без разницы, будет ли она похожа на землетрясение или на пожар, сметающий всё на пути. Одно было ясно: это рука Сергея Платонова. Судебное разбирательство лишь начало чего-то куда более масштабного.
***
Следующим вызвали Шарму, операционного директора «Теранос». Он говорил уверенно, сухим голосом человека, привыкшего к публике, расставляя акценты точно, словно заранее отрепетированные.
– Почему отсутствуют результаты клинических испытаний?
– Испытания были отменены, – ответил он, сдержанно пожимая плечами. – Пациенты неправильно пользовались устройством, из-за чего возникли ошибки. Если бы Сергей Платонов тогда обратился к нам напрямую, мы могли бы легко прояснить ситуацию. Но он этого не сделал.
– А как насчёт письма из Университета Джонса Хопкинса?
– Здесь произошла ошибка сотрудника. Документ, не предназначенный для официального подтверждения технологии, был использован по недоразумению. Если бы господин Платонов связался с нами, всё можно было бы исправить раньше.
Шарма говорил так, будто речь шла не о подлоге, а о незначительных бумажных неточностях. В каждом слове звучала тщательно скрытая снисходительность, а между строк – обвинение: виноват не "Теранос", а тот, кто слишком ревностно искал правду.
– С самого начала Платонов вёл себя как охотник, – сказал он, чуть прищурившись. – Казалось, что его цель – не истина, а добыча. Знаете поговорку: если два дня следить за любым человеком, рано или поздно поймаешь его на нарушении правил дорожного движения? Вот так он и действовал.
Его слова текли спокойно, ровно, но каждый из них был направлен в одно и то же место – в самую суть защиты.
***
Когда очередь дошла до перекрёстного допроса, в зале наступила почти гробовая тишина. Люди в зале – журналисты, присяжные, случайные слушатели – затаили дыхание. Все помнили, как защита повела себя с Пирсом, и теперь ждали чего-то подобного – грома, резких слов, разоблачения.
Но ничего этого не произошло.
– В ходе расследования были обнаружены какие-либо факты? – спросил адвокат спокойно, как будто обсуждал прогноз погоды.
– Расследование подпадает под соглашение о неразглашении. Не могу раскрывать подробности, – ответил Шарма.
– Понимаю. Вопросов больше нет.
Тишина обрушилась мгновенно.
На лицах присяжных застыло недоумение, журналисты переглядывались, кто-то негромко хмыкнул.
Адвокат Платонова снова признал:
– Мы подтверждаем, что Сергей Платонов проводил исключительно строгую проверку, исходя из предположения, что "Теранос" может быть замешан в мошенничестве.
Это заявление окончательно сбило зал с толку.
Кто-то сзади прошептал:
– Это вообще так должно быть?… Разве они не должны защищаться? Как в фильмах….
Но в этом странном молчании, в этой демонстративной покорности чувствовалось не поражение, а предвкушение. Как перед бурей, когда ветер вдруг стихает, и воздух становится тяжелее, будто ждёт грома. И этот гром был уже где-то совсем рядом.
Никто не ожидал такого поворота. В зале суда воздух стал густым, как перед грозой. По другую сторону стола юристы "Теранос" заметались, словно кто-то внезапно выбил у них почву из-под ног. Они готовились к ожесточённой битве – с криками, возражениями, перекрёстными допросами, тщательно расставленными свидетелями. Но теперь все их планы рушились, будто карточный домик под дыханием ветра.
– Просим перерыв на двадцать минут, пока прибудет следующий свидетель, – обратился адвокат к судье, его голос дрожал, хотя он изо всех сил пытался скрыть нервозность.
Холмс кивнула.
– Перерыв до обеда. Заседание возобновится после.
Золотые кольца на её пальцах блеснули в свете ламп. Судебный молоток коротко щёлкнул, и зал наполнился звуками – шелест бумаг, приглушённые шаги, сдержанные разговоры. В воздухе витал аромат кофе из фойе, перемешанный с сухим запахом старой древесины и лака.
Блэквелл остался стоять, глядя куда-то в никуда. На лице его медленно проступала мрачная тень. Всё шло не так. Непредсказуемый, безумный Платонов снова перехватил инициативу.
"Что-то идёт наперекосяк", – пронеслось у него в голове.
***
Каждое судебное дело – спектакль. А где спектакль – там драма. Драма питается конфликтом.
Но в этом зале конфликта не было. Только тихий монолог "жертвы", рассказывающей о своих страданиях, и бесстрастное молчание обвиняемого, который… соглашался со всем.
Отсутствие борьбы разъедало зал, как тишина после выстрела. Сначала публике это казалось странным, потом – тревожным, а вскоре все взгляды начали смещаться с "Теранос" на самого Сергея Платонова.
Почему он принимает каждое обвинение? Что задумал?
Ни одно из этих вопросов не звучало вслух, но они роились под потолком, как шершни, раздражённо жужжащие в ожидании удара.
***
После перерыва суд возобновился. Стук молотка вернул внимание публики.
– Следующий свидетель – господин Прескотт, – объявила судья.
В зал вошёл мужчина в дорогом костюме, с лицом, словно вырезанным из камня. Владелец инвестиционной группы "Херитидж Партнерс", человек, у которого не было причин помогать Платонову.
– Расскажите о разговоре с Сергеем Платоновым, который состоялся на яхте, – попросил обвинитель.
Прескотт говорил ровно, уверенно, без запинок:
– Сергей Платонов утверждал, что "Теранос" не получил одобрение FDA, выдавая за него сертификат LDT. Он упомянул отсутствие клинических испытаний и заявил, что компания намеренно вводит инвесторов в заблуждение.
– После этого ваше отношение к "Теранос" изменилось?
– Безусловно. Возникли серьёзные сомнения.
– Вы вложили деньги после этого разговора?
– Нет.
– А если бы этой беседы не было?
– Вполне возможно, что да.
Каждое слово било точно, как молоток по наковальне. С каждой фразой в зале становилось всё тише. Даже шаги судебного секретаря по паркету звучали, будто удары сердца.
Эти показания стали ударом. Они подтверждали, что слова Платонова привели к финансовому ущербу.
Всё складывалось против него.
И всё же защита вновь сделала то же самое.
– Вопросов нет, – произнёс адвокат Платонова спокойно, словно ничего необычного не происходило.
Пауза.
Затем – тихо, с уверенностью хирурга, делающего разрез:
– Мы признаём, что заявления Сергея Платонова нанесли "Теранос" финансовый вред.
Блэквелл побледнел. Его губы дёрнулись, как будто от вкуса горечи. Теперь всё стало ясно.
Безумие? Нет. Стратегия.
Платонов не защищался – он выстраивал ловушку. Клевета требует трёх признаков: ложь, умысел и ущерб. Он без колебаний признавал два – умысел и ущерб, – чтобы потом уничтожить третий.
Оставалось доказать одно: что его слова были правдой.
И вот тогда – театр, что разыгрывался в зале суда, станет лишь прологом к настоящей буре, которая готовилась за его пределами.
Едва переступив порог квартиры, Сергей Платонов щёлкнул пультом. Экран телевизора вспыхнул холодным светом, заполнив комнату ровным гулом новостных голосов. С каждой секунды эфир наполнялся напряжением – судебный процесс против "Theranos" гремел на всю страну, и журналисты, словно стайка голодных чаек, рвались первыми выдать свежую сенсацию.
