Текст книги "деньги не пахнут 5 (СИ)"
Автор книги: Константин Ежов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
– Настоящий разговор – потом.
В Нью-Йорке, где слежка утонет в толпе, как капля в океане, – в укромном уголке, где стены обиты бархатом, приглушающим шаги, и воздух пропитан ароматом старых книг и кожи от кресел. А здесь – чистый фарс, чтобы детективы отрабатывали свой хлеб с маслом, скрипя ботинками по паркету и чувствуя, как воротник натирает шею. Фарс, что царапал нервы Холмс, как когти кошки по бархату – лёгко, но неотвязно, оставляя красные следы раздражения.
Через пятнадцать минут этого балаганного танца – слов, что вились, как дым от сигареты, и взглядов, что скользили, как масло по сковороде.
– Ладно, у меня ещё встреча, так что свалю-ка я.
Всё свернулось гладко, как узел на верёвке, кивок вышел учтивым, с лёгким поклоном головы, и стул отъехал с тихим скрипом ножек по плитке, холодной и гладкой под подошвами.
Следующая остановка – Café Karma, притон для сотрудников "Тераноса", где воздух дрожал от гула кофемашины, шипящей паром, как разъярённый кот, и витал запах свежемолотых зёрен, густой, землистый, с подтоном корицы от булочек, что золотились в витрине, маня хрустящей корочкой.
Сергей Платонов нарочно устроился у стойки – на высоком табурете, что жёг дерево под ладонями, вполголоса, – месте, где его заметят мигом, как маяк в тумане: свет лампы над головой отбрасывал блики на лицо, а шум с улицы – гудки машин и шелест шин по асфальту – врывался в дверь, колокольчиком, звенящим при каждом порыве.
– Ого? Неужто… Касатка, Убийца Акул…?
Как и следовало ждать, узнавание вспыхнуло, как спичка в темноте: лица повернулись, глаза расширились, и в воздухе повисло эхо удивлённых вздохов, смешанное с ароматом карамели от латте, что паром клубился над чашками.
Поприветствовав подходящих – рукопожатия тёплые, чуть влажные от ладоней, и смех, что звенел, как колокольчики, – Сергей углядел: немало из них щеголяли бейджами "Тераноса", пластиковыми, с лёгким блеском под лампой, и запахом свежей печати, что ещё не выветрился.
С ними он расцвёл особенно – улыбка растянулась, как солнечный луч по ковру, слова лились обильно, с лёгким наклоном тела вперёд, и воздух между ними потеплел, пропитавшись нотками ванили от их духов и лёгким трепетом от близости чужих дыханий.
Чем теснее сплетались сотрудники "Тераноса" с Сергеем Платоновым – касания локтей в толпе, шорох бумаг в карманах, – тем острее скручивались нервы у Холмс, как пружина в замке, готовая лопнуть с металлическим звоном.
И тут в поле зрения вплыло знакомое лицо – бледное, как фарфор под лампой.
– О? Эмили? Снова пересекаемся.
– А, да….
Эмили, что витала над меню, уставившись в него, как в бездонный колодец, с пальцами, замершими на странице, пропитанной запахом типографской краски, только теперь опомнилась – щёки вспыхнули румянцем, горячим и неровным, и взгляд метнулся, как загнанный зверек.
– Я тут спешу, так что… пойду я….
Она шарахнулась от его глаз, заказав наспех бутылку с напитком – холодную, с конденсатом, стекающим по стеклу, как слёзы, вместо привычного кофе, что дышал жаром и горечью, – и вылетела прочь, будто от погони: дверь хлопнула, колокольчик над ней звякнул жалобно, и на улице её шаги застучали по тротуару, быстрые, неровные, с лёгким шорохом юбки.
Казалось, выбор сменился в последний миг – импульс, что кольнул в груди.
Вероятно, пряталась от посторонних глаз, чтобы не светить общение с ним, как факел в ночи.
– Её уже пометили?
Эмили как-то обмолвилась: в "Тераносе" раз пометили – и жди беды, домогательств, что лезут со всех щелей, как тараканы из-под плинтуса, – шепотки в коридорах, холодные взгляды, что жгут кожу, и бумаги, что множатся на столе, с запахом чернил и отчаяния.
А теперь – приветствие на виду у людей Холмс, открытое, как книга на полке, с лёгким эхом голосов вокруг и ароматом свежих круассанов, что таял в воздухе.
Не миновать: теперь она на их радаре, мигает красным, как сигнал тревоги, с гудением в ушах.
Сергей это предвидел, но не думал, что так скоро – за сутки – краски слетят с лица, оставив бледность, холодную, как утренняя роса на листьях, и глаза, что потухли, как свечи на ветру.
"Что ж они с ней сотворили?"
Пока неясно, туман в мыслях клубился, как дым от костра.
Но правда о тех издевательствах над Эмили вот-вот выплывет, как обломки на волнах – солёных, пенящихся, с привкусом соли на губах.
"Жалко, конечно, чуток, но…"
Без его вмешательства Эмили всё равно угодила бы в паутину – жертва в лапах мошенников. А вместо того, чтобы гнить в этой конторе, ковыряясь в фальшивых диагностиках, что высасывают силы, как пиявки из вен, оставляя пустоту и привкус металла во рту, лучше раздавить эту банду поскорее – хрустом, как скорлупу орех, с запахом горелой бумаги и эхом сирен в ночи.
С этим самооправданием, тёплым, как глоток чая в холодный день, взгляд скользнул по часам на запястье: стрелки замерли на шести, с лёгким тиканьем, что вибрировало в коже, и циферблат блеснул, отражая огни кафе.
"С этим… всё, что нужно на этой вылазке, сделано?"
Всё необходимое убрано в карман – тёплый, от тела, с шорохом ткани: связи, что теплились, как угли, и секреты, что жгли ладонь.
Пора скинуть маску, выдохнуть, чувствуя, как плечи опускаются, с лёгким потрескиванием суставов.
По пути в аэропорт – где гул турбин нарастал, как далёкий гром, и воздух наполнялся запахом авиационного топлива, резким, с металлическим привкусом, – Сергей Платонов снова влился в команду полевой инспекции у отеля: рукопожатия, что хрустнули костяшками, смех, что разнёсся, как эхо в холле, и чемоданы, что катились по ковру с глухим стуком колёс.
Лица у всех сияли, как после удачного улова – румянец на щеках, глаза искрятся, словно утреннее солнце на росистой траве, и воздух в холле отеля пропитан лёгким возбуждением, смешанным с ароматом свежезаваренного кофе из лобби, где пар клубится, как дым от костра, и ложечки позвякивают о фарфоровые чашки с тихим, уютным звоном.
Особенно Лиллиана казалась отважной путешественницей, что только что распахнула завесу над неизведанным континентом: волосы растрепались от ветра полевых дорог, на коже ещё теплилась пыль калифорнийских трасс, а в голосе звенела нотка восторга, как эхо далекого прибоя, бьющегося о скалы.
– Все инспекции такие? Мне редко выпадала удача поучаствовать в подобном.
Лиллиана трудилась в отделе кадров, где дни тянулись серой лентой бумаг и звонков по телефону – холодному, с лёгким треском в трубке, – так что её присутствие здесь было редкостью, как снежинка в июле, тающая на горячем асфальте.
– Вечно твердят, что это сплошной кошмар, а тут – чистое удовольствие, с искрами в крови.
На её слова команда синхронно качнула головами, как колосья под порывом ветра, – шелест волос и лёгкий шорох воротников, пропитанных потом от дневной жары.
– Удовольствие? Обычно – гора документов, что давит, как осенний листопад на плечи, бесконечный и душный.
– Такая бурная инспекция – раз в год, если повезёт, с привкусом адреналина на языке.
Обычные полевые проверки готовились заранее, с тщательностью, что напоминала плетение сети из паутины: документы, идеально разглаженные, как скатерть на столе, перебирались в поисках крошечных трещин – пятнышка чернил, сдвинутой даты, – под гул ламп дневного света, что жужжали, как потревоженные пчёлы, и запахом пыли из папок, старой и сухой, как пергамент.
А эта – допросная, с напором, как волна, что хлещет по бортам, – была редкостью, вспышкой молнии в пасмурном небе, оставляющей озон в ноздрях и мурашки по коже.
– Это была самая плодотворная инспекция в моей жизни – с хрустом открытий под пальцами.
– А компания – самая хаотичная из всех, что попадались: ни единого порядка, бумаги вразброс, как листья после бури, и пришлось давить, толкать, как таран в ворота, – обычно такого не бывает, всё гладко, как масло по сковороде.
– Но разве не зажигало? Словно сыщики в плащах, с фонариками, что шарят лучами по теням, ловим их на крючок фактов – твёрдых, холодных, как сталь! Этот трепет в груди, как биение барабана в тиши, – незабываемо.
Общая оценка витала в воздухе, тёплая и липкая, как сироп на блинах, – кивки, всплески ладоней, что шлёпают по столу с лёгким хлопком, и смех, что разливается, эхом отражаясь от мраморных стен холла, с привкусом соли от вчерашних эмоций.
Но вот, когда все по очереди раздували щёки рассказами о своих подвигах – голоса переплетались, как нити в гобелене, с хрипотцой от усталости и блеском гордости в глазах, – один из команды повернулся к Сергею Платонову, и в его тоне скользнула тень сомнения, как облачко по синему небу.
– Но… ты же говорил раньше, что инвестиция в компанию Холмс почти на мази? А тут такой бардак… правда пойдёте до конца?
Инвестиция обязана была хлынуть вперёд, как река после дождя, – бурля, с пеной на гребнях и гулом камней под водой.
Главная ставка – суд, где карты лягут ровно, без фальши: чтобы прижать "Теранос" на равных, нужно встать в позу жертвы, не постороннего зеваки, а того, кого обманули в упор, с привкусом горечи на губах и холодом предательства в кулаке.
– Клиентская фирма настроена решительно, как скала под штормом.
Не ложь – слова правдивы, как удар молота по наковальне, с искрами и звоном металла.
Представителем клиентской компании выступал Дэвид, и их номинальный CEO, Дэвид, с лицом, изборождённым морщинами, как старая карта, протолкнёт вложение точно по плану – твёрдым шагом, с хрустом гравия под ботинками.
Услышав ответ, член юридической команды сдвинул брови, оставив складку, тёплую от напряжения, и осторожно подал голос, как пробуя воду пальцем – прохладную, с лёгкой рябью.
– Не хочется каркать, но… не лучше ли уговорить клиента отложить? Не берусь судить, но прятать информацию вот так… это отдаёт чем-то подозрительным, как тень в углу комнаты.
– Фальшивкой?
Лиллиана врезалась в паузу резко, как нож в масло, с блеском в глазах и ноткой стали в голосе, что звенела, как струна гитары.
Юрист поспешно отмахнулся, ладонью по воздуху – шорох рукава по ткани, – и поправился, с лёгким смешком, нервным, как шелест листьев.
– Не до такой степени, но… что-то нечисто. Слишком часто они вертят историей, как флюгером на ветру, – то туда, то сюда, с привкусом дыма от лжи.
Посторонние могли купиться на красноречие Холмс – слова её лились, как мёд, густой и золотистый, обволакивая слух, с ароматом убеждения, – но эта полевая инспекторская команда стояла особняком, закалённая тремя днями: они ковырялись в уликах, холодных и бумажных, с запахом чернил и пыли, что оседала на пальцах, и глазели на реакции "Тераноса" вживую – под лампами, что жужжали над головами, и в душных комнатах, где воздух густел от напряжения.
А поведение их – больше чем подозрительно: суета, как у муравьёв в разорённом муравейнике, шорохи шагов по ковру и взгляды, что метались, как крысы в клетке.
Юрист выдал предупреждение серьёзное, как удар колокола в тиши – низкий гул, вибрирующий в груди.
– Уговаривайте клиента. Если это и впрямь афера, отыграть потери – как воду из решета лить: суды тянутся, с привкусом плесени от старых дел, доказать само мошенничество – уже подвиг, с хрустом зубов от усилий.
– Но они же нагло морочить голову пытались, разве нет?
Лиллиана вспыхнула, раздражение её сквозило, как сквозняк по спине, – кулаки сжались, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы, и голос задрожал, как лист на ветру.
– Раздували байки, как воздушный шар, тянули резину, когда доказательства требовали – пальцы барабанили по столу, с лёгким стуком, – а под конец вывалили совсем иное, с запахом отчаяния в воздухе.
Но юрист стоял на своём, крепко, как корень в земле, – плечи расправлены, с лёгким шорохом пиджака.
– Этого маловато, чтоб ткнуть в "намерение обмануть". Они отмажутся "неумелостью", "память подвела" или "просто осечка" – слова скользнут, как масло, оставляя скользкий след. Чтобы их прижать, надо намерение выволочь на свет – бледное, дрожащее, – и это не сахар: шансы на выигрыш – как песчинка в пустыне.
Верно подмечено, как укол иглы – острый и точный.
Сокрушить в деле о мошенничестве – словно за звёздами тянуться руками, холодными от ночного воздуха, пальцы цепляют пустоту, а сердце стучит в унисон с далёким громом.
– Да, попробую клиента уломать.
Так прозвучало, с лёгким вздохом, что растворился в гуле разговора, но на деле – ни тени желания шевелить это, слова повисли, как дым от сигареты, тая в воздухе.
По-настоящему манило иное – сокровище в глубине.
Юридическая команда перелопатила все бумаги своими руками – шорох страниц под пальцами, запах типографской краски, свежий и едкий, – вот шанс выудить мнение эксперта, как жемчужину из раковины.
– Если чисто теоретически… по всему, что вы тут накопали, хватит ли зацепок, чтоб засудить "Теранос" за нерадивость?
На эти слова лицо юриста переменилось, как небо после грозы: забота слетела, сменившись вспышкой озарения – глаза загорелись, как лампочка в потёмках, с тихим щелчком, и воздух между ними потеплел, пропитавшись ароматом кофе, что остывал в чашке.
Да, именно это и было загадано с самого начала – нить, что тянется к победе.
Умный полководец не лезет в битву, где флаги уже в крови: лучше бить там, где трофеи греют ладони, тёплые и тяжёлые.
Потому и не стоило браться за почти невыполнимое – выволакивать намерение обмана, скользкое, как угорь в масле.
Проще ухватить за хвост отговорки, что Холмс сама наплела – щедро, как нитки из клубка.
CEO, что спотыкается на каждом шагу, неумелый, с ошибками, что множатся, как сорняки в саду, – для акционеров это само по себе преступление, с привкусом предательства, горьким, как полынь, и холодом разочарования в костях.
Глава 2
В комнате конференций повисла тяжёлая атмосфера: пальцы скользили по прохладной поверхности стола, и в воздухе едва слышно щёлкали ручки. Две юридические траектории, которые могли привести к смещению Холмс с поста CEO – иск о нарушении фидуциарных обязанностей и деривативный иск – лежали на столе как два острых ножа.
Чтобы начать бой в суде, сначала требовалось одно простое и железное условие: стать акционером. А чтобы стать акционером, нужно было приобрести акции Терранос. Казалось, путь прямой, но под ногами мелькала преграда – человек по фамилии Пирс.
Пирс втиснул сомнение в самую гущу планов ровно в тот момент, когда подготовка к завершению due diligence уже почти переходила в финальные переговоры. Лёгким постукиванием по отчёту он как будто отмерил каждую страницу, и в голосе зазвучала та самая искра скепсиса, от которой не спрячешься. Всплывали воспоминания о первых подозрениях, о требовании расследования, о созданной пятнадцатичленной рабочей группе, об обнаруженных улик, складывающих картину злоупотреблений. И при всём этом – стремление продвинуть сделку дальше. Противоречие чувствовалось в воздухе, как резкий контраст прохладного мармеладного света и горячего кофе в чашке.
Ответ простого вида прозвучал сухо: "Клиент настойчив". В мире инвестиционно-банковских услуг одна золотая заповедь остаётся непререкаемой: клиент – король. Даже если отчёты полны тревожных знаков, если заказчик требует – приходится действовать. Но Пирс, усмехнувшись, ткнул пальцем в суть: "Ты говорил о mismanagement?" – напомнил он, указывая на разговор с юристами. Похоже, слухи доходили быстро; некоторые вещи были выпущены намеренно, чтобы вызвать именно такую реакцию.
"Задумка – заменить CEO?" – прозвучал вопрос острым лезвием. "Скорее всего", – шло в ответ, коротко и хладнокровно. Пирс не поинтересовался только планами Дэвида; его приоритетом были мотивы и методы, которыми предстояло действовать. Победить совет директоров – значит завоевать их лояльность через реформы управления; в этом Пирс видел только половину стратегии.
Главная проблема, которой Пирс не ведал: капитал. Текущая оценка Терранос – миллиард долларов, но в ближайшие месяцы прогнозировалось десятикратное увеличение – знание, доступное лишь узкому кругу. Чтобы совершить решающий шаг и вынудить смену руководства, требовался не просто удар по репутации, а ход, сравнимый с "Чёрным брендом" из дела Epicura – тактикой, которая сработала как гром среди ясного неба. Туз в рукаве уже лежал в кармане, но делиться им с Пирсом не входило в планы – встречная оппозиция была предсказуема и беспощадна.
Пирсово предупреждение звучало здорово и прямо: заменить CEO из-за mismanagement – задача с многочисленными рисками и сильной ответной реакцией; без решающего приема всё может обернуться провалом. В зале послышался тихий скрип стула и шелест бумаги, словно подтверждение неизбежности жёсткого выбора.
План нужен был не просто жёсткий – он должен был быть театральным, рассчитанным на волну общественного внимания и юридическую неизбежность. Нужен был ход, который заставит совет директоров посмотреть в ту же сторону, где показана вся неконсистентность, – и тогда уже не останется легкой возможности закрыть глаза. Словно холодный ветер в коридоре, идея назревала и обрастала деталями: манипуляции с общественным мнением, точечные контакты со СМИ, аккуратные встречи с теми, кто мог стать катализатором изменений.
Пирс ушёл, оставив после себя запах старой бумаги и многозначительную усмешку. В коридоре раздался приглушённый стук каблуков, и каждый шаг отзывался эхом: впереди были выборы, где ставка – не просто контроль над компанией, а судьба проекта, который мог либо выстрелить в небо, либо рухнуть под тяжестью разоблачений. Концентрация ресурсов, терпеливая верёвка переговоров и решительный, но скрытый приём – вот инструменты, которые остались в распоряжении. Только так можно было надеяться повернуть ситуацию.
Осторожность в таких делах сродни инстинкту самосохранения: слишком мощное оружие нельзя выставлять напоказ, даже союзникам. В комнате повисла тишина, в которой можно было различить только слабое жужжание кондиционера и отдалённый гул улицы, пробивающийся сквозь стекло. Пирс молча разглядывал собеседника, словно прикидывал цену его молчанию. Затем, откинувшись на спинку кресла, произнёс с мягкой, почти обволакивающей убеждённостью:
– Если будешь со мной откровенным, возможно, получится помочь.
В голосе звучала та особая интонация, что притягивает и настораживает одновременно – не просьба, не предложение, а наживка, заброшенная с расчётом. Добродушием там и не пахло. Пахло холодным расчётом, тонким ароматом выгоды.
Пирс видел перед собой шанс – место в вагоне, который вот-вот должен был сорваться с места. Догадался, что сделка с Терранос – не просто инвестиция, а мост к крупным фигурам вроде Киссинджера и Шульца. А в мире инвестиционного банкинга связи стоили больше золота, больше любой валюты. И не только для одного игрока – даже для таких, как Пирс, эти имена были билетами в другой круг влияния.
– Корпоративное управление – моя стихия, – произнёс он, постукивая пальцами по стеклу стола. – Несколько переходов власти уже прошли через мои руки. Совет могу дать такой, какого не получишь ни в одном учебнике.
Предложение выглядело заманчиво. За плечами Пирса стояла репутация эксперта по защите компаний от недружественных поглощений, а тот, кто умеет строить оборону, неизбежно знает, где искать слабые места в атаке. Подобный ум мог стать остриём, способным разрубить узел влияния Холмс. Но любое острие опасно с обеих сторон.
Его вмешательство увеличивало шансы на успех, но грозило другой бедой – потерей контроля над замыслом.
– Клиент, пожалуй, оценит подобную инициативу, – прозвучало в ответ с безупречной вежливостью.
Слова скользнули по поверхности разговора, как ледяная капля по стеклу, не оставляя следа. За этой вежливостью скрывался прозрачный сигнал: детали плана останутся при своём владельце. Место на борту – пожалуйста, но руль останется в одних руках.
Пирс уловил оттенок в тоне и усмехнулся уголками губ, будто признавая поражение в лёгкой партии.
– Если клиент так настроен, сам его уговорю. Организуй встречу, – сказал он и поднялся, расправляя пиджак.
***
После разговора с Пирсом тишину офиса разорвал мягкий электронный звонок. Было решено немедленно связаться с Дэвидом.
– Есть время завтра? Руководитель проекта просит личную встречу.
Ответ прозвучал глухо, но уверенно, сквозь шорох линии:
– Как раз буду по делам недалеко от Нью-Йорка. Загляну лично. Два часа дня подойдёт?
Новость принесла лёгкое разочарование – планы включали визит в новый филиал RP Solutions в Филадельфии, где пахло свежей краской и новой мебелью. Пришлось сдержанно предложить перенос:
– Если завтра неудобно, можем встретиться послезавтра – подъедем сами.
– Нет, завтра будет лучше.
В голосе Дэвида чувствовалась странная тяжесть, будто на другой стороне провода сидел человек, решившийся на что-то невозвратное. Даже воздух между словами звучал плотнее, чем обычно. Вопрос о причинах напрашивался сам собой, но в деловых отношениях личные темы неуместны. Оставалось принять обстоятельства и отложить Филадельфию до лучших времён.
***
На следующий день, ровно в два, двери офиса Goldman тихо раскрылись. Дэвид появился без опоздания – шаги уверенные, выверенные, но в них не чувствовалось прежней лёгкости. Вместо привычной повседневной одежды – строгий чёрный костюм, будто выкроенный под траурный день. Жаркое летнее солнце палило сквозь стеклянный фасад, заставляя галстук прилипать к шее, а ткань пиджака – поглощать жар. От него пахло дорожной пылью, терпким ароматом кофе и чем-то неуловимым, словно железом перед грозой.
Взгляд выдал напряжение, хотя голос оставался ровным. Казалось, этот костюм был не просто одеждой, а бронёй. Стоило бы потом осторожно посоветовать сменить гардероб – чёрный в летний зной дурно сочетается с переговорами. Но пока не время для советов.
Воздух в зале дрожал от кондиционеров, смешивая запахи бумаги, полировки мебели и свежего пота от долгих ожиданий. Город за окном шумел приглушённо, будто слушал то, что должно было произойти дальше.
В душном конференц-зале "Голдмана" стояла особенная, едва ощутимая тишина – та, что появляется перед началом важного разговора. Воздух был пропитан ароматом полированной древесины, свежесваренного кофе и чего-то металлического, будто от недавней грозы. Кондиционер гудел ровно, без суеты, и от его холодного дыхания по коже пробегал лёгкий морозец.
Дэвид вошёл уверенно, сдержанно, в строгом чёрном костюме, не по сезону тяжёлом. Лоск ткани поглощал свет, делая его силуэт чуть мрачнее, чем обычно. Взгляд Пирса, острый, как тонкий скальпель, сразу вонзился в него. Несколько секунд они стояли напротив друг друга, будто двое фехтовальщиков, замершие перед первым выпадом.
– Говорят, вы намерены вложиться в Theranos. Почему? – голос Пирса прозвучал с легким нажимом, будто испытание на прочность. – Неужели стоит рисковать деньгами ради компании, о которой шепчут, что ею управляют бездарно?
В комнате повисла тягучая пауза. Где-то щёлкнуло перо – кто-то нервно крутил в руках ручку. На стене тихо гудели часы, отмеряя секунды до ответа.
– Потому что настоящая ценность этой компании в её сути, а не в тех, кто сейчас у руля, – произнёс Дэвид ровно. – Стоит заменить руководство – и инвестиция оправдает себя.
Пирс прищурился, задумчиво барабаня пальцами по столу.
– Значит, намерены убрать генерального директора?
– Пока да.
Лёгкое напряжение пронеслось по воздуху. Далеко за стеклом кто-то закрыл дверь, звук эхом ударил по тишине.
Пирс не сразу ответил. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза внимательно изучали собеседника. Потом он откинулся на спинку кресла, и кожа кресла тихо скрипнула.
– Доказать некомпетентность руководства сложно, – начал он наконец. – Идеальных компаний не существует. Всё зависит от масштаба нарушений….
– Вы хотите сказать, что у нас недостаточно доказательств?
– Именно.
Голос Пирса звучал спокойно, почти устало, как у хирурга, объясняющего обречённому пациенту исход операции.
– Первым делом нужно убедить совет директоров. По закону, именно они должны признать ошибки и действовать. Но посмотрите, кто там сидит – люди с громкими именами, старики, которые видят в Холмс почти внучку. Думаете, они пойдут против неё из-за пары сомнительных отчётов?
Тишина снова окутала комнату. Воздух казался густым, будто перед дождём. Пирс наклонился вперёд, и его голос стал ниже:
– Если не удастся убедить совет, придётся обвинять их самих. Тогда в противниках окажутся не только Холмс, но и вся верхушка. Люди, чьи имена открывают двери и закрывают судьбы. Готовы ли вы к такому риску?
Это прозвучало почти как угроза, обёрнутая в заботу.
– Да, – произнёс Дэвид, не моргнув.
В его голосе не дрогнуло ни одной ноты сомнения.
На мгновение Пирс потерял равновесие, будто столкнулся с чем-то, чего не ожидал. Но быстро собрался и вновь заговорил, уже мягче, с почти дружеской интонацией:
– Если всё-таки дело дойдёт до суда, исход может оказаться непредсказуемым. Закон стоит на стороне руководства – судьи верят, что топ-менеджеры действуют во благо компании, даже если ошибаются. Чтобы опровергнуть это, нужны не догадки, а неопровержимые факты. Сейчас таких нет. Если начнётся процесс, придётся надеяться только на удачу.
Он сделал паузу, затем посмотрел прямо в глаза Дэвиду, взглядом, острым, как лезвие:
– Разве что… у вас припасено некое тайное оружие?
Вот он – настоящий вопрос, к которому он всё вёл.
Пирс выжидал. В его глазах сверкнул интерес, почти азарт.
– Если есть что-то важное, самое время рассказать.
Ответ последовал без малейшей задержки, твёрдо и холодно, как выстрел:
– Ничего нет.
И в этом "ничего" звенела такая уверенность, что даже гул кондиционера показался тише.
В просторном кабинете "Голдмана", тишина стояла плотная, как густой пар. Стук клавиш из соседней комнаты едва долетал до ушей, смешиваясь с мягким гулом вентиляции. На столе, усыпанном папками и чернильными ручками, лежал аккуратный стоп бумаги с пометками – будто тихое напоминание о том, как много решается здесь, между стенами.
Дэвид ответил размеренно, голос его был ровным, без дрожи, как стальной трос. Пирс, слегка наклонив голову, позволил уголкам губ изогнуться в тонкой, почти хищной усмешке.
– Не знаешь, значит, тоже? – в его голосе проскользнула тихая насмешка.
Неприятное ощущение, как будто ледяной ком скатился по позвоночнику. Пирс понял. Понял, что Дэвид в неведении о том козыре, что был припасён. В этом и заключалась суть – тайное оружие должно оставаться тайным, даже от союзников.
– Если всё рухнет, связи с этими влиятельными людьми могут сгореть дотла. Продолжаешь? – голос Пирса стал глубже, почти гулким.
– Да, продолжаю, – ответ Дэвида прозвучал твёрдо, без малейшей тени сомнения.
В этом не было ничего удивительного. Отказать он бы не смог. Финансовая артерия Фонда Каслмана находилась под контролем – и это давало нужный рычаг.
– Если колеблешься, всегда можно уйти к другим. Другая фирма охотно возьмётся за это, – произнёс Дэвид, шагнув вперёд чуть ближе, чем позволяла дистанция. Его голос стал холоднее, а слова – угрожающими, как осколки стекла.
Пирс умолк, глядя в стол, а потом куда-то в сторону. Тишина в комнате была звенящей, словно перед грозой. Решение висело в воздухе – войти ли в вагон, не зная маршрута, или уступить золотую возможность конкуренту.
Выбор он сделал быстро:
– Приступаем к финальному контракту, – сказал Пирс.
Преграда рухнула.
– Но на условиях. Нужно будет подписать признание, что Goldman выступил против этой инвестиции, основываясь на результатах проверки…, – Пирс придвинул стопку юридических оговорок. Бумага шелестнула, словно сухие листья, и скользнула по гладкой поверхности стола.
Дэвид подписал. Дело считалось завершённым.
– Свяжемся, как только завершим финальные переговоры, – произнёс Пирс.
– Понял. Благодарю за сотрудничество, – сказал Дэвид, и их руки встретились в коротком рукопожатии.
Но когда он обернулся, лицо его стало тяжёлым, как свинец.
– Шон, нужно поговорить, – произнёс он тихо.
Пирс взглянул вопросительно, но на лице застыла маска равнодушия. Дверь конференц-зала мягко закрылась, отрезав шум. Остались только двое.
В воздухе повисла тягучая пауза. Дэвид стоял неподвижно, стиснув пальцы, и в памяти всплыл его голос со вчерашнего звонка – низкий, хмурый, с оттенком скорби.
– Что-то случилось? – вопрос сорвался сам собой, тише обычного.
Дэвид слабо улыбнулся, уголки губ едва дрогнули, но глаза оставались печальными, как холодное стекло.
– Знакомый человек умер. По пути заезжаю на похороны в Нью-Джерси, – произнёс он, глядя куда-то мимо.
– Понимаю… мои соболезнования, – слова прозвучали мягко, с искренностью.
Но Дэвид молчал. В комнате слышно было только, как кондиционер гонит холодный воздух. Прошло несколько долгих секунд, и наконец он заговорил снова:
– Светлана Романова умерла.
Имя ударило, как глухой выстрел.
Светлана.
Первая. Первая пациентка "Русской рулетки". Первая потеря.
– Её похороны сегодня, в пять вечера. Поедешь со мной? – голос Дэвида был низким, усталым, будто он несёт этот груз уже много дней.
Слова зависли между стенами, смешавшись с запахом бумаги, металла и далёкого дождя.
Новость о смерти Светланы Романовой ударила внезапно, будто кто-то тихо открыл окно, и в комнату ворвался ледяной воздух. Но в этом холоде не было скорби – лишь странное, мутное ощущение, похожее на дрожь от внезапного осознания собственной уязвимости. Светлана не была близким человеком, лишь короткий эпизод в череде событий – одна из тех, чьи лица быстро стираются из памяти, оставляя только слабый след в подсознании. И всё же… её судьба, словно зеркальный отблеск собственной болезни, показалась зловещим предвестием.
В воздухе кабинета стояла плотная тишина. Стук часов на стене будто усилился, разрезая её ритмичными ударами. Дэвид стоял напротив, немного понурив голову, как будто подбирая слова.
– Не нужно себя утруждать. Работа в инвестиционном банке, насколько слышал, требует полной отдачи, – произнёс он осторожно.
Смысл дошёл не сразу. В этих словах таилась возможность отступления – мягкое, вежливое предложение остаться в стороне, если нет сил ехать на похороны. Но отказа не последовало. Лёгкая, почти искусственная улыбка скользнула по лицу:
– Нет, всё в порядке. Возьму полдня отпуска.
– Ты уверен? – голос Дэвида прозвучал с оттенком сомнения.
Для обычного аналитика подобная просьба прозвучала бы кощунственно – покидать офис ради похорон человека, к которому нет ни родства, ни дружбы. Но прибыльные сотрудники в "Голдмане" могли позволить себе многое. Негласное правило компании звучало просто: "Кто приносит доход, тому позволено всё".
На этот раз истинная трудность крылась не во времени и не в правилах. Сознание плыло, словно в тумане. В голове настойчиво крутилась какая-то важная мысль, но слова не складывались. И лишь через несколько мгновений удалось ухватить то, что мучительно ускользало:
