Текст книги "деньги не пахнут 5 (СИ)"

Автор книги: Константин Ежов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Но чтобы вести такую игру, нужны две вещи: репутация и вес. Без известного имени хоть обкупиcь акциями – тебя просто не заметят.

А у только что созданного фонда нет ничего, кроме амбиций и пустого счёта. Поэтому для новичков активистские стратегии почти закрыты.

Почти.

На губах Сергея Платонова появилась уверенная, спокойная улыбка. В ней не было ни тени сомнения.

– Если за дело берусь я, разве шансов нет вовсе? Репутация у меня, кажется, уже появилась.

Пирс сузил глаза, внимательно вглядываясь, словно пытался разглядеть за этими словами подлинный смысл. Лицо его постепенно потемнело, глаза вспыхнули настороженным блеском.

– Неужели…, – произнёс он, но фразу не закончил.

Словно понял всё сам. Что вся недавняя череда событий – победа над Белым Акулой, разоблачение "Теранос", громкие эфиры на национальных каналах – были не просто случайными вехами. Это была дорога, выстроенная камень за камнем, ведущая именно к этой точке.

Сергей пожал плечами – легко, почти небрежно. Взгляд оставался спокойным, но в нём сверкнула искра: всё происходящее действительно вело сюда.

Репутация уже сделала своё дело. Теперь настал момент для следующего шага. Одного громкого имени, однако, было мало. Чтобы активистский фонд стал реальной силой, требовалось нечто большее. Именно ради этого визита Пирс и был нужен.

– Кстати, – произнёс Платонов ровно, будто между строк разговора. – Есть одна просьба.

Пирс мгновенно насторожился. Секунда назад тёплая улыбка исчезла, словно её и не было. Лицо стало каменным, холодным, как мрамор на фасаде банка.

– Просьба? – повторил он тихо, с интонацией, в которой уже не осталось ни любопытства, ни дружелюбия. Воздух между ними словно уплотнился – пахло озоном перед грозой.

Как только из уст Сергея Платонова сорвалось слово "услуга", Пирс будто окаменел. Тело напряглось, как у зверя, почуявшего запах капкана. За последний год подобные реакции стали для него второй натурой – ведь всякий раз, когда Платонов просил о чем-то, мир вокруг начинал рушиться.

И всё же разум быстро усмирил инстинкт. В голове мелькнула мысль: "А вдруг это ещё один шанс?"

Ведь единственная причина, по которой Пирс всё это время держал Платонова рядом, заключалась в том, что выгода всегда перевешивала риск. Сколько бы бед ни навлекал этот человек, в итоге он приносил золотые плоды.

Внутреннее пари с соперником по имени Райно завершилось блестящей победой. История с "Эпикурой" принесла кресло в совете директоров. А скандал с "Тераносом" сделал из Пирса героя – и компанию, и его самого вознёс в глазах Уолл-стрит.

Он словно ехал первым классом в скоростном поезде без тормозов, где машинистом был Платонов. От ощущения скоростей захватывало дух, но где-то глубоко внутри шептался страх – одна ошибка, и состав сойдёт с рельсов.

Пирс заставил себя говорить спокойно, хотя пальцы непроизвольно сжались на столешнице:

– Услуга, значит? Послушаю, но ничего обещать не стану.

Платонов чуть улыбнулся и произнёс то, чего Пирс никак не ожидал:

– Нужен капитал.

Ничего особенного – для начинающего фонда это звучало естественно. Но что-то в этом спокойствии тревожило.

– Странно слышать это от тебя. Разве у тебя с этим проблемы?

После "Тераноса" имя Платонова стало известно каждому в финансовых кругах. Его связи с Киссинджером, успех операции "Генезис" и внимание прессы превратили его в любимца инвесторов. Деньги сами тянулись к нему, как мотыльки к свету.

– Разве не тонешь в заявках? Говорят, те, кто упустил шанс вложиться в "Теранос", теперь наперегонки штурмуют твой офис.

Пирс знал, что речь шла о миллиардах – около пяти, если верить слухам. Для нового фонда это была не просто удача, а сенсация. Обычно управляющие начинают с жалких сотен миллионов, а здесь – настоящий океан средств.

Но Платонов, казалось, смотрел дальше. На его лице играла тихая уверенная улыбка, в которой слышалось: "Много – хорошо, но больше – лучше".

– Чем разнообразнее круг инвесторов, тем устойчивее фундамент, – произнёс он спокойно.

– Разнообразнее, значит… – Пирс прищурился. – Пенсионные фонды тебе понадобились?

Платонов едва заметно кивнул.

Эти фонды – огромные махины, управляющие десятками, а то и сотнями миллиардов долларов. Государственные, учительские, военные – надёжные, как гранит, но и неприступные.

Пирс тяжело выдохнул. Воздух в кабинете стал густым и сразу запахло тревогой.

– Могу познакомить, но не обольщайся. У них свои правила. Пенсионные фонды почти никогда не вкладываются в фонды без истории.

И это была правда: эти институты хранили деньги стариков и учителей, предпочитая железную стабильность любым обещаниям роста.

– Обычно они рассматривают статистику за три года, прежде чем вложить хоть цент. Новый фонд без послужного списка – даже не кандидат.

– Иногда, кажется, они делают стартовые инвестиции, – заметил Платонов.

– Бывает, – согласился Пирс. – Но крайне редко.

– После "Тераноса" интерес к нам возрос. Возможно, сейчас у них другое настроение.

Пирс покачал головой:

– Это может помочь, но вряд ли заменит реальную историю успеха. Даже если они согласятся, придётся пройти испытание.

– Что-то вроде прослушивания?

– Именно. Проверка на прочность, – сказал Пирс, и в его голосе прозвучал слабый смешок, будто он пытался разрядить атмосферу.

Но комната всё равно казалась наполненной гулом невидимого напряжения – словно воздух сам понимал, что впереди замышляется нечто большое.

– В таком случае проверку устрою сам. От тебя требуется лишь одно – открыть дверь, – произнёс Сергей Платонов спокойно, будто речь шла о пустяке.

Просьба на первый взгляд звучала невинно: познакомить, свести, дать шанс. Весь остальной путь – уговоры, расчёты, борьба за доверие – он возьмёт на себя.

Для Пирса это не выглядело сложным, но в груди всё же шевельнулось сомнение. Делать одолжения просто так – не в его правилах. Настоящий посредник всегда извлекает пользу из каждой связки, видит дальше первого рукопожатия, чувствует движение потоков интересов.

Чтобы понять, как именно повернуть ситуацию к выгоде, следовало прощупать собеседника.

– Раз уж твой фонд объявлен активистским, первая цель решит всё, – произнёс Пирс, сцепив пальцы на столе. – Ошибки быть не должно.

В комнате пахло свежим деревом лакированного стола и лёгким дымом недавно выкуренных сигар. За окном мягко шелестел кондиционер.

Все знали, как высоко взлетел Платонов после истории с "Тераносом". И теперь, когда внимание всего рынка было приковано к его персоне, каждая следующая сделка превращалась в экзамен. Одно неверное движение – и весь ореол победителя рассыплется в пыль.

Пирс наклонился вперёд:

– Сейчас на тебя смотрят тысячи глаз. Первый выстрел обязан быть точным.

Платонов едва заметно усмехнулся – спокойно, уверенно, как человек, который уже всё решил.

– Об этом известно, – ответил он.

Этот тон тревожил сильнее любых слов.

– Значит, цель выбрана, – продолжил Пирс. – Уверен в победе?

– Пока рассматривается несколько вариантов.

Ответ прозвучал уклончиво. Платонов явно что-то недоговаривал.

– Без информации встречу устроить не смогу, – жёстко произнёс Пирс.

Таков был негласный торг: за доступ нужно платить – если не деньгами, то откровенностью.

– Сколько собираешься вложить в первую операцию? – спросил он после паузы.

Платонов чуть замер, взгляд его на секунду потускнел, будто внутри шёл быстрый расчёт. Затем прозвучало:

– Примерно три миллиарда.

Воздух в кабинете будто стал плотнее. Пирс не сразу поверил, что расслышал верно. Три миллиарда?

Во время истории с «Эпикурой» фонд «Акула Капитал» оперировал всего полумиллиардом, и то казалось безумной суммой. Если Платонов собирался вложить шесть раз больше… значит, на прицеле гигант.

– Разве не логичнее начинать с компаний помельче? – голос Пирса прозвучал чуть глуше, чем обычно.

Обычно новые активистские фонды начинали с мелких целей: отрабатывали схему, набирали репутацию, укрепляли доверие. Три миллиарда – это был не первый шаг, а прыжок через пропасть.

Но Платонов лишь кивнул:

– Прекрасно понимаю.

Пирс молчал. В голове вертелось одно слово: "Безумец". Это, к сожалению, для него, давно не секрет. Но произнести его вслух казалось бесполезным – предупреждения на таких людей не действуют.

Он лишь тихо вдохнул, чувствуя терпкий аромат кофе и лёгкий гул кондиционера, и отметил про себя: теперь ясно одно – Платонов замахнулся на что-то грандиозное.

Оставалось выяснить, когда именно этот безумный план начнёт движение.

– Может, собрать всех, кто проявит интерес, и устроить встречу? – предложил Пирс, чуть приподняв бровь.

– Когда удобнее?

– Чем скорее, тем лучше. Дело не терпит отлагательств.

– Срочно? – в голосе Пирса прозвучало недоумение. – Ты ведь только начал сбор средств?

Обычно у хедж-фондов есть строго отведённый период для приёма капитала – так называемое "окно подписки". Как только оно закрывалось, новые средства не принимались. Иногда бывали исключения, но такие ситуации усложняли расчёты доходности, поэтому большинство предпочитало действовать по правилам. Для нового фонда нормой считался срок от шести месяцев до года. Даже с репутацией Платонова этот срок можно было бы сократить до трёх–четырёх месяцев.

Однако слова, прозвучавшие следом, выбили Пирса из равновесия.

– Планирую завершить сбор средств за шесть недель.

***

После их разговора в кабинете стало душно. Воздух будто сгустился от накопленного напряжения. Когда дверь за Пирсом закрылась, усталость накрыла волной – гулкую, липкую, словно после долгого перелёта.

Пирс часами убеждал себя, что шесть недель – безумный срок. Голос его постепенно хрип, пальцы теребили край блока для записей, но взгляд Платонова оставался спокойным, почти ледяным.

Он и сам понимал, насколько нереалистично звучало это требование. Но времени не оставалось вовсе. Начинать первый этап клинических испытаний нужно было немедленно. Всё упиралось в проект "Русская рулетка".

Пять десятков пациентов уже были готовы. Как только появятся средства – старт назначен на конец сентября. Но, чтобы вложить деньги в RP Solutions, фонд должен был завершить сбор капитала. И потому срок сжимался до шести недель, как удавка.

Работы предстояло невпроворот: собрать обещанные инвестиции, подобрать команду, запустить процесс. Именно ради этого Платонов вновь появился в стенах "Голдмана" – не как сотрудник, а как человек, пришедший за остатками доверия.

После беседы с Пирсом он обошёл несколько отделов, привычно здороваясь с бывшими коллегами, пахло кофе и пылью от старых ковров, где-то гудели компьютеры.

– Мы закроем старый фонд к концу года, – произнёс он сухо. – Управление прежними активами завершится, новые сделки не планируются.

Но сразу добавил, словно между прочим:

– Тем, кто пожелает вложиться в мой новый фонд, будут предложены особые условия. Для старших аналитиков "Голдмана" – более мягкие.

Так начался вербовочный этап.

Минимальный порог инвестиций составлял миллион долларов – сумма, неподъёмная для большинства. Даже при солидных зарплатах в банке мало кто мог позволить себе вложить такую сумму в один проект. Поэтому порог был снижен до пятисот тысяч – только для сотрудников "Голдмана".

Это решение имело не столько финансовую, сколько репутационную цель. Если бывшие коллеги не вложатся, а внешние инвесторы проявят активность, это вызовет ненужные вопросы.

Когда двери нового фонда распахнулись, Платонов уже собирался заняться другим делом, но его остановил голос из-за спины:

– Кстати, тебе ведь люди понадобятся?

Эта фраза прозвучала как приглашение к игре.

Действительно, без новой команды фонд не просуществует и месяца. А "Голдман" был идеальным местом для охоты за умными головами. Здесь кишело молодыми амбициозными аналитиками, способными превратить хаос цифр в ясную стратегию.

Первым в команду вошёл Добби – незаметный, но упорный специалист, с которым когда-то сложилась неожиданно плодотворная связка.

Затем Платонов обратился к нескольким трейдерам и аналитикам, за которыми наблюдал ещё в бытность в банке.

– Ты серьёзно? Меня? – удивлялись те.

– Если есть интерес, двери открыты.

Для большинства молодых специалистов подобное приглашение звучало как билет в новое будущее. Новые фонды редко могли позволить себе таких людей, но за Платоновым стояла репутация "единорога" с точностью прогнозов под восемьдесят процентов – легенда, укреплённая делом "Тераноса" и вспышками в прессе.

И теперь, когда в коридорах пахло полировкой кожаных кресел, а где-то за стеклом горели огни вечернего Манхэттена, начиналось нечто, что могло стать и новым восхождением, и величайшей авантюрой в его жизни.

Многие видели в этом возможность примкнуть к новой звезде, чьё имя уже начало звучать всё громче на Уолл-стрит. Одни горели энтузиазмом, другие – расчётливо оценивали перспективу, но среди тех, кто изъявил желание присоединиться, оказались и совершенно неожиданные люди.

– Можно и мне с вами? – прозвучало вдруг с характерным, чуть хрипловатым акцентом.

Голос принадлежал Гонсалесу.

Только в его взгляде не было того простого любопытства, с каким обычно приходят в успешные фонды. Там сквозила настороженность, но и азарт человека, привыкшего играть крупно.

– Речь о работе, а не об инвестициях? – уточнил Сергей Платонов.

– А что, нельзя и то, и другое?

– В природные ресурсы инвестировать не собираюсь.

Строго говоря, Гонсалес был сотрудником департамента природных ресурсов и выходцем из южноамериканской горнодобывающей династии. Толку от такого опыта в новом фонде было немного. Но тот лишь равнодушно пожал плечами:

– "Голдман" ведь тоже не за умения меня нанял.

И ведь правда. Люди вроде него ценились не за аналитические таланты, а за связи, за двери, которые могли отворяться одним телефонным звонком. В этом смысле, принять его предложение было не самым глупым решением.

– Если серьёзно настроен, место найдётся, – произнёс Платонов после короткой паузы.

Казалось, вопрос решён, но тут появился ещё один неожиданный кандидат – Лилиана.

– Бэк-офис у нас будет на аутсорсе, – сразу пресёк её энтузиазм Сергей.

Лилиана работала в отделе кадров, а значит, попросту не подходила. Но женщина не сдавалась:

– А если не бэк, а миддл офис? Вам ведь понадобится IR?

Платонов чуть приподнял брови.

– Отдел по связям с инвесторами?

На Уолл-стрит кадровиков относили к задворкам иерархии – туда, где занимались рутиной. Но IR, напротив, считался связующим звеном между деньгами и стратегией – местом, где решалась судьба доверия инвесторов.

С точки зрения логики, её предложение звучало сомнительно: опыта у Лилианы в этой сфере не было. Уже собирался вежливо отказать, как вдруг она добавила, понизив голос:

– Знаете, с Шоном работать могут только те, у кого нервы стальные. Обычные люди долго не выдерживают – месяц-другой и бегут. Вам нужен кто-то, у кого уже есть иммунитет.

Слова попали точно в цель. Первая же инвестиция фонда и впрямь грозила вызвать панику среди вкладчиков, а именно IR предстояло гасить эти тревоги. Мысль Лилианы имела вес.

– Подумать можно, – ответил он, не раскрывая намерений.

Собираясь уходить, Платонов уже почти добрался до выхода из здания, когда навстречу появилась ещё одна фигура.

Рейчел.

– Только не это…, – выдохнул он едва слышно.

Ситуация осложнялась: помимо личных связей, Рейчел имела прямое отношение к Фонду Каслмана. Слишком тесное переплетение интересов.

Да и в профессиональном плане она напоминала Гонсалеса: связи уместные, а вот навыки… дороговато платить только за телефонную книжку.

К тому же, зная её щедрый характер, можно было предположить, что нужные знакомства она предоставит и без контракта. Зачем платить за то, что и так даётся добровольно?

Он уже просчитывал, как мягче отказаться, когда девушка вдруг заговорила:

– Шон, уходишь?

Рейчел улыбнулась – так легко, будто не замечала внутреннего смятения собеседника.

– Сегодня взяла отгул. Если ты тоже заканчиваешь, может, поедем вместе?

В её руке виднелась спортивная сумка, и в этот миг Платонов вспомнил: сегодня поездка в Филадельфию.

Там ждала вторая пациентка программы "Русская рулетка"…

Глава 13

На дороге в Филадельфию воздух дрожал от предвкушения – не громкого, не заметного со стороны, но ощутимого, как лёгкий ток под кожей. Вместо привычного поезда в этот раз был выбран чёрный седан с мягким, будто бархатным, гулом мотора. В салоне пахло свежей кожей, полированным деревом и дорогим ароматом, который водитель, видимо, наносил слишком щедро.

За окном проносились осенние пейзажи: ветви деревьев цепляли воздух, как кисти, разбрасывая по дороге золотистые и багряные листья. Внутри царила почти тишина – приглушённое урчание двигателя и редкий шелест шин по шершавому асфальту.

Последние месяцы привычные поездки на общественном транспорте превратились в нечто невозможное. Слишком много взглядов, слишком много приветствий. Люди, узнав, останавливали прямо посреди улицы – улыбались, начинали разговоры, будто встретили давнего знакомого. В кофейнях, лифтах, даже в холлах бизнес-центров – повсюду. Любая прогулка превращалась в нескончаемую череду любезностей, вынужденных улыбок и сдержанных ответов.

Вот почему в этот день поездка в арендованной машине казалась благословением. Никто не узнает, никто не подойдёт с сияющими глазами. Только дорога, лёгкий запах бензина, ритмичные толчки подвески и собственные мысли, упорядоченные в ровном шуме мотора.

Но покой длился недолго.

– Невероятно, конечно! – Рейчел говорила быстро, с живостью, от которой стекло чуть дрожало от её голоса. – Запустить фонд меньше чем за год… Когда ты тогда сказал про два года, никто не верил!

Слова её текли без остановки, как ручей после весеннего дождя.

Хотя поездка теряла в тишине, от разговора с ней было больше пользы, чем от сотни случайных встреч. Рейчел относилась к тем редким людям, с кем каждое слово имело смысл, даже если звучало просто.

– Повезло, что всё сложилось, – ответ прозвучал спокойно, почти буднично. – А ты сама? С Голдманом останешься?

Она улыбнулась, взглянув в окно. Город мелькал отражением на её щеке, глаза блестели, словно в них играли огни проезжающих машин.

– Да. Доработаю двухлетний контракт. Опыт пригодится, когда открою свою галерею.

Ответ звучал мягко, но уверенно. Значит, уходить она не собиралась – и это, как ни странно, было выгодно. Оставшись в компании, она могла передавать то, что не попадало в пресс-релизы. К тому же, их связывал Фонд Каслмана – ещё один невидимый канал информации.

– Кстати, я ведь обещала вложиться в твой фонд, – добавила она, понизив голос. – Но отец сказал, что уже всё обсудил с тобой….

В памяти всплыло то самое соглашение – полмиллиарда долларов, заключённых ради приличия, но превратившихся в реальную цифру. Когда Раймонд узнал, что отказ от контракта обошёлся бы ему в пятьдесят миллиардов, лицо его, обычно каменное, изменилось мгновенно.

Полмиллиарда. Сумма, от которой у большинства дрожали бы руки, для семьи Мосли была скорее поводом для ужина, чем тревоги.

– Обсудим с ним ещё раз, – прозвучало без спешки.

– А ещё мама интересовалась тобой, Шон, – добавила Рейчел.

– Очень мило с её стороны. Давненько не видел её. Как она, кстати? И как Джерард?

Рейчел усмехнулась, но в её взгляде мелькнула тень усталости.

Разговор тёк легко – полезный, как и всегда, когда речь шла о Рейчел и её семье. Из таких бесед рождались связи, а связи стоили куда дороже любых инвестиций.

Пока слова перемежались с мягким шумом дороги, седан плавно замедлил ход. Сквозь стекло мелькнуло знакомое здание – мраморное, холодное на вид, с зеркальными окнами. Университетская больница Пенсильвании.

Вестибюль больницы встретил лёгким запахом антисептика и приглушённым звоном шагов по глянцевому полу. Белые стены, яркий свет ламп, ровное гудение вентиляции – всё казалось стерильно-чистым, словно мир здесь был вычищен до последней пылинки. Стоило только переступить порог, как пространство ожило шепотом, звоном голосов и вспышками узнавания.

– Касатка! – воскликнул кто-то у стойки регистрации.

– О боже, не ожидала вас увидеть здесь…, – прошептала медсестра, зажав в руках планшет.

Слова и взгляды посыпались со всех сторон, словно мелкий дождь. Врачей и медсестёр переполняло что-то вроде благоговейного восторга, смешанного с благодарностью.

– Всё ещё не верится, что то оборудование было подделкой…, – сказал пожилой терапевт, снимая очки и устало потирая переносицу. – Хорошо хоть вы разоблачили эту аферу, иначе пострадали бы тысячи.

– Скажите, а как нам убедиться, что остальные аппараты безопасны? После этой истории тревожно даже смотреть на приборы.

Для людей, доверявших технике без оглядки, этот скандал стал ударом. В ответ прозвучал спокойный, уверенный голос:

– Бояться нечего. Всё, что стоит в больницах, прошло проверку FDA. Проблема была в обходных лазейках, которыми пользовалась "Теранос". Такие устройства сюда просто не попали.

Постепенно напряжённые лица смягчились, в глазах мелькнуло облегчение. И в этот момент позади раздался знакомый голос, с лёгкой усмешкой:

– Да ты теперь настоящая знаменитость.

Дэвид подошёл неторопливо, в его походке чувствовалось спокойствие врача, привыкшего к любой суете. Оба направились к лифту – впереди ожидала встреча с очередным участником проекта "Русская рулетка".

***

В палате стояла особая тишина – не больничная, мёртвая, а какая-то наполненная: шорох одежды, редкое покашливание, тихое посапывание аппаратуры. На кровати, под белоснежным одеялом, лежал молодой парень, не старше двадцати.

– Дилан Хейс, – представился он, голос дрогнул, но взгляд был ясный.

В его лице угадывалось что-то до боли знакомое – юношеское упрямство, то самое выражение, когда жизнь только набирает обороты и кажется, будто впереди ещё вечность. Но окружение было совсем иное.

Палата была полна людей: родители, сестра, друзья, – все собрались вокруг, будто боялись, что стоит отвернуться, и парень растает в воздухе. Кто-то узнал пришедшего мгновенно.

– Касатка? Не может быть… Что вы здесь делаете?

На лицах мелькнуло недоверие, потом восторг, потом почти благоговение. Взрослые бросились к нему – мать с заплаканными глазами, отец с дрожью в руках.

– Спасибо… Спасибо вам за то, что оплатили лечение нашего сына…

Слова срывались, будто боялись не успеть сказать всё.

Дилан не входил в официальную программу испытаний, но болезнь не оставляла ему времени ждать. Решение оплатить лечение было принято мгновенно, без формальностей и бумаг. И всё же, глядя на друзей, стоявших у стены, стало ясно: слухи вспыхнут, стоит лишь одному из них заговорить.

– Прошу, – прозвучало тихо, но твёрдо, – не рассказывайте никому, что оплату взял на себя.

– Но почему? – спросила мать, всё ещё сжимая его руку.

Ответ прозвучал сдержанно, почти устало:

– Сегодня одни благодарят, завтра другие начнут искать подвох. Стоит людям усомниться в мотивах – и помогать станет невозможно. Любая доброта превратится в повод для пересудов.

Он повторил просьбу несколько раз, пока в глазах родных не появилось понимание.

Потом подошёл к кровати и внимательно осмотрел юношу. Руки и ноги Дилана были распухшими, кожа на запястьях чуть натянулась, словно от внутреннего давления, но пока не лопалась от отёков. Воздух в палате был густым, тёплым, пах немного железом и лекарствами.

Аппарат тихо мерцал зелёными огнями, отсчитывая пульс. За окном медленно оседал вечерний свет, превращая больничное окно в зеркало. Всё вокруг замерло – будто само время затаило дыхание, наблюдая, как надежда и страх стоят рядом, разделённые лишь тонким слоем стерильного воздуха.

Живот юноши заметно вздут, натянутая кожа словно готова лопнуть при малейшем прикосновении – классический признак асцита. Белки глаз приобрели желтоватый оттенок, словно подсказка о начинающейся печёночной недостаточности. Каждый вдох даёт слышимый хрип, а слова сопровождаются лёгким бульканьем в груди – признаки отёка лёгких.

"Срочной угрозы жизни вроде нет, но…?"

По словам Дэвида, состояние Дилана критическое: уровень тромбоцитов крайне низок, нарушение свёртываемости, постоянная температура и воспалительные процессы.

"Это другая разновидность болезни, чем у меня?"

Мысли автоматически начинают складываться в математическую цепочку: поможет ли рапамицин? Или, как и в моём случае, придётся искать третий вариант? Этот пациент – Дэвидов или моя "Русская рулетка"?

Ответ может дать лишь один способ: начать с рапамицина и внимательно наблюдать за эффектом. Но отличие от случая с Амелией было очевидно: если препарат не сработает, следующая попытка будет напрямую связана с моей жизнью.

Пока мысли строят цепочки, Рейчел наклоняется над кроватью и спокойно объясняет:

– Рапамицин блокирует путь mTOR, поэтому может остановить судороги, вызванные гиперактивностью иммунной системы. Но это иммуносупрессант, повышающий риск инфекций. Печёночное повреждение Дилана уже значительное, риск гепатотоксичности высок. Если печёночная токсичность усилится, это может привести к печёночной энцефалопатии и нарушению функций мозга…

Слова Рейчел точны до мельчайших деталей. Она почти наслаждается тяжестью информации. Если бы это делалось по-настоящему, мониторинг печени шёл бы непрерывно, а об энцефалопатии сообщили бы лишь при первых признаках. В этом медицинская строгость: лечение всегда несёт риск побочных эффектов, но отказ от него – гарантированная бездействующая катастрофа.

– Рапамицин пока не первый выбор терапии. Теоретические обоснования есть, но клинически доказано мало. Один человек полностью избавился от судорог, другой умер от воспаления, которое стало побочным эффектом. Шанс примерно пятьдесят на пятьдесят, – продолжает Рейчел.

Лоб непроизвольно морщится. Слишком много информации, слишком мрачно. Всего два случая применения препарата – и один закончился смертью.

– Мы считаем, что лечение имеет потенциал. Но… это, возможно, опасная надежда, рожденная отчаянием. Мы хотим, чтобы это был настоящий выход. Но твёрдых данных пока нет. Результаты таких пациентов, как ты, создадут эти данные, – почти признаётся, что Дилан – лишь статистическая точка.

– Так что решение не о наших надеждах, а о тебе, Дилан. Ты должен решить, идти ли на риск, зная последствия.

Дилан осторожно спрашивает:

– Значит, в итоге, либо умру от судорог, либо от побочных эффектов?

– Верно. Но доказательств эффективности препарата всего два случая.

– Значит, я буду третьим.

– И даже это не гарантировано. Ты либо станешь третьим подтверждением эффективности, либо первым, опровергающим теорию.

Словно холодный ветер пронесся по мыслям: возможно, Рейчел была слишком честной, слишком прямой для такого пациента. Слишком много мрачных деталей, которые могли спровоцировать страх. Кто согласится на риск после такого откровенного предупреждения?

Но… это была лишь мысль, на которую можно было позволить себе потратить время, пока здоровье позволяло.

Дилан принял решение.

– Попробую всё-таки, – его губы скривились в лёгкой улыбке. – Посмотрим, сможет ли эта чёртова таблетка действительно остановить эти судороги.

***

Из палаты Дилана мы вышли далеко за одиннадцать вечера. Ужин был упущен, поэтому путь лежал в ближайшую закусочную. В воздухе столовой повисла тяжёлая тишина, как густая дымка после дождя.

Рейчел первой нарушила молчание.

– Я останусь до выходных. Думаю, Дилану нужно больше времени.

В её глазах горела решимость, спокойная и сильная, словно тихий огонь, не дающий угаснуть даже в ночной мгле.

– Решения такого рода нельзя принимать за одну ночь. Нужно дать шанс изменить мнение.

Как всегда, её советы исходили из заботы о пациенте, с аккуратностью хирурга и теплотой друга.

Все кивали в знак согласия, но ощущалось, что только один присутствующий чувствует лёгкое напряжение.

"Если он действительно передумает… это станет проблемой…"

Однако оставаться здесь, чтобы убеждать, никто не собирался. Это решение должно исходить только от Дилана.

Снова наступила странная тишина. На этот раз её нарушила Джесси.

Стирая слёзы с лица, она тихо сказала:

– Почему вдруг так накатывает? Так эмоционально…

– На самом деле, я чувствую то же самое…

Голос Рейчел дрожал, но в этом дрожании слышалась искренняя эмпатия. Девушки неловко вытерли глаза, улыбнулись, а даже Дэвид кивнул с влажными глазами.

Это не было печалью или жалостью. Никто из нас не испытывал жалости к Дилану. Просто улыбка, которую он подарил, когда сделал свой выбор, оставила глубокий след. Его спокойствие перед лицом неизбежного…

Но сейчас не время для сентиментальных размышлений. На часах уже было 23:45.

С учётом завтрашнего расписания, нужно было уходить сразу после ужина. Повернувшись к Дэвиду, прозвучали слова с чёткой уверенностью:

– Заключение контракта по RP Solutions и акции будет завершено в течение шести недель. Сроки не проблема.

– Понятно.

– Дизайн клинического исследования завершён? Это как-то повлияет на текущий проект?

Дизайн клинических испытаний был поручен профессиональной компании, их опыт был необходим. Обычно испытания первой фазы включают от двадцати до восьмидесяти пациентов, оценивая безопасность, переносимость, дозировку и фармакокинетику.

Изначально планировалось 50 участников, но из-за ухудшения состояния Дилана количество сократилось до 49. Осталась лёгкая тревога о том, как это изменение скажется на графике.

– Серьёзных проблем не возникнет, – ответил Дэвид.

– Вот это облегчение.

Видимо, всё шло по плану. Глубоко выдохнув, прозвучал следующий вопрос:

– Известен ли ожидаемый общий срок проведения?

И тут почувствовалась лёгкая тревога. Вопрос простой, но выражение Дэвида слегка застыло.

– Ну…

– Похоже, это займёт около года.

– Целый год?

Брови непроизвольно приподнялись, прежде чем успела осознать сказанное.

Обычно фаза 1 клинических испытаний занимает от шести месяцев до года.

Но…

– Даже с ускоренным процессом одобрения?

С введением в 2012 году Закона о безопасности и инновациях FDA система "ускоренного одобрения" набирала обороты. И вот, 2014 год. Даже в разгар внедрения этой системы полный год только на первую фазу казался… трудно воспринимаемым.

Увидев реакцию, Дэвид нахмурился и объяснил с серьёзным выражением лица:

– Болезнь Каслмана – идиопатическое заболевание, и это главный препятствующий фактор. Нужно назначить суррогатную конечную точку, но это оказалось крайне сложной задачей…

Слушая его, постепенно вырисовывалась картина.

"Так вот в чём проблема…?"

FDA внедрило упрощённый процесс ускоренного одобрения для решения неохваченных медицинских потребностей, и один из ключевых принципов – использование "суррогатных конечных точек".

Конечные точки – это своего рода финишная черта, критерии, определяющие завершение клинического испытания.