Текст книги ""Господин мертвец" (СИ)"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 64 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

О спасении штурмовиков Крамера можно было не думать. Дирк знал, что проще считать их покойниками. И сейчас «Висельники» шли не спасать, но мстить.

Французов в траншее было совсем немного. Дирк понял, что оказался прав, лягушатникам не терпелось расправиться с людьми Крамера, и в гневе они совсем забыли про осторожность. Эта ошибка будет дорого им стоить.

Двух французов из охранения штаба Дирк встретил в узком переходе, они возились с мешками, пытаясь наспех соорудить подобие баррикады. Дирк убил их обоих мимоходом, не позволяя себе тратить лишних секунд. Он смел незаконченную баррикаду, разлетевшуюся в разные стороны, и ворвался внутрь.

Это был штаб. Ему не требовалось доставать схему, чтобы свериться с ней. Есть вещи, которые настолько очевидны, что в них не ошибешься, даже если говоришь на другом языке или ходишь вверх ногами. Это могло быть только штабом, и тоттмейстер Бергер был, без сомнения, прав, предполагая, что пуалю расположатся в столь удобном для этого месте. Большая просторная площадка, разделенная на несколько частей противоосколочными перегородками. Широкий зев основательного блиндажа с укрепленной дверной коробкой и противоосколочным козырьком. Никаких громоздких орудий и снарядных ящиков, как на батареях, лишь три зенитных пулемета, смотрящие в небо, да козлы с винтовками. Люди, находящиеся здесь по долгу службы, редко использовали оружие. Но при них всегда были те, кто их защищал, и их присутствие Дирк ощутил сразу же. Солдатское чутье, не имеющее никакого отношения к тоттмейстерским силам, шепнуло ему, что здесь сейчас будет жарко. И он поверил в это еще до того, как увидел краем глаза знакомые мундиры.

За последние полминуты Дирк не слышал ни единого выстрела. Это говорило о том, что Крамер со своими парнями уже нашел прибежище в чертогах Госпожи. И даже то, что он был упрямым дураком, уже не имело значения. Раз «Висельники» не смогли им помочь, они покарают их убийц.

Но первый, кого он заметил, был не французом, а германцем. Потрепанная форма, прохудившиеся сапоги, перемотанные какими-то тряпками и проволокой. Судя по подсумкам и прочей амуниции, он был из штурмовой команды. Возможно, Дирк видел его среди прочих людей Крамера получасом ранее. Они все были похожи друг на друга, эти отчаянные безумцы, для которых смерть – не Госпожа, а лишь извечная спутница. Парень стоял на ногах, прислонившись к стене, и Дирк обрадовался тому, что, хоть они и опоздали, но успеют спасти остатки отряда.

В бою действует особое зрение, способное подмечать мельчайшие движения, но слабо воспринимающее детали. Люди – лишь контуры сродни угловатым мишеням на стрельбище.

Поэтому Дирк не сразу заметил, что человек из отряда Крамера, хоть и умудряется держаться на ногах, выглядит каким-то обвисшим, безвольным, точно спящим в вертикальном положении. И лишь потом он понял, что этот человек уже мертв. Из его груди торчал толстый заостренный прут, уходящий в стену. Солдат висел на нем подобно насекомому в собрании коллекционера-энтомолога. Тело совсем свежее, не успевшее остыть. На лице – выражение злости и обиды: искаженные черты, стиснутые зубы. К нижней губе прилипли бурые крошки жевательного табака. Его не убили в честном бою, его казнили. Возле штаба, перед самыми блиндажами, оставив своеобразным назиданием и защитникам и штурмующим.

Дирк отвел взгляд от покойника. Увидь он подобное парой лет раньше, сердце непременно застучало бы, отдаваясь гулкими ударами в ушах, на глаза набежала бы тень. Человеческое тело – хитрый автомат, однако, предсказуемый. Даже гнев и страх оно испытывает в точно отмеренные моменты времени, подчиняясь своим внутренним секрециям и гормонам, своей маленькой алхимической лаборатории, пыхтящей внутри.

Мертвый солдат, приколотый к стене, не вызвал в Дирке особенных чувств. Это была лишь декорация войны, одна из многих, встреченных здесь. И все же Дирк на несколько мгновений задержался возле «штосструпена», глядя в его мертвое лицо. Ему казалось, что сейчас он что-то почувствует. Что внутри что-то шевельнется, отзываясь на увиденное. И то человеческое, что осталось под серой сталью и мертвой плотью, даст о себе знать, обожжет изнутри холодную оболочку мертвеца едким паром злости. Но злости не было. Ни ярости, ни злости, ни страха. Он просто смотрел на мертвого человека, ничего при этом не ощущая.

Фрагмент.

Декорация.

Привычная, знакомая, ожидаемая. Тело Дирка никак не реагировало на нее, если не считать легкой досады. Ни одна железа не ожила внутри него, тело так и осталось холодным, послушным и полностью контролируемым.

«Вот уж глупость, – пронеслась по шелестящим невидимым проводам стыдливая мысль, – Ты ведь не собирался торчать возле покойника, разглядывая его, как картину и прислушиваясь к собственным ощущениям, верно? Только ради того, чтоб убедить себя в том, что все еще относишься к роду человеческому?..». Дирк мотнул головой. Конечно, нет. Он не собирался задерживаться сверх положенного. У него все еще оставалось много работы здесь.

Второе тело он разглядел неподалеку. Этот умер легче. Превратившаяся в лохмотья спина говорила о том, что кто-то еще долго вымещал свою злобу на мертвеце, нанося уже ненужные удары. Останки третьего он увидел лишь мельком – кусок обгоревшего воротника, еще тлеющий, выглядывающий из обугленного остова, в котором уже не было ничего человекоподобного. Поодаль – удивительно хорошо сохранившийся большой палец, с немного пожелтевшим от жара ногтем…

Но все-таки люди Крамера дошли сюда. И погибли, поразив врага в самое сердце. Безрассудные глупые люди с их слабым беззащитным телом, которое бьющееся сердце вечно толкает на всякие глупости. Теперь эти люди стали ближе ему, Дирку, и всем ребятам из «Веселых Висельников». Теперь они стали почти родственниками. Но были и различия. Штурмовики Крамера уже не смогут отомстить за себя. Значит, это придется сделать за них другим.

Дирка не сразу заметили. Не ждали нового нападения так скоро, увлеклись собственным торжеством. Чужая кровь пьянит, и это самое опасное опьянение, дарованное чувством собственной безопасности, лицемерным, как лицемерны все человеческие чувства.

Человек пять около блиндажа. Оживленно переговариваются, деловито заряжая револьверы, и острые быстрые нотки французской речи тарахтят, наползая друг на друга. Еще кто-то за перегородками. Несколько человек. Кажется, тащат трупы. Кто-то ругается, кто-то негромко стонет, скорее всего, задетый кем-то из штурмовиков. Перед дверями блиндажа стоит, со вкусом затягиваясь папиросой, долговязый брюнет с опаленным усом и закопченным галуном – су-лейтенант. Напряжение боя все еще клокочет в нем, и он пытается унять заполнивший его запах чужой крови едким табачным дымом, щурясь по сторонам и сплевывая в сторону. Плотный приземистый капитан, судя по кривым ногам и характерной позе, из бывших кавалеристов. Распекает нижних чинов, и голос у него удивительно тонкий для такой конституции. Немного покачиваясь, проходит высокий широкоплечий капрал, на лбу у него кривой след чьего-то ножа, из-за чего лицо наполовину залито кровью. Он пытается остановить ее, прижимая ко лбу скомканный платок, и, проходя мимо мертвецов, плюет на чей-то пепел.

– Gaspard, avez-vous des bandages? Mon épaule...

– Renforcer les barricades du Nord!

– Je ne sais pas pour vous, mais je mérite une tasse de vin chaud ...[54]54
  – Гаспар, у тебя остались бинты? Мое плечо…
  – Укрепить северные баррикады!
  – Не знаю, как вы, а я заслужил кружку горячего вина...


[Закрыть]

Дирк видит всех этих людей, еще пахнущих острым пороховым запахом боя, пропитанных адреналиновой слизью, и ему кажется, что он стал невидимым, и французы почему-то не замечают его, хотя за все это время проходит не больше секунды…

Фойрмейстер тоже был здесь. Его Дирк увидел последним из-за непривычной расцветки мундира землистого цвета, которая позволяла ему буквально сливаться со стеной траншеи. Вряд ли французские магильеры, известные франты и щеголи, по доброй воле облачались в такое сукно, скорее всего это было лишь мерой предосторожности. Учитывая, скольких расходов стоило обучение и содержание магильера, особенно высококлассного, командование наверняка не желало делать их первостепенной целью для германских снайперов. То, что это был именно фойрмейстер, Дирк определил по маленькой металлической кокарде – стилизованные языки пламени, переплетающиеся между собой. Но даже без этого значка он понял бы, что это именно фойрмейстер.

Этот человек не выдыхал дыма через нос, несмотря на то, что говорят обычно о фойрмейстерах слухи. И кожа его была самого обычного цвета, тоже землистая, а не кирпично-красная. Даже глаза были вполне человеческие, в их глубине не клокотало готовое вырваться пламя. Внешность у него была вполне заурядная: подкрученные усы, торчащие двумя неопрятными мышиными хвостами, покатый лоб, капризно искривленные полные губы. Надень на такого капральский пехотный мундир – сядет как влитой.

Нет, в этом человеке не было заметно ничего особенного, потому что это особенное крылось в воздухе вокруг него. Дирк не смог бы описать это ощущение, даже если бы тоттмейстер Бергер приказал ему. Он лишь почувствовал, что близость французского магильера рождает в воздухе необычные течения, совсем не похожие на привычный траншейный сквозняк. Как если бы…

Если бы в воздухе вокруг него парили тысячи тысяч невидимых искр, двигающихся вместе с ним. Искр, которые могут обжечь, стоит лишь ненароком коснуться их. В этом ощущении и крылась опасность. Инстинкты живого тела, не покинувшие Дирка окончательно после смерти, твердили ему об опасности, как безотчетно пугает дикое животное запах газа или близящееся землетрясение. Опасность была растворена вокруг фойрмейстера, он был ее центром. Скорее всего, эту ауру ощущали и прочие французы – вокруг фойрмейстера было много свободного места, словно каждый солдат, осознанно или нет, старался держаться от него подальше.

Дирк пожалел, что при нем нет привычного «Марса» или даже обычного револьвера. С пятнадцати метров он мог бы положить все шесть пуль в грудь землистого мундира, и вряд ли даже пламя самого ада помогло бы магильеру. Но у него не было даже гранат. Остальные «Висельники» пробирались по узкому ходу, и надеяться на них не стоило.

Кто-то закричал. Дирка заметили. Он знал, что у него будет совсем немного времени. Меньше, чем потребуется для того, чтобы развернуться и протиснуться обратно в узкую горловину перехода. И даже если ему удастся скрыться от пуль, полметра земли не станут защитой от всепожирающего пламени.

Не успев толком сообразить, что делает, Дирк метнул зажатый в левой руке кинжал. Он ни в кого не целился, и кинжал, повинуясь лишь вложенной в бросок слепой силе, зазвенел по противоосколочному козырьку блиндажа, никого не задев. Безумный поступок, враз лишивший «Висельника» половины арсенала. А ведь у него был шанс хотя бы попытаться наколоть на острие фойрмейстера, который таращился на него, сбитый с толку и безмерно удивленный… И только увидев, как французские солдаты вдруг проворно бросаются наземь, словно по ним ударила дюжина пулеметов, Дирк понял, что этот бросок, продиктованный слепым инстинктом, спас его. Французы, конечно, решили, что это была граната. Мало кто из них желал получить полный живот осколков. В грязь бросился даже фойрмейстер, не опасаясь запачкать свой магильерский мундир.

Дирк закричал что-то нечленораздельное и, размахивая молотом, устремился вперед, как, должно быть, сотни лет назад бросались в безрассудную атаку готы, вандалы или франки[55]55
  Здесь – древнегерманские племена


[Закрыть], внушая смертный ужас превосходящим силам противника одной лишь своей решительностью и натиском. Он знал, что пройдет не меньше полуминуты, прежде чем остальные «Висельники» проберутся вслед за ним. А значит, действовать надо немедленно, используя момент. Перед яростью ревущего мертвеца, заляпанного кровью, может дрогнуть самый бесстрашный магильер.

Раскрутив над головой молот, Дирк обрушил его на затылок ближайшего солдата, который попытался схватить его за плечо. Он намеренно вложил в удар больше силы, чем требовалось, и не пожалел. Голова француза лопнула как мягкая сочная ягода в пальцах, окатив ближайших к нему своим содержимым. Кто-то закричал от ужаса, и Дирк с мрачным удовлетворением подумал, что к подобному они не были готовы. Когда видишь мертвеца с оскаленным лицом, который крушит головы направо и налево, требуется мужество – больше мужества, чем для того, чтобы нанизать на вертел раненого пленника.

Спрятавшийся за перегородкой француз попытался достать Дирка короткой булавой. Ее шипастый боек, напоминающий морского ежа, пронесся перед лицом Дирка, он даже успел почувствовать запах сырой земли и коррозированного металла. Угоди такая штука ему в висок, как наметил француз, тоттмейстеру Бергеру пришлось бы подыскивать нового мертвеца для взвода «листьев». Длинные шипы пробивали кости не хуже, чем пятьсот лет назад. Дирк ударил француза рукоятью молота снизу вверх. Не тот удар, которым можно убить, но француз наказал сам себя, попытался дотянуться своей булавой до Дирка еще раз. Траектории оружия на краткий миг сошлись – и стальной еж, коротко звякнув, отлетел и вонзился в живот своему же хозяину. Француз оглушительно заорал, приседая на покачивающихся ногах, но Дирк уже забыл про него, устремившись дальше. Он должен был добраться до фойрмейстера, прежде чем тот вновь высвободит чудовищную силу, уничтожившую штурмовую команду Крамера.

Зенитная установка справа от Дирка вдруг ожила, крутанувшись на своем поворотном круге, разворачивая в его сторону грозную спарку из двух «гочкисов». Наводчик за бронещитком проворно наводил свое оружие, ловя Дирка в круглый глаз секторного авиационного прицела. Дирк подумал, не метнуть ли в него молот, но за его спиной раздался короткий басовитый рык «Ирмы». По зенитной установке словно прошлись невидимые когти чудовищной силы, вышибая из нее искры вперемешку с черными фонтанами крови. Бронещиток смяло и отшвырнуло в сторону, «Гочкиссы» слепо уставились стволами в небо, самого стрелка вместе с сиденьем разрезало пополам.

А потом французы очнулись и навалились на нападавших со всех сторон. Дирк потерял из виду фойрмейстера, тот остался где-то за спинами солдат. Синие мундиры обступили Дирка со всех сторон, и натиск их был достаточно силен, чтобы остановить его, пусть даже на время. Но времени у него и не было.

– Юльке! Штейн! – крикнул он, уходя от чьего-то штыка, скользнувшего опасно близко к шее, – Сюда! Тиммерман – прикрывай!

Тиммерман выпустил еще одну очередь, на этот раз поверх голов наседающих французов. Он-то понимал, что шальная пуля, ударившая Дирка в спину, выпотрошит его. Но это немного помогло, оглушенные слепой яростью «Ирмы», лягушатники немного сбавили натиск. Но отказываться от своей добычи они не собирались. Дирк отмахивался молотом, держа его обеими руками. Он старался прикрыть в первую очередь голову, и пока у него это получалось. Траншейные ножи, кастеты, кистени, штыки, самодельные дубинки и шестоперы клацали и звенели совсем рядом, и каждый раз Дирк успевал парировать удар или отстраниться хотя бы на ладонь. Его собственные удары были редки и пущены наугад. В завязавшемся бою, который выглядел беспорядочной свалкой, да и был ею, не оставалось даже подобия изящества. Даже основы рукопашного боя здесь были бесполезны. Не было противника, не было позиций, выпадов или контрударов. Было лишь мельтешение чужих лиц перед глазами, неяркий блеск стали, запах чужого пота и хриплое прерывистое дыхание. Такое не показывают даже инструктора на занятиях по штыковому бою.

Для таких ситуаций нет никаких наставлений или приемов, да и не может их быть. Тело бьется само, отражая те удары, которые успевает замечать, а сознание и вовсе парит поодаль. Дирку приходилось в прошлом читать описания подобных схваток, чаще в беллетристике, чем в наставлениях, и он находил, что они весьма далеки от истины. Грациозные танцы смерти и чертящие узоры клинки не имели отношения к этой мясорубке, как румяные и выбритые солдаты с военных плакатов не имеют ничего общего с теми оборванными тощими мальчишками, которые представляют собой нынешнюю императорскую армию.

Ударом локтя Дирк свернул кому-то челюсть, уменьшив количество нападавших, но их все равно приходилось слишком много на него одного. Сутолока мешала всем – и Тиммерману с «Ирмой», и французскому фойрмейстеру. То ли тот не видел Дирка, то ли не хотел превратить в гигантский факел добрый десяток своих же людей. Дирк ощущал его близкое присутствие, но добраться до магильера не мог, стиснутый со всех сторон нападающими.

Су-лейтенант, выказав немалую сноровку, саданул Дирка изящным кистенем, тщательность выделки которого вполне соответствовала умению его хозяина. Шипы бойка заскрипели по наплечнику, разминувшись с затылком Дирка на какой-нибудь палец. Значит, парень из фронтовых, и не дурак подраться. Дирк сделал обманное движение молотом, вскидывая его для ложного удара. И, когда су-лейтенант подскочил, вознамерившись ткнуть его шипами в лицо, саданул пуалю приподнятой рукоятью молота в грудь. Хороший удар, способный выбить дыхание и саму жизнь из любого здоровяка. Но противник оказался не промах, вовремя увернулся. Не скованный доспехами, даже в окружающей их сутолоке он двигался не в пример свободнее. Каждый раз, когда Дирк пытался достать его, хитрый француз отскакивал в сторону, так легко и мягко, будто был лишь туманом, отлитым в человекоподобную форму и облаченным во французский мундир. Хороший фехтовальщик, особенного, траншейного, стиля. Такие везде ценятся. Нет ничего удивительного в том, что он здесь оказался, наверняка командовал отрядом охранения штаба. Дирк решил, что вывести его из игры надо в первую очередь – глядя на своего командира, действовавшего уверенно и хладнокровно, другие солдаты тоже начинали обкладывать «Висельников», позабыв про охватившую их было панику. Еще немного, и затерявшийся за их спинами фойрмейстер закончит дело, обрушив на мертвецов поток своего испепеляющего гнева.

Орудуя топором, в ряды французов вклинился Мертвый Майор, но и он не смог достать ловкого су-лейтенанта. Проявляя чудеса гибкости, тот уклонился от нескольких ударов, каждый из которых мог перерубить дерзкого француза пополам. В свою очередь тот сделал несколько стремительных выпадов, и так ловко, что «Висельнику», едва сохранившему предплечья, пришлось перейти к защите.

– La France a battu! La mort de Beauchamp sale![56]56
  (фр.) – «Франция, бей! Смерть грязным бошам!»


[Закрыть] – даже незнание французского не помешало Дирку различить звучащее в голосах торжество. Неудивительно, натиск «Висельников», сперва ошеломивший французов и готовый вот-вот рассечь надвое их порядки, чтобы обернуться обыденной резней, завяз в мягкой и гибкой обороне. В несколько секунд серая лавина разбилась на несколько островков, окруженных кипящей схваткой. Вот уже повалили старого Шперлинга, и приземистый капитан-кавалерист с искаженным от ярости лицом тычет его серебряным ножом с распятьем в навершии. Нелепое поверие о том, что мертвецы боятся серебра, все еще не было изжито, но вряд ли Шперлингу от того было приятнее. Тиммерман, лишенный возможности пустить в дело «Ирму», отбивался одной лишь левой рукой. Несмотря на то, что его удары были увесистее кузнечного молота, дела у него обстояли тоже не очень хорошо. Юльке Дирк не видел, но, судя по доносившейся сзади брани на отрывистом вестфальдском наречии[57]57
  Один из диалектов немецкого языка.


[Закрыть], гранатометчику тоже приходилось нелегко.

Словно насмехаясь над Дирком, французский су-лейтенант отстранялся на полволоса дальше, чем он мог достать молотом. И всякий раз после этого стремительно наступал, после чего его кистень оставлял все новые и новые вмятины на серой броне. Противник не спешил, зная, что ситуация играет ему на руку. Под напором солдат Дирк, вынужденный и защищаться и атаковать, рано или поздно сделает ошибку. Рано или поздно ошибаются все, это роднит мертвых с живыми.

Молот Дирка, направленный в голову су-лейтенанта, опять разминулся с ней, врезавшись в стену траншеи в пяти сантиметрах от макушки. Удар был слишком силен, чтобы сразу погасить инерцию, и француз, поняв, что судьба предоставила ему отличный шанс разделаться с противником, попытался поднырнуть под его руку. Кистень коротко звякнул, разворачивая в воздухе гибкую серебристую цепь. Су-лейтенант так и не понял, что никакой ошибки здесь не было.

Стойка, к которой крепилась сеть из колючей проволоки, нависавшей над траншеей, от удара молота подломилась, обрушив на стоявшего к ней спиной француза каскад земли и щепок. Прежде, чем тот успел отказаться от атаки, сообразив, что происходит, сорванная с креплений сеть накрыла его с головой. Француз забился в ней, как куропатка в силках, опутанный грубой шипастой проволокой со всех сторон. Дирк не собирался наблюдать за его мучениями. Рубанул другого француза, отбрасывая его в сторону, пнул ногой следующего за ним, вывернув ему с хрустом колено. Это заставило их нарушить слаженный боевой ритм, превратив из стаи охотничьих псов, загнавших вепря, в растерянных одиночек, пятящихся от него и не помышляющих о чем-то кроме обороны. Дирк перехватил чью-то руку с ножом за запястье и, почти не ощутив сопротивления, выворотил ее из локтевого сустава, не обращая внимания на истошный крик хозяина.

Приземистый капитан, сидевший на груди Шперлинга и тыкавший его серебряным ножом, закричал что-то предупреждающее, но не успел даже закончить – каска, сорванная Дирком с очередной пробитой головы, врезалась ему в лицо, раздробив нос и разбив в кровь губы. Ошарашенный капитан покачнулся. Наделенный от природы недюжинной силой, он вынес этот удар, более слабого человека лишивший бы чувств, только покачнулся, как пьяный, захлебнувшись бегущей по лицу кровью. И старый Шперлинг доказал, что его еще рано списывать из «Веселых Висельников». В суматохе боя он лишился оружия, поэтому просто ударил растопыренными пальцами в живот нависающего над ним французского капитана. Послышался негромкий хруст вроде того, что издает лопнувшая кожаная подпруга[58]58
  Широкий ремень, часть конской сбруи.


[Закрыть]. Капитан, лицо которого утратило возможность выражать какие-либо чувства, прекратил неразборчиво кричать, молча уставившись на собственную требуху, лезущую из распоротого выше пупка мундира.

Сразу двое пехотинцев, бросив оружие, прыгнули на стену траншеи и стали карабкаться вверх, пытаясь покинуть надежное прежде убежище, которое в одну минуту обернулось сущим адом. Удача недолго им сопутствовала, над самым краем их обоих срезало веером осколков от разорвавшейся неподалеку мины. Один шлепнулся обратно в траншею, поскуливая от боли и ужаса. Другой повис, запутавшись в колючей проволоке, да так и остался висеть недвижимый, как туша на скотобойне.

Французы дрогнули.

Крики раненых, пытавшихся выбраться из боя, подействовали на них лучше, чем леденящий вой баньши. Дирк намеренно не убивал своих противников наповал, позволяя им спасать свои жизни. В этом не было ничего от милосердия, лишь обычный для рукопашной расчет. Спешащие на помощь солдаты видели своих сослуживцев, израненных, окровавленных, тянущих перебитые ноги, и не помышляли более об активном наступлении, силясь лишь организованно отойти назад, к блиндажу.

Дирк, прокладывая себе дорогу молотом, ставшим липким и скользким, опять ощутил присутствие фойрмейстера. Воздух вдруг сделался плотным, густым, в нем что-то завибрировало, словно каждая его молекула сейчас застыла в неподвижности и стала частью единого, подрагивающего от напряжения, механизма. Дирку показалось, что он заглядывает в бездонное нутро исполинской печи, которая наливается жаром. Он и в самом деле почувствовал этот жар. Но не так, как прежде, волной плотного густого воздуха, бьющей в лицо. Теперь это было нечто куда более грозное, невидимое и в то же время завораживающее. Воздух опять пришел в движение, но отчего-то казался не горячим, даже напротив, ледяным. И Дирк понял, что времени осталось совсем мало.

Фойрмейстер не мог видеть его сейчас, а значит, поддавшись всеобщей панике, ударит вслепую, не обращая внимания на своих же солдат, часть из которых еще пыталась оказать подобие сопротивления. Страх иногда заставляет человека делать странные вещи.

Какой-то француз, едва живой, держал Дирка за ногу. Безвольное тело, похожее на мешок с тряпьем, каким-то образом сохраняло в себе достаточно сил. Дирк, не размышляя, схватил его за грудки и рывком поднял, держа перед собой как живой щит. Он не знал, будет ли это достаточной защитой от пламени, но ничего другого в его распоряжении не было. Француз заскрипел зубами, то ли от боли, то ли от ярости. Он был почти скальпирован, сквозь клочья волос виднелась желтоватая поверхность черепа, лицо превратилось в кровавую губку. Блеснул знакомый закопченный галун су-лейтенанта, но Дирк не испытал злорадства.

На подобное не оставалось времени, да и не испытывают мертвецы злорадства.

Воздух вокруг Дирка зашипел. Он вдруг стал мягким, податливым и очень густым, настолько, что сковывал движения. В этом воздухе можно было утонуть. Дирка спасло только то, что он отвернулся.

А потом мир вокруг него утонул в огне, свирепо гудящем и завывающем, окрасился в безумный багрянец с оранжевым отливом.

Гудящее пламя ударило с такой силой, что Дирка отшвырнуло назад, легко, как разрыв снаряда отбрасывает пустую флягу. Кажется, он успел закрыть глаза. А может, и нет. Все краски мира обернулись багряно-красным, смешались друг с другом, и Дирк вдруг понял, что лежит, касаясь щекой какой-то шероховатой раскаленной поверхности. Кажется, это была земля. Над ним и вокруг него что-то оглушительно трещало, шипело, выло. Он ощутил себя соринкой в рычащем чреве огромного костра. Ему показалось, что мир вокруг него расплавился, обернувшись полужидким, и его тело тонет в том, что осталось от земли и неба. Дирк не мог пошевелиться, ощущая лишь жар, который волнами перекатывался через него. Словно «Висельник» оказался под днищем грохочущего тяжелого танка.

Конечно, из такого не выбираются. Даже мертвец долго не протянет в доменной печи. Дирк не ощущал своего тела, но не сомневался в том, что от него мало что осталось. Оплавленный остов панциря да обугленная плоть внутри, как зола в печи. Вряд ли он успеет даже увидеть лицо своей смерти.

От этого невыносимого жара у него должны были лопнуть глаза в глазницах. Что ж, если он еще способен думать, значит, мучения не закончились. И кому-то из ребят придется оказать ему услугу вроде той, что он оказал Жареному Курту…

А потом он заметил, что жар спал. Его кожа все еще зудела, раскаленная, как щиток пулемета под жарким солнцем, но окружающий воздух стал прохладнее, или же это расплавились подкожные рецепторы его тела, отвечающие за восприятие температуры. Но когда Дирк открыл глаза и увидел перед глазами дымящуюся глину, запекшуюся в твердую корку, в которую упиралось его лицо, это совсем не было похоже на обман зрения.

Он шевельнулся, попытавшись встать на ноги, и только тогда заметил, что сжимает что-то в руке. Сперва он не понял, что это. В инстинктивно стиснутых пальцах Дирк держал исходящий черным дымом тлеющий сверток, из которого сыпалась мелкая сажа и тлеющие крошки. Перед глазами плясали оранжевые колеса и звезды, оттого он не сразу разобрал внутри этого свертка треснувший закопченный череп, глядящий на него удивленным взглядом дымящихся глазниц. Дирк разжал пальцы, и череп шлепнулся оземь, развалившись пополам и выпустив в воздух клуб маслянистого дыма.

– La viande sale, – сказал чей-то голос, незнакомый, гортанный, – Laissez la saleté nettoyer le feu![59]59
  (фр.) – «Грязное мясо. Пусть огонь очистит скверну!».


[Закрыть]

Фойрмейстер стоял в каких-нибудь пяти шагах от Дирка, болезненно-бледное лицо искажено судорогой, в глазах – крошечный огонек вроде того, что чадит в огнемете, нажатием пальца превращаясь в ревущую струю огня. Дирк пошарил рукой в поисках молота, но нашел только раскаленный добела боек без рукояти. Видимо, в последнюю секунду он по привычке прикрылся оружием. Отчасти это помогло ему уцелеть. А еще – то, что пламя отшвырнуло его в сторону и впечатало в землю. И, конечно, су-лейтенант.

Фойрмейстер немного дрожал, как в ознобе. То ли от напряжения, то ли от усталости. Пальцы его правой руки, выставленные в направлении Дирка, прыгали, как у старого пьяницы. Возможно, их щелчок родит еще одну огненную бурю, которая наконец доберется до внутренностей Дирка и заставит его тело закипеть в стальной скорлупе. А еще Дирк заметил, что фойрмейстер не так и стар, как ему сперва показалось, едва ли старше его самого. Но ранняя седина и заострившееся лицо сильно его старили. На Дирка фойрмейстер смотрел с нескрываемым отвращением.

Дирк не знал, кто из «Висельников» уцелел в огненной буре, которая прошла по траншее, сжигая и разрушая все на своем пути. Он не мог обернуться, но представлял тлеющие завалы, усыпанные сожженными телами – что-то вроде горящих городских руин после бомбардировки зажигательными бомбами с аэропланов.

Фойрмейстер оскалился, неотрывно глядя в глаза Дирку. Он сознавал, что мертвец находится в его власти, и тянул эту последнюю секунду, тянул невыносимо долго. Дирк понимал, что не успеет даже подняться на ноги. Стоит ему лишь шевельнуться, как он обернется воющим факелом.

– Железо и тлен! – рявкнул кто-то неподалеку, и фойрмейстер вздрогнул, оторвавшись от Дирка.

Это был Юльке. Гранатометчик выбрался из-под разрушенного дымящегося перекрытия, сам исходящий серым паром, в обожженной броне с оплавленным забралом шлема. «Висельник» немного шатался, но когда он поднял «свинобой», рука его не дрожала. Фойрмейстер уставился на мертвеца с выражением крайней досады на лице. Даже ему претило убивать покойников дважды. Дирк понял, что сейчас произойдет и попытался подняться.

Не успел.

Юльке бросился на магильера со «свинобоем» в руке. Несмотря на полученные раны, он двигался достаточно быстро. Достаточно быстро, чтобы опередить любого человека. Но недостаточно, чтобы опередить огонь.

Фойрмейстер не щелкал пальцами и не произносил заклинаний. Он просто вскинул руку по направлению к «Висельнику» и сделал какое-то неуловимое движение вроде встряхивания кисти – как обычно делают пианисты перед длинной увертюрой. Это произошло быстро. Юльке и магильера разделяло всего несколько метров, и длинный «свинобой», замерший у бедра, был готов метнуться вверх тусклым едва различимым штрихом, проламывая теменную кость черепа. Ему не хватило каких-нибудь двух секунд. А может, и одной. Юльке вдруг покачнулся на бегу, так, словно споткнулся обо что-то. И Дирк мог бы поверить в то, что так оно и случилось, если бы не чувствовал кожей разливающийся в воздухе жар. Сперва легкий – как будто кто-то провел возле его лица теплой рукой – он в одно мгновение заставил воздух вскипеть.