Текст книги "Чужие степи. Часть десятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

– Запомнил? – спросил дед.

– Наверное.

Я подошёл к танку, подтянулся и через верхний люк залез внутрь.

В танке было темно. Я включил фонарик, осветил внутренности.

Машина была огромной. Намного больше, чем любой танк, который я видел в своей жизни. Снаружи это чувствовалось, но внутри – особенно. Боевое отделение напоминало металлическую пещеру. Башня – просто гигантская, в ней могли поместиться несколько человек. Орудие – короткое, толстое, калибра, наверное, миллиметров двести, не меньше. Рядом с ним, на корме башни, в специальных укладках, лежали снаряды. Огромные, размером с небольшую тумбочку, с маркировкой, которую я не понимал.

Я насчитал тридцать штук. Судя по полностью занятым гнёздам, полный боекомплект.

Посидев ещё немного, я вылез из танка и отошёл на пару шагов, переводя дух. Внутри было нечем дышать – запах солярки, масла, и выхлопных газов смешался в удушливый коктейль.

Тела надо доставать.

Командира вытащил через люк. Он был тяжёлым – мертвый груз, который не помогает, только сопротивляется каждому движению. Я кряхтел, матерился, но вытащил и отволок в сторону, подальше от танка, на относительно сухое место.

Вернулся за вторым. Молодой был легче, но его пришлось вытаскивать из башни, через узкий лаз. Я извернулся, подхватил его под руки, потащил. Голова его моталась из стороны в сторону, руки волочились по броне. Вытащил, спрыгнул, отнёс к первому.

Уложил их рядом. Теперь можно осмотреть.

Начал с молодого. Обыскал карманы куртки – пусто. Брюки – в одном смятая бумажка. Я поднёс её к свету, но прочитать не смог, слишком неразборчиво.

Сунул обратно. Пусть останется с ним.

Под курткой – тельняшка. Документов не было ни в нагрудном кармане, ни в поясной сумке. Только маленький образок – Николая Чудотворца, на грязном шнурке. Я не стал снимать.

Перешёл к командиру. Он был старше, лет сорока, с жёсткими чертами лица, даже в смерти сохранившими выражение упрямства. На гимнастёрке – погоны, какие-то нашивки. В нагрудном кармане лежали документы.

Удостоверение личности. Фотография, печать, подпись. Ротмистр Леонов Анатолий Борисович. Командир танковой роты. Год рождения – 1905-й. Место рождения – Калуга.

Ещё там лежала фотография – женщина с двумя детьми, мальчиком и девочкой. Жена? Мать? Я не знал. Аккуратно сложил всё обратно, положил в карман гимнастёрки, застегнул пуговицу.

Поднялся, отошёл. Дед стоял рядом и курил.

– Молодой совсем. Жалко. – глядя на парня в тельняшке, сказал он.

Я кивнул.

– Жалко.

Мы помолчали. Я смотрел на огромную махину, на мёртвых, на серый свет болотного мира, и думал где взять лопату.

Глава 12

– Лопата, – вспомнил я. – У меня в УАЗе лопата есть, сапёрная. Сейчас принесу.

Я развернулся, чтобы идти, но дед остановил меня.

– Погоди, – он кряхтя подошёл к танку, заглянул за башню, где на броне были пристёгнуты какие-то ящики и инструменты. – Глянь-ка, тут и своя есть.

Он отстегнул ремни, снял с креплений обычную лопату – большую, с деревянным черенком. Протянул мне.

– Армейская. Добрая.

Я взял лопату, взвесил в руке. Тяжёлая, крепкая.

– Место надо выбрать, – сказал дед, оглядываясь. – Посуше.

Мы отошли от танка, туда, где поднимался небольшой холмик, поросший редкими корнями мёртвого дерева.

– Здесь, – дед ткнул пальцем.

Мы начали копать. Точнее я копал, дед стоял рядом.

– Слушай, – сказал я, когда остановился перевести дух. – А как ты дикарей уговорил?

Дед усмехнулся, погладил бутылку.

– Уговорил… скажешь тоже… Водка – она, знаешь, даже мёртвого разбудит. У тебя еще есть?

Я мотнул головой.

– Нету.

– Жаль. Этого – потряс он бутылкой, – на раз еще хватит, а потом всё, каюк.

– Так нам только раз и надо. Уговоришь их чтобы в Степь подкинули, и хорош. Намучился я уже в болоте вашем.

– Экий ты быстрый… – дед поправил свою лоскутную накидку, – оно же не только от них зависит, тут главное, чтобы ты не сплошал. А то приснится тебе дыра какая-нибудь, и что дальше?

Я вздохнул, понимая что дед прав, и все мои планы на волоске висят, и продолжил копать. Яма получалась неглубокая – ниже уже выступала вода. Чавкающая, чёрная, с пузырьками газа. Глубже не имело смысла – всё равно затопит.

Мы перенесли тела. Сначала командира опустили в яму, стараясь уложить ровно. Рядом положили молодого.

Постояли минуту, глядя на них. Двое мёртвых людей, которых я никогда не знал при жизни, но одного из них чувствовал так, будто мы прошли тысячу километров вместе. Командир – ротмистр Леонов – лежал с закрытыми глазами, и смерть смягчила его жёсткие черты, сделав почти умиротворённым. Молодой, тот, что без имени, застыл с открытым ртом, словно хотел что-то сказать на прощание.

Я вздохнул, поднял лопату. Сырая, чёрная земля упала с тяжёлым, влажным шлепком. Комья грязи ложились на грудь командиру, на его гимнастёрку с погонами, на лицо молодого. Ещё штык. Ещё. Жижа чавкала, всасываясь в одежду, в волосы, в кожу.

Я работал молча, не останавливаясь. Лопата вгрызалась в землю с хлюпающим звуком, выбрасывала очередную порцию на тела. Пот катился по лицу, смешиваясь с болотной сыростью, но я не вытирал.

Дед отошёл в сторону, к грудам металлолома. Я слышал, как он гремит железяками, перебирает, ищет что-то. Потом звякнуло, заскрежетало – он волок по земле две длинные ржавые полосы. Одна была когда-то частью какой-то конструкции – уголок с дырками. Вторая – просто обломок трубы, сплющенный с одного конца.

Он уложил их крест-накрест, примерился. Потом достал из-за пазухи моток проволоки и начал связывать. Проволока впивалась в ржавый металл, скручивалась, фиксировала крест.

Когда могила сравнялась с землёй, я накидал еще сверху. Отступил, оглядел холмик. Неровный, тёмный, почти неотличимый от остальной почвы.

Дед подошёл, приволок готовый крест. Мы вместе воткнули его в изголовье. Железяка вошла легко, почти без сопротивления, и застыла, чуть накренившись. Самодельный крест смотрелся здесь уместно, как всё в этом мире – ржавое, кривое, мертвое.

Я вытащил пистолет. «Глок» блеснул в сером свете, тяжёлый, с полным магазином. Передёрнул затвор, поднял руку вверх, целясь в серое, безжизненное небо.

– Земля пухом, – сказал я.

Три выстрела разорвали тишину. Гулко, отрывисто, эхо заметалось между мёртвыми деревьями, отразилось от груды ржавых покрышек, покатилось дальше, затихая.

Я убрал пистолет, повернулся к деду. Тот стоял, прижимая к груди полупустую бутылку, и смотрел на самодельный крест из ржавых железяк, торчащий над свежим холмиком. В глазах его, старческих, выцветших, блестело что-то похожее на слезу – или просто отблеск серого неба.

– Пошли, – сказал я. – Перекусим. Ты как, голодный?

Дед хмыкнул, почесал затылок, поправил лоскутную накидку.

– Голодный… Странное слово, Вася. Я уже и забыл, когда в последний раз по-настоящему есть хотел.

– А как так?

– А вот так, – он кивнул в сторону стойбища, где дикари уже разбредались по хижинам, готовясь к ночи. – Вроде и не живём, и не умираем. Вода та – она не еда, конечно. Но сил даёт. На целый день хватает. А к вечеру… словно кто-то подзаряжает.

Мы пошли к автобусу. Дед ковылял рядом, иногда оступаясь в жижу и опираясь на моё плечо. Под ногами чавкало, серый свет бликовал на проступивших в танковой колее лужах.

– Подзаряжает? – переспросил я, открывая дверь РАФа. – Это как?

– А хрен его знает, – он плюхнулся на спальник, вытянул ноги, довольно крякнул. – Но чувствуется. Утром встаёшь – и полон сил. Будто заново родился. А днём потихоньку таешь. К вечеру уже еле ноги волочишь. А ночью – снова подпитка. И так каждый день. Как аккумулятор, понимаешь?

Я поставил на плитку две банки тушёнки, достал галеты из трофейных запасов, налил воды в котелок. Заварил кофе – покрепче. Дед смотрел на мои приготовления с почти детским любопытством, облизывая пересохшие губы.

– Ладно они, – покосился я в сторону стойбища, помешивая ложкой в закипающей банке. – Но ты то ведь человек, тебе питаться надо. Или не надо?

– Надо не надо, а поел я, за последние лет… не знаю сколько, только вот щас, с тобой. – дед покачал головой. – Да и вообще, я тут вроде как сбой в программе.

Тушёнка зашипела, я снял банки, разложил по мискам – пластиковым, из набора. Дед взял ложку, зачерпнул мясо, попробовал.

– Хорошо…

– А ты не пробовал уйти отсюда? – спросил я, когда мы допивали кофе. – Совсем. Через портал. В другой мир, где можно жить по-человечески.

Дед усмехнулся, отставил кружку.

– Поначалу пробовал, пока соображал хоть чего-то, и не раз. Только всегда возвращался. Словно привязанный. Как собака на цепи. Уйду вроде, поброжу, спать лягу там, а просыпаюсь всё одно здесь. Да и вообще…

Он замолчал, уставившись в стену. Я не стал допытываться.

Мы допили кофе, и дед, кряхтя, поднялся, взял бутылку, и направился к двери. На пороге обернулся.

– Ты это, Вася… – сказал он. – Ты сегодня опять в круге ложись, как в прошлый раз. И думай о доме. Представляй всё до мелочей. Чтоб внутри аж заныло. Понял?

Я кивнул.

– Понял. А ты?

– А я пойду, с дикарями посижу.

– Не боишься там, среди них… снова потеряться?

Дед усмехнулся, погладил бутылку.

– Боюсь, Вася. Боюсь. Ты главное про дом думай. Крепко думай. А я уж постараюсь…

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Я слышал, как его шаги зачавкали по жиже, удаляясь в сторону стойбища.

Я посидел ещё немного, собираясь с мыслями. Спать не хотелось – после сытного ужина и кофе организм, наоборот, требовал активности. Да и любопытство разбирало.

Я взял фонарик, налобный, и вышел наружу.

Танк возвышался над землей, как доисторическое чудовище. Высота – метра четыре, не меньше. Длина – метров десять-двенадцать. Гусеницы – широченные, с массивными траками, на вид каждый весом килограммов под сто. Броня – литая, грубая, с характерными угловатыми формами. Башня – просто гигантская, похожая на перевёрнутую лодку, только из металла. В ней, наверное, можно было устроить склад хорошего магазина.

Я обошёл машину кругом. Корма – там виднелись решётки радиаторов, выхлопные трубы. На броне – ящики с инструментами. Всё пристёгнуто, всё на месте. Залез на крыло, потом на башню. Люк командира был открыт, я заглянул внутрь, посветил.

Орудие – огромное, калибром, наверное, миллиметров двести пятьдесят, не меньше. У КВ-2 было сто пятьдесят два. Этот же монстр превосходил его раза в полтора по всем параметрам. Ствол короткий, толстый, с дульным тормозом сложной конструкции. Рядом – сиденье наводчика, с прицелом, маховиками наводки, механизмами поворота башни. Всё выглядело грубым, мощным, невероятно надёжным.

Я присел на место наводчика, прильнул к прицелу. Оптика – простая, с перекрестием и дальномерной шкалой. Но сквозь неё было видно, как работает система: поворот башни, подъём ствола, всё механическое, никакой электроники. Такая машина могла работать в любых условиях, даже после ядерного удара.

Я перевёл взгляд на боеукладку. Снаряды стояли в специальных гнёздах вдоль стен башни и на полу. Огромные, почти метровые гильзы с толстыми стенками. Я вытащил один, едва удержав – килограммов пятьдесят, не меньше. На боку маркировка: «Ф-625Д» и какие-то цифры. Осколочно-фугасный. Если такой даже рядом бабахнет, мало не покажется.

Люк мехвода был открыт. Место водителя – узкое, тесное, с рычагами управления, педалями, щитком приборов. Два больших рычага поворота, между ними – сиденье, перед ним – смотровой лючок с триплексом. Всё просто, грубо, надёжно.

Я спрыгнул на землю, отошёл на пару шагов, разглядывая машину целиком. Чтобы вести такую дуру в бой, нужно минимум трое: механик-водитель, наводчик и командир, который координирует и заряжает. А если по уму – ещё и заряжающий отдельный. А у меня – только я и дед. Дед, который еле ходит.

Я вздохнул, покачал головой. Хорошая игрушка, да не для одного.

И тут, без предупреждения, свет погас. Только что над головой висело серое небо, и вдруг – тьма. Абсолютная.

Я замер, стараясь не дышать. Спокойно. Я знаю это место. Я здесь каждый день хожу. До автобуса – метров сто, до круга – чуть дальше. Главное – не дёргаться.

На всякий случай я включил налобный фонарик, а вдруг? Но вдруг не случилось, свет не пробивал эту тьму. Она его жрала, как вакуум.

Ладно. Ориентироваться надо по-другому. До танка я ещё мог дотронуться рукой – вот он, холодный, шершавый. От него надо идти в сторону свалки, потом мимо груды покрышек, потом к УАЗу, а оттуда уже к кругу.

Я двинулся вперёд, выставив руки, как слепой. Ноги хлюпали по жиже, я спотыкался о корни, каждый шаг давался с трудом – я не видел, куда ступаю, только чувствовал под подошвами то мягкое, то твёрдое.

Через несколько минут я понял, что потерял направление. Танк остался где-то сзади, но где именно – я не знал. Вокруг была только тьма и чавкающая жижа. Я остановился, прислушался. Тишина.

– Спокойно, – сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, потерялся в темноте, и я пошёл дальше, наугад. Надеялся наткнуться на что-то знакомое – кучу покрышек, остов машины, хоть что-то. Но ничего не попадалось, в этой тьме все предметы были одинаково невидимы.

Через полчаса блужданий я окончательно выдохся. Ноги гудели, нервы были на пределе. Наткнувшись на дерево, я сел, прислонившись к стволу. Включил фонарик – бесполезно. Выключил. В кромешной темноте оставалось только одно – ждать рассвета.

Я нащупал над собой ветку. Толстая, с разветвлением – можно устроиться. Подтянулся, влез на неё, понимая, что лучшего ночлега не найду. Прижавшись к стволу, свесил ноги. Ремень обмотал вокруг пояса и ветки – на всякий случай, чтобы не свалиться.

Время тянулось бесконечно. Я сидел, напрягая глаза, но видел только черноту. Мысли ползли вяло, ветка была твёрдой, неудобной, но усталость брала своё. Веки тяжелели, голова клонилась к груди. Я боролся со сном, боясь сорваться, но тело не слушалось. Сознание уплывало, тонуло в липкой темноте.

Заснул незаметно. Просто провалился – и всё.

Проснулся от света, Открыл глаза, поморгал, пытаясь сообразить, где нахожусь.

Ветка. Дерево. Я сижу, примотанный ремнём к стволу, и надо мной – серое небо болотного мира, а внизу холмик – свежая могила с ржавым крестом из железяк.

Я был на том дереве, под которым мы похоронили командира и молодого. Всю ночь просидел прямо над ними. Отвязав ремень, я спрыгнул вниз. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за ствол, чтобы не упасть. Отсидел их, видать, за ночь.

И тут заметил движение.

Со стороны стойбища, не спеша, ковылял дед. За ним, как утята за уткой, шли четверо дикарей. Я присмотрелся, и сердце ёкнуло. Это были те, кого расстреляли военные, в моём родном, «сером» мире.

Они шли ровно, без эмоций, как всегда. Ни следов на одежде, ни крови, ничего. Только пустые глаза и механические движения.

Подойдя ближе, дед остановился, упёр руки в бока и покачал головой.

– Что ж ты так, Вася? – спросил он устало. – Я ж тебя просил: в круге ложись. В круге! А ты где ночевал?

Я оглянулся на дерево, на могилу под ним, на крест из ржавых железяк.

– Ну… заблудился. Темнота эта…

– Эх, – дед махнул рукой, чуть не уронив пустую бутылку. – Я ж всю водку на них потратил. Последнюю. Тебе ж надо было в круге дрыхнуть, думать о доме, чтоб резонанс пошёл!

Четверо дикарей стояли за его спиной, безучастные, с пустыми глазами. Они не реагировали ни на слова деда, ни на моё присутствие. Просто стояли, как куклы, которых забыли завести.

– И что теперь? – спросил я, чувствуя, как внутри всё опускается.

– А ничего, – дед шумно сплюнул.

Я сел прямо на землю, обхватив голову руками. Глупо. Как же глупо. Столько всего прошёл, столько людей погибло, а я – заблудился в темноте, как ребёнок.

– Прости, дед, – сказал я глухо. – Я не хотел.

– Ладно, не убивайся, – дед хлопнул меня по плечу и хитро прищурился. – Если поторопишься, может, ещё успеешь сходить сегодня.

Я поднял голову.

– Куда?

– В магазин, за водкой. Куда же еще?

Я вскочил, готовый бежать прямо сейчас, но дед удержал меня за рукав.

– Группа, что туда ходит, ещё не ушла. Они позже отправляются, так что если мы сейчас быстренько перекусим, ты как раз успеешь.

– Заранее пойду, чтобы не опоздать.

– Стой, стой. Сначала поесть надо. Жрать хочу – сил нет.

– А как же твоя подзарядка? – удивился я. – Ты ж говорил, утром сил полон?

Дед почесал затылок, оглянулся на дикарей.

– Не работает, Вася. Похоже, сломалось что-то. Может, водка меня из режима выбила. Может с довольствия сняли. Но факт – жрать охота. По-настоящему.

Мы побрели к автобусу. Дед ковылял, опираясь на моё плечо, но в глазах его появился какой-то азарт, которого раньше не было.

В РАФе я быстро разжёг плитку, поставил греться две банки тушёнки. Достал галеты, разложил на «столе». Кофе сварил покрепче, налил в кружки.

Рассевшись, мы прихлёбывая кофе и заедали тушёнкой. Дед с наслаждением облизывал ложку, щурился, как сытый кот. Вдругон замер, повернул голову к окну. Дикари всё так же стояли возле могилы, четыре пёстрые фигуры на фоне серого неба и чёрных деревьев. Дед посмотрел на них пристально, не мигая, и я заметил, как его губы чуть шевельнулись – без звука, без слов, просто движение.

И дикари, словно услышав что-то, одновременно развернулись и той же гусиной походкой, не оглядываясь, потопали обратно в сторону стойбища. Четыре пёстрые фигуры медленно удалялись, растворяясь в сером свете болотного мира.

Я проводил их взглядом, потом перевёл глаза на деда. Тот сидел, и с видимым удовольствием затягивался сигаретой. В глазах его, старческих, выцветших, плескалось что-то похожее на гордость. Или на хитрость.

Я промолчал, уже ничему не удивляясь. В этом мире, где мёртвые возвращались, где сны становились явью, где танки выползали из воздуха, – удивляться было просто глупо.

Мы доели, допили кофе. Тушёнка кончилась, галеты тоже, только на дне кружек плескалась гуща. Дед откинулся на спальнике, довольно поглаживая живот. Вид у него был такой, будто он только что вернулся из ресторана, а не сидел в ржавом автобусе посреди болотного ада.

– Ты давай, собирайся, – сказал он, жмурясь, как сытый кот. – А я тут посижу, покурю.

Пешком идти до портала не хотелось совершенно. Ноги после ночи на дереве гудели, спина ныла, а перспектива топать по жихе несколько километров вызывала только отторжение.

Я вышел из автобуса, подошёл к УАЗу. Обошёл его кругом, придирчиво осматривая. Колёса – огромные, зубастые, с глубоким протектором – выглядели вполне нормально. Я пнул по резине – упругая, не спустила. Подкачивать не надо.

Открыл капот. Двигатель – старый, добрый, без намёка на электронику. Масло на щупе было тёмным, но уровня хватало. С охлаждайкой в бачке тоже порядок.

Я залез в кабину, включил массу. Повернул ключ. Стартер бодро закрутил, двигатель схватился с пол-оборота, затарахтел ровно, как трактор в поле. Подгазовал – мотор отозвался уверенным рыком. Прогрел немного, прислушиваясь к каждому звуку. Всё было в порядке. Заглушил.

И в этот момент впереди показались дикари. Я замер, вглядываясь в серую мглу между стволов. Они шли ровно, молча, как всегда, без единого звука, без единого лишнего движения. Это были те что ходят в мир «Пятёрочки».

Они прошли метрах в пятидесяти от меня, даже не повернув головы. Только жижа чавкала под их ногами, да лоскуты одежды колыхались при ходьбе.

Я выскочил из машины, подбежал к автобусу. Дед уже стоял на пороге, курил, щурился на серый свет.

– Вон они, – сказал я, кивая в сторону леса. – Пошли. Я за ними?

– А то, – дед выпустил дым. – Садись и дуй.

– Ты со мной?

Дед отмахнулся, затягиваясь сигаретой.

– Нет, Вася, давай сам, у меня и здесь делов хватает…

Я запрыгнул в УАЗ, завёл мотор. Машина взревела, я выжал сцепление, тронулся с места, объезжая кучи хлама. В зеркало заднего вида видел, как дед стоит у автобуса, маленький, сгорбленный, в своей лоскутной накидке, и смотрит вслед. Рядом с ним, на холмике, торчит ржавый крест.

Глава 13

УАЗ прыгал по кочкам, проваливался в ямы, но упрямо лез вперёд, туда, где среди чёрных стволов угадывалась тропа, протоптанная дикарями. Я не гнал, стараясь держаться на расстоянии – дикари шли медленно, и обгонять их не имело смысла, но как-то незаметно всё же вырвался вперед. Они где-то свернули, я поехал по своим же, оставленным в прошлый раз, следам.

Минут через двадцать лес начал редеть. Впереди показалась знакомая поляна с каменным кругом. Я заглушил мотор метрах в пятидесяти, вылез, прислушался. Тишина, дикари ещё не подошли.

Осмотревшись, подошёл к кругу, потрогал холодные, скользкие камни. Сколько раз я уже проходил через порталы? Сколько раз пытался понять их природу?

Поначалу считал, но теперь сбился. Только как бы там не было, механизм перемещений оставался для меня загадкой. Прибор ловил какие-то частоты, дикари пели, но как это работало? Я даже чертить что-то пытался, графики строить, вот только как не старался, понять ничего не мог. Сейчас тоже, задумался было, но тут махнул рукой и отошёл к машине. Бесполезно. Не хватает чего-то, или вообще, просто не мой уровень.

Сев на подножку УАЗа, я достал сигарету, закурил. Дым поднимался в серое небо, таял, исчезал.

И дед. Да, он сказал как его зовут, как попал сюда, знал такие вещи которые посторонний знать не мог, но все равно, нет-нет, да и закрадывались сомнения. Я пытался вспомнить его лицо из того времени когда он исчез, но не выходило, было только смутное ощущение что я его видел, и всё на этом.

В кустах зашуршало. Я поднял голову – из леса, гуськом, выходили дикари. Они подошли к кругу, замерли, лицами к центру. Секунда, другая – и из из тел поплыл низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши.

Я затушил сигарету, забрался в УАЗ. Завёл двигатель, но газовать не спешил. Ждал.

Марево появилось не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом гуще, плотнее. И наконец – прозрачная, дрожащая стена, за которой угадывался иной свет. Более яркий, с проблесками чего-то похожего на солнце.

Дикари, не оборачиваясь, шагнули в портал. Один за другим.

Я выжал сцепление, включил первую передачу и медленно, очень медленно, подъехал к самой границе марева. Передний бампер почти касался дрожащего воздуха. Выдохнул и въехал.

Переход всегда вышибает дух, но в этот раз получилось совсем неожиданно, выехав из марева, я попал в дождь.

Серый, мелкий, нудный, он лил с неба, застилая всё вокруг мутной пеленой. В лицо ударил влажный воздух. Асфальт блестел под колёсами, в лужах плавал мусор, с крыш домов стекала вода.

Тормознув, я встал посреди разбитой дороги. Впереди, метрах в семидесяти, маячили пёстрые спины дикарей. Им было плевать на дождь – они вообще не замечали погоды, они просто шли на поиски хлама. Я высунул голову из кабины, подставил лицо дождю. Тёплый. Почти летний. Но наверняка радиоактивный

Выдохнув, я включил передачу и покатил к магазину.

Вокруг практически ничего не изменилось. Город встретил меня привычной картиной хаоса. Брошенные машины стояли вдоль дороги, повсюду шныряли крысы, и конечно же, трупы. Они были везде. На тротуарах, в дверных проёмах, на сиденьях автомобилей. Теперь, под дождем, они выглядели иначе. Мокрые, обтянутые потемневшей от влаги кожей, ещё сохраняли черты, но дождь размывал их, превращая в бесформенную массу. Запах – сладковатый, тошнотворный – смешивался с сыростью, делая дыхание почти невыносимым.

Вспомнив свою реакцию в первое посещение этого мира, я поймал себя на мысли что давно перестал обращать на это внимание, разбросанные повсюду трупы стали вполне привычным пейзажем. Сейчас меня волновало только одно – водка.

УАЗ подкатил к магазину, я затормозил прямо у входа, заглушил двигатель. Взял автомат, перекинул ремень через плечо, проверил магазин. Вышел под дождь.

Капли барабанили по капоту, стекали по лицу, затекали за воротник. Я не обращал внимания. Подошёл к разбитой двери, перешагнул через чью-то руку – она так и торчала из-под обломков, сухая, мумифицированная, с обгрызенными пальцами, – и двинулся вглубь магазина. Запах здесь стоял такой, что хоть топор вешай.

Варвара сидела на своём месте, у кассы. В прошлый раз, когда я был здесь, её только начинали есть – нога была объедена, но лицо ещё держалось. Сейчас процесс зашёл далеко. По сути, от Варвары остался только бейджик на груди – «Варвара», кассир. И ещё одна туфля на уцелевшей левой ноге, обтянутой почерневшей, но всё ещё державшейся кожей.

Я отвернулся и пошёл дальше.

Алкогольный отдел был в конце зала, за рядами разбитых стеллажей. Я лавировал между перевёрнутыми тележками, рассыпанными товарами, чьими-то останками.

Сначала думал показалось, но потом присмотрелся, и да, полки с алкоголем выглядели иначе, чем в прошлый раз. Кто-то здесь уже побывал. Бутылки, которые я оставил нетронутыми, частично валялись разбитыми на полу, частично исчезли. Несколько полок были раскурочены, на стеклах – следы грязных рук.

Подошёл ближе, осмотрел то, что осталось. Водка – её стало заметно меньше. В прошлый раз здесь были целые ряды, сейчас же уцелело только то, что стояло в самом низу, под прилавком.

Я присел на корточки, пошарил рукой. Четыре бутылки. Обычная, дешёвая водка, в поллитровых бутылках, с почти одинаковыми зелёными этикетками. «Пшеничная» и «Особая». Я вытащил их, поставил на пол, повертел одну в руках.

Задумался.

Водка от радиации помогает. Это научный факт. То ли выводит, то ли тормозит что-то, я не химик, поэтому деталей не знаю. Но здесь… здесь всё пропитано радиацией. Дождь, что льёт с неба, – радиоактивный. Грунт, воздух, вода – всё. И эта водка… Она хранилась здесь всё это время, впитывала в себя радиацию. Радиоактивная водка. Если выпить её, она убьёт радиацию? Или наоборот – добьёт тем, что уже впитала?

Ответа, понятно, у меня не было. Отмахиваясь от назойливой мысли, я сунул бутылки в рюкзак, закинул его на плечо, поправил лямки, и уже собрался уходить, когда взгляд упал на стеллаж с газировкой. Кока-кола. Банки, покрытые пылью, но целые. В прошлый раз я брал несколько штук, и здесь их было ещё много.

Я подошёл, отодвинул сломанную полку, закинул в рюкзак несколько банок. На выходе обратил внимание на раскуроченную табачную витрину, отмечая, что сигарет тоже стало меньше. Кто-то точно здесь шарился.

Можно было еще пособирать полезностей, но время поджимало. Дикари могли в любой момент закончить сбор хлама и уйти обратно в портал. Опоздаю – останусь здесь до следующего раза.

Я вышел из магазина, щурясь от дождя. Было тепло, почти по-летнему, но от осознания того что этот тёплый дождь несёт с собой радиацию, я чувствовал себя весьма некомфортно. Оно и так-то не особо хорошо здесь, а когда знаешь что прямо сейчас тебя пропитывают отравленной водичкой, становится совсем не по себе.

Надо бы таблетку принять, но потом. Я закинул рюкзак на заднее сиденье УАЗа с правой стороны, закрыл дверцу, обошёл машину, чтобы сесть за руль.

И тут услышал шорох.

Сначала подумал – крысы. Они тут везде, шныряют под ногами, шуршат в мусоре. Но звук был другим. Тяжёлым, низким, с хриплым дыханием.

Я медленно повернул голову.

Из-за угла магазина, припадая на переднюю ногу, вышла собака. Большая, лохматая, с широкой грудью и мощными лапами. Кавказская овчарка, или помесь, но явно с кавказом. Шерсть на ней свалялась в колтуны, местами вылезла, оставляя проплешины с покрасневшей, воспалённой кожей. Один глаз мутный, бельмом затянутый, второй – жёлтый, немигающий, смотрел прямо на меня. На боку – глубокая рана, не то драная, не то гниющая.

Пёс замер, оскалив жёлтые клыки. Из пасти тянулась слюна, смешанная с чем-то тёмным. Он зарычал – низко, угрожающе, предупреждая.

Медленно, не делая резких движений, я снял с плеча автомат. Пёс следил за каждым моим движением, но не нападал. Он был болен, искалечен, но всё ещё боролся за жизнь. Я направил ствол ему в морду. Пёс замер, перестал рычать, только смотрел на меня своим жёлтым глазом. Секунда, другая. Потом он развернулся и, прихрамывая, скрылся за углом, растворившись в серой пелене дождя.

Я выдохнул, опустил автомат, сел в УАЗ, завёл двигатель, развернулся и поехал обратно.

Особо не гнал, но успел как раз когда дикари уже подходили к порталу, волоча свой хлам. Ждать пока они дотащатся, я не стал, – хлопок, перепад давления, серый свет болотного мира.

Не останавливаясь, продолжил путь, ориентируясь по своим следам. Дорога много времени не заняла, и вскоре я уже различал ржавые горы хлама, силуэт автобуса. Я припарковал УАЗ рядом, заглушил двигатель, вышел. Первым делом разгрузил добычу. Четыре бутылки водки аккуратно поставил в автобусе, в угол напротив входа. Колу выставил рядком вдоль стенки, не удержался, открыл одну баночку, и на мах выпил.

И тут вспомнил про дозиметр, про теорию о зараженной водке. Достал из кармана, включил. Экран засветился, и почти сразу прибор разразился тревожным, захлёбывающимся писком. Я поднёс его к глазам, вчитался в цифры. На английском, но понятно.

1.8 мЗв/ч. Exceeds background by 62 times. Danger! Life-threatening!

В нормах и допусках количества рентген я не разбираюсь, в английском тоже не дока, но предупреждение прочитал. Если верить прибору, получается что фон здесь зашкаливает, и зашкаливает очень сильно, в 62 раза.

Я проверил фон в автобусе – 1,7 мЗв/ч. В УАЗе – 1.8. Танк, стоявший в ста метрах, наверняка давал ещё больше. Но проверять водку, сигареты, колу на таком фоне было бессмысленно. Прибор всё равно показывал общий фон, а не излучение конкретных предметов. Они могли быть чисты, могли быть грязны – в этой каше не различить.

Задумавшись, я прошёлся по свалке, следя за показаниями. Цифры прыгали, но не опускались ниже 1.5. Гора покрышек – 2.2. Ржавый остов грузовика – 3.5. Куча мелкого металлолома, откуда особенно сильно несло болотом, выдала 4.7 мЗв/ч – в сто пятьдесят раз выше нормы. Выходит что свалка, по которой я хожу как у себя дома, дышит смертью. Каждая груда покрышек, каждый ржавый остов, каждая железяка – всё это фонит так, что нормальный человек сдох бы здесь за неделю.

Я остановился посреди этого кладбища, и меня осенило. А ведь получается что дикари таскают хлам из мёртвых миров не ради железа. Им нужна радиация. Они собирают её здесь, накапливают, живут в этом поле, дышат им, «едят» свою воду, которая тоже, наверное, впитывает излучение. Свалка – это их аккумулятор. Их источник жизни.

Разумеется это лишь теория, но я был уверен что она верна, и возможно это знание и есть ключ к механизму переносов между мирами. Даст ли оно что-то конкретное мне, время покажет, а пока нужно заняться танком.

Ошеломленный открытием, я направился к огромной махине, возвышавшейся неподалеку. Подошёл к гусенице, поднёс дозиметр. Прибор зашёлся писком – 2.1 мЗв/ч. В семьдесят раз выше нормы. Танк прошёл через эпицентр, впитал смерть и теперь нёс её на себе.