Текст книги "Чужие степи. Часть десятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Отодвинув тело молодого в сторону, я усадил его у стенки, и передёрнув затвор пулемёта, прильнул к прицелу.

Очереди хлестнули по наступающим. Я косил их, почти не целясь, не жалея, не думая. Просто стрелял, пока были патроны. Немцы падали, залегали, отползали, но поднимались снова и снова.

И в этот момент в башню ударило.

Удар был страшной силы. Меня швырнуло вперёд, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, изо рта брызнула кровь. Я попытался подняться, но тело не слушалось, руки и ноги стали ватными.

Кровь заливала лицо, застилала глаза. Я видел, как в пролом башни врывается свет, как пляшут тени от огня, как языки пламени лижут приборы.

Потом темнота.

Глава 23

Темнота.

Привычная уже, серая, с проблесками света где-то на периферии. Я лежал на чём-то твёрдом, холодном, и надо мной нависал брезентовый потолок. Палатка.

Я попытался пошевелиться и тут же ощутил тупую боль в запястьях. Руки были заведены за голову и прикованы наручниками к чему-то массивному, вбитому прямо в землю. Я повернул голову, насколько смог, и разглядел в полумраке толстую железную рельсу, уходящую в грунт. К ней и крепилась цепь.

Полежал, прислушиваясь. За тонкими стенами палатки слышались голоса. Немецкая речь – отрывистая, гортанная, с командными интонациями. Кто-то отдавал приказы, кто-то отвечал. Рядом, совсем близко, работал двигатель – тяжёлый, дизельный, урчащий на холостых.

Я попытался сесть. Тело слушалось с трудом – мышцы ныли, голова гудела, во рту был привкус крови. Но я заставил себя, опираясь на локти, приподняться и сесть, прислонившись к рельсе спиной.

Наручники больно впивались в запястья, цепь гремела при каждом движении. Я осмотрелся. В палатке было темно, но свет проникал сквозь неплотно завязанный полог. Внутри – какие-то ящики, канистры, грубо сколоченный стол, заваленный бумагами. Штабная палатка?

Я сидел, пытаясь восстановить в памяти последние мгновения перед тем, как провалиться в темноту. Танк, пулемёт, удар в башню… Молодой, мёртвый, откинувшийся в кресле… Немцы, идущие в атаку… И темнота.

Значит снова воскрес.

Голоса за стеной стали громче. Кто-то спорил, потом засмеялся. Потом шаги – тяжёлые – приблизились к палатке.

Полог отдёрнулся.

Я поднял голову и встретился взглядом с немецким солдатом. Молодой, лет двадцати, в каске, с автоматом на груди. Он, видимо, нёс службу снаружи и зашёл проверить покойничка.

Секунду он смотрел на меня, не понимая. Потом его глаза медленно, с ужасающей отчётливостью, начали расширяться. Челюсть отвисла, лицо побледнело.

– Was zum… – прошептал он.

А потом заорал. Дико, пронзительно, захлёбываясь собственным криком, попятился назад, споткнулся о что-то и вывалился наружу, продолжая орать.

Я усмехнулся. Похоже, немец не ожидал, что мёртвые могут вставать. Что ж, его проблемы.

Снаружи зашумели. Я слышал, как перекликаются голоса, как кто-то бежит, как звякает оружие. Крик того солдата явно поднял на ноги всю охрану. Через минуту край полога приподнялся – кто-то осторожно заглянул внутрь. Я увидел край каски, бледное лицо, вытаращенные глаза. Он смотрел на меня секунду, другую, потом полог резко опустился, и я услышал торопливые шаги.

– Er ist wach! Er lebt! – донеслось снаружи. – Der Teufel ist erwacht!

Я усмехнулся, уловив смысл сказанного. Дьявол проснулся. Ну-ну.

Какое-то время ничего не происходило. Я слышал за стенкой палатки возбуждённые голоса, споры, чьи-то резкие команды. Видимо, решали, что делать с воскресшим пленником. Я сидел, прислонившись к рельсе, и ждал. Руки затекли, запястья саднили от наручников, но я старался не обращать внимания.

Минут через десять полог палатки резко отдёрнулся.

На пороге стоял офицер. Высокий, сухощавый, в идеально подогнанном мундире с нашивками гауптмана. Фуражка с высокой тульей, перчатки, планшет под мышкой. Лицо – узкое, с тонкими губами и холодными, светлыми глазами, которые смотрели на меня с выражением, которое я не мог сразу определить. Удивление? Интерес? Брезгливость?

За его спиной маячили двое солдат с автоматами наперевес. Они держали оружие наготове, но в палатку не входили.

Офицер сделал шаг вперёд, остановился в двух метрах от меня, внимательно разглядывая. Я смотрел в ответ, не отводя взгляда. В палатке повисла тишина, нарушаемая только далёким гулом двигателей и моим собственным дыханием.

– Du… – начал он по-немецки, потом осёкся, перешёл на русский, с сильным акцентом, но вполне понятный: – Ты должен быть мёртв.

Я промолчал.

– Тебя вытащили из танка, – продолжил он, делая ещё один шаг. – Ты не дышал. Пуля… осколок… – он ткнул пальцем себе в грудь, в то место, куда пришёлся удар. – Здесь было ранение. Смертельное. Мои люди видели. Я сам видел.

Я по-прежнему молчал, только смотрел на него.

Он выдержал паузу, ожидая ответа. Не дождался. Тогда он обошёл меня по кругу, разглядывая, как экспонат в музее. Я чувствовал его взгляд спиной, но не оборачивался.

– Кто ты? – спросил он наконец, остановившись прямо передо мной. – Что ты такое?

Я усмехнулся. Уголки губ дрогнули, и офицер это заметил. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, но он быстро взял себя в руки.

– Отвечай, – сказал он жёстче. – Или мои солдаты заставят тебя говорить.

Я посмотрел на солдат за его спиной. Молодые, напуганные, сжимающие автоматы так, что побелели костяшки. Они боялись меня. Боялись того, кто должен был быть мёртв, но сидел перед ними и улыбался.

Офицер наконец остановился напротив, и замер, глядя на меня. В его глазах я видел борьбу – между профессиональным интересом, желанием получить информацию и суеверным ужасом перед чем-то, что не укладывалось в его картину мира.

– Ты не боишься смерти? – спросил он тихо.

Я рассмеялся.

– Смерти? – переспросил я. – Я уже умирал сегодня. И вчера. И позавчера. И каждый раз вставал. Так что нет, герр офицер, смерти я не боюсь.

Офицер побледнел. Отступил на шаг, потом ещё на один. Солдаты за его спиной зашевелились, явно готовые в любой момент открыть огонь.

– Was zum Teufel… – пробормотал он по-немецки.

Я сидел, глядя на него, и ждал. Что они сделают? Пристрелят снова? Попытаются выведать секрет? Отправят в тыл, к каким-нибудь специалистам?

Но вместо этого офицер взял себя в руки, одёрнул мундир и сказал, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:

– Мы ещё поговорим. Я вернусь.

Он вышел, бросив на ходу короткое приказание солдатам. Те остались стоять у входа, не сводя с меня глаз. Я сидел, прислонившись к рельсе, и смотрел на колыхавшийся от ветра полог.

Мысли крутились в голове с бешеной скоростью. Ладно солдаты, для них приказ командира – закон. Может, им сказали, что это какой-то важный труп. Мало ли. Фрицы вообще помешаны на всякой мистике, на древних артефактах, на сверхчеловеках. Слышал когда-то что у них целые институты работали, искали чашу Грааля, копьё судьбы, всякую подобную чушь. Солдаты вполне могли удовлетворится подобным объяснением. Но офицер-то должен быть в курсе? Тем более он сам сказал, что видел моё тело, что ранение было смертельным. И при этом он выглядел искренне потрясённым, когда увидел меня живым.

И тут меня кольнуло. А где полковник фон Штауффенберг? Если бы он был здесь, в этом лагере, если бы он рассказал своим о том, кто я, офицер был бы готов. Ну, насколько можно быть готовым к такому. По крайней мере, не смотрел бы на меня как на выходца с того света.

Значит, полковника здесь нет. Или он есть, но молчит. Или его заставили замолчать.

Я вспомнил допрос немца, Ганса. Тот сказал, что о полковнике ничего не слышно, что он редко появляется. Тогда я подумал – жив, и ладно. А теперь… Теперь картина складывалась иная.

И бомбардировщики. Я своими глазами видел, как они шли на периметр. Если бы полковник сдержал слово, заходили бы с другой стороны, целясь туда, куда мы договаривались.

Значит, договорённости больше нет. Полковник либо передумал, либо его заставили передумать. А может, его просто убрали, заменили на кого-то более покладистого.

Я повёл плечами, проверяя, насколько крепко меня приковали. Наручники сидели плотно, рельса вбита глубоко – не выдернуть. Но если перекинуть цепь через верх…

Пытаясь встать, я оперся на рельсу. Ноги слушались плохо, но я заставил себя подняться. В палатке было темно, солдаты снаружи меня не видели – полог плотно закрыт. Потянулся… Но нет, роста не хватает.

Я огляделся в поисках чего-нибудь, что могло помочь.

В углу стоял деревянный ящик. Я подтянул его ногой поближе, стараясь не шуметь. Встал на него. Теперь роста хватало. Я перекинул цепь через верх рельсы – есть! Руки оказались передо мной. Наручники конечно никуда не делись, но всё равно, так было гораздо лучше.

Я осмотрел палатку. Вход охраняется, но сзади… нащупав в темноте какой-то острый обломок металла – то ли часть какого-то инструмента, то ли просто железяку, я, не раздумывая, полоснул по брезенту. Не то чтобы надеялся сбежать, это выглядело очень малореально, но не попробовать не мог.

Ткань поддалась с противным треском. Прорезав небольшую дырочку, я осторожно выглянул.

Сзади, метрах в пяти, стояла ещё одна палатка, поменьше. Солдат поблизости не было.

Я опустился на колени, приподнял край брезента и подлез под него. Солнце стояло высоко, слепя глаза после полумрака палатки. Я зажмурился на секунду, привыкая к свету.

Осмотрелся. Лагерь жил своей обычной жизнью. Слева, метрах в тридцати, группа солдат грузила какие-то ящики в грузовик. Они переговаривались, курили, не подозревая, что в двух шагах от них беглый пленник. Справа темнели ряды техники – несколько грузовиков, пара полевых кухонь, цистерна с водой. Ничего серьёзного, никаких танков или бронемашин, только грузовики. Обычный тыловой лагерь.

Вопрос куда податься не стоял, ответ был очевиден, по причине отсутствия выбора. Я выдохнул и, пригибаясь, перебежал к ближайшему грузовику. Добежал, прижался к колесу, перевёл дух. В кузове, накрытые брезентом, угадывались очертания ящиков.

Выбора всё так же не было. Я подпрыгнул, ухватился за борт и, подтянувшись на руках, перевалился внутрь. Забился в самый угол, за ящики, накрылся сверху куском брезента. Теперь меня не видно, если только специально не начнут шарить.

И вовремя.

Через минуту в лагере началась кутерьма. Сначала крики – где-то со стороны палатки, откуда я сбежал. Потом топот, лязг оружия, выкрики команд. Солдаты забегали, засуетились, начали прочёсывать лагерь.

– Er ist geflohen! – орал кто-то. – Sucht ihn! Er kann nicht weit sein!

Я вжался в ящики, стараясь дышать как можно тише. Немцы носились по лагерю, пытаясь понять куда делся оживший мертвец. Несколько раз кто-то подходил к моему грузовику, заглядывал в кузов, но я был глубоко, под брезентом, и солнце слепило глаза заглядывавшим, не давая разглядеть детали в тени.

Суета продолжалась долго. Я потерял счёт времени, но, навскидку, прошло не меньше часа. Постепенно шум стихал, голоса удалялись. Видимо, решили, что я просто исчез, что вполне соответствовало моему чудесному воскрешению. Ну а что, ожил – хоть это и нереально, и исчез, так же без всякой логики.

Наконец стало совсем тихо. Я уже начал думать, что пересижу здесь до вечера, а там, под покровом темноты, попытаюсь уйти, как вдруг машина качнулась, и я услышал, как хлопнула дверца кабины. Кто-то сел за руль.

Мотор взревел, грузовик дёрнулся и, набирая ход, куда-то поехал.

Я замер, не понимая, что происходит. Куда? Зачем? Может, это обычный рейс снабжения? Или лагерь сворачивают?

Грузовик трясло на ухабах, ящики вокруг меня гремели и подпрыгивали. За бортом мелькала степь, изредка проносились силуэты других машин, палаток, солдат.

Я приподнял край брезента и осторожно выглянул в щель. Сзади, метрах в тридцати, шёл ещё один грузовик – точно такой же, но с открытым кузовом. В нем, прямо на ящиках, сидели солдаты с автоматами на коленях. Они курили, переговаривались, смеялись.

Прыгать нельзя. Если я сейчас вывалюсь на ходу, они меня заметят и тупо расстреляют. И что делать?

Мыслям на эту тему мешал навалился голод, как всегда после воскрешения. Желудок сводило спазмами, во рту пересохло, руки дрожали. Организм требовал энергии, и требовал немедленно.

Я огляделся. Вокруг меня были ящики – деревянные, с маркировкой на немецком. Что в них? Может, еда? Я потянулся к ближайшему, подцепил крышку пальцами. Она поддалась не сразу, но я надавил сильнее, и гвозди жалобно скрипнули.

Внутри лежали консервы. Круглые жестяные банки с наклейками, какие-то паштеты, тушёнка. Я чуть не застонал от радости. Есть! Настоящая еда!

Но как открыть? Вскрывать зубами? Можно попробовать, но долго и муторно.

Я осмотрелся в поисках чего-нибудь острого. Взгляд упал на борт кузова – из дерева торчал ржавый гвоздь, сантиметра три длиной. Не особо удобный вариант, но лучше чем ничего. Нескольких ударов по гвоздю банкой, хватило чтобы в ней образовалась дыра, достаточная, чтобы выковыривать содержимое пальцами.

Внутри оказалась какая-то мясная каша с жиром. Я запихивал её в рот, давился, но не мог остановиться. Банка опустела за минуту. Я облизал пальцы, вытер их о штаны и открыл вторую. Потом третью.

Голод отступал медленно, неохотно, но с каждой банкой становилось легче. Я съел пять банок, прежде чем почувствовал, что могу дышать ровно. Жизнь возвращалась в тело.

Машина всё так же тряслась на ухабах. Я выглянул – второй грузовик никуда не делся, шёл следом. Солдаты в кузове всё так же курили и смеялись. Вокруг простиралась бескрайняя степь, изредка пересекаемая балками и редкими перелесками.

Мы ехали уже, наверное, часа два, когда скорость вдруг упала. Грузовик сбавил ход, потом остановился совсем. Двигатель работал на холостых. Я замер, прислушиваясь.

Снаружи послышались голоса, хлопанье дверец, шаги. Кто-то ходил вокруг машин, переговаривался.

– Alles klar? – крикнул кто-то.

– Ja, – ответили из кабины.

Я вжался в ящики, накрылся брезентом, стараясь не дышать. Снаружи слышались голоса, шаги, хлопанье дверец. Кто-то, смеялся, отдавал команды. Немцы никуда не спешили – обычная рутина тылового лагеря.

Я осторожно приподнял край брезента и выглянул в щель.

То, что я увидел, заставило меня замереть. Лагерь был огромным. Насколько хватало глаз, тянулись ряды палаток, грузовиков, полевых кухонь, цистерн с горючим. Солдаты сновали туда-сюда, кто-то грузил ящики, кто-то чинил технику, кто-то просто сидел на солнышке и курил. Вдалеке виднелись штабные палатки с антеннами, рядом с ними – несколько легковых машин древнего вида.

Скорее всего это был не просто временный лагерь. Это была база снабжения, перевалочный пункт, откуда припасы расходились на передовую. От прежнего лагеря мы ехали не меньше двух часов, значит, я сейчас километрах в пятидесяти, а то и больше от того места, где очнулся.

И что делать? Вопрос вопросов – что называется. Пока ясно одно, оставаться в грузовике нельзя. Рано или поздно его начнут разгружать, и тогда меня обнаружат. Надо выбираться. Немедленно.

Я снова выглянул в щель, оценивая обстановку. Мой грузовик стоял в ряду таких же машин, ожидающих разгрузки. Слева и справа – другие грузовики, сзади – ещё один ряд. Впереди, метрах в двадцати, начинались палатки и навесы, под которыми суетились солдаты. Справа, чуть поодаль, темнели редкие деревья, за которыми, судя по всему, был край лагеря.

Туда. Мне нужно туда.

Я дождался, когда группа солдат, проходившая мимо, скрылась за палатками, и, откинув брезент, спрыгнул с грузовика. Ноги пружинисто встретили землю, я пригнулся, стараясь слиться с тенями между машинами.

Сердце колотилось, адреналин бурлил в крови. Двигаясь вдоль ряда грузовиков, я перебегал от одной машины к другой, прячась за колёсами и кузовами. Вокруг было полно немцев, но они были заняты своими делами, и никто не обращал внимания на какую-то тень, мелькающую между машинами.

Последний рывок. Перебежав открытое пространство, я, пригибаясь, нырнул за груду бочек. Оглянулся – никто не обратил внимания. Метрах в пятидесяти была лесополоса – редкие деревья, за которыми начиналась степь. Я перевёл дух и, стараясь держаться в тени, двинулся дальше, к спасительной зелени.

Глава 24

До деревьев оставалось метров двадцать, когда сзади раздался окрик.

– Halt! Stehen bleiben!

Я не обернулся. Рванул что есть силы, забыв про усталость, про наручники, про всё. Ноги сами несли к лесу, к спасительной тени.

Выстрел. Пуля взвизгнула где-то рядом, взметнув фонтанчик земли слева. Ещё один выстрел. И ещё.

Я бежал, петляя как заяц, понимая, что это бесполезно. Открытое пространство, они видят меня как на ладони. До деревьев оставалось метров десять, когда что-то горячее, обжигающее впилось мне в левую ногу чуть выше колена.

Нога подломилась. Я рухнул лицом в траву, попытался встать, опереться на руки, но нога не слушалась, подкашивалась, отказывалась держать.

Сзади уже топали, слышались крики, лай команд. Я перевернулся на спину, пытаясь хотя бы увидеть, кто меня догоняет.

Их было четверо. Молодые, злые, с автоматами наперевес. Они налетели на меня, как стая псов.

Первый удар сапогом пришёлся в живот. Я согнулся, выдохнув воздух. Второй – в лицо, в глазах потемнело. Третий – в бок, под рёбра.

Я свернулся в клубок, закрывая голову руками в наручниках, пытаясь защитить самое важное. Но удары сыпались со всех сторон, беспощадные, методичные. Немцы молотили меня ногами, не говоря ни слова, только тяжело дыша.

– Das ist er! Der Teufel! – крикнул кто-то.

– Tritt ihn! Tritt ihn tot!

Я уворачивался как мог, катался по земле, пытался закрыть лицо, но удары находили меня везде. Боль была невыносимой, мир плыл перед глазами, превращаясь в кровавое месиво.

Последнее, что я запомнил – чей-то сапог, летящий прямо в голову.

Очнулся я от того, что кто-то тронул мою ногу. Резкая боль дёрнула сознание, вышвыривая из темноты. Я открыл глаза и зашипел сквозь зубы.

Снова палатка. Но другая – побольше, посветлее, с нормальной койкой, на которой я лежал. Руки были прикованы наручниками к металлической спинке кровати. Нога – левая, та в которую попали – туго перевязана бинтами, пропитанными чем-то бурым.

Я повернул голову, осматриваясь. В палатке никого. Только койка, тумбочка, стул да какие-то медицинские ящики в углу.

Долго я лежал один – не знаю. Может минуты, может, часы. Время тянулось медленно, боль в ноге пульсировала, запястья ныли от наручников.

Наконец полог палатки отдёрнулся. Вошли двое.

Первый – незнакомый офицер с погонами майора. Второй – пожилой, грузный, в форме фельдфебеля, с нашивками медицинской службы. В руках он нёс какую-то сумку.

Офицер что-то спросил у врача, кивая на мою ногу. Тот ответил, разводя руками, потом показал на бинты, на мою голову, на грудь. Видимо, докладывал о состоянии.

Я не понимал и половины, но общий смысл уловил: жить буду, нога цела, пуля прошла навылет, не задев кость. Остальное – ушибы, ссадины, пара треснувших рёбер. Мелочи.

Офицер выслушал, кивнул, бросил на меня короткий взгляд и вышел. Врач задержался на секунду, посмотрел на меня с каким-то странным выражением и тоже скрылся за пологом.

Я остался один. Но ненадолго.

Через минуту полог снова отдёрнулся, и в палатку вошли двое солдат. Молодые, лет по двадцать, с автоматами наперевес. Они огляделись, уселись на стулья напротив моей койки и уставились на меня. Охранять, значит.

Я полежал немного, глядя в потолок, потом повернул голову и посмотрел на них. Те сидели, как изваяния, только глаза бегали.

Я решил немного развлечься.

– Добрый день, – прохрипел я, криво улыбаясь. Голос сел, но слова прозвучали достаточно отчётливо.

Солдаты дёрнулись. Один, тот, что помоложе, даже автомат вскинул было, но второй, постарше, опустил его руку.

– Русь, нихт шпрехен, – буркнул он.

– О, шпрехен, шпрехен, – усмехнулся я. – Я шпрехаю. Майн фюрер, хенде хох, ахтунг, панцер фауст.

Солдаты переглянулись. Тот, что помладше, кажется, не понял ни слова, но старший нахмурился.

– Du sprichst Deutsch? – спросил он неуверенно.

Я широко улыбнулся, насколько позволяли разбитые губы.

– Я, я! Натюрлих! – я даже попытался изобразить подобие немецкого акцента. – Гитлер капут!

Солдаты переглянулись. Старший нахмурился ещё сильнее, младший смотрел на меня с откровенным недоумением. Они не понимали. Совсем не понимали. И не только потому, что я коверкал язык. Они не знали, о ком я говорю.

Ну да, видать всё же хорошо меня приложили. Гитлер. Фюрер. Я забыл что в их мире этого не было. Для них эти слова – пустой звук. Немцы здесь были из другого времени, из другой реальности. У них свои вожди, свои имена, свои боги войны. А я тут разыгрываю комедию с чужими мемами.

Я усмехнулся собственному идиотизму и откинулся на подушку.

– Ладно, забудьте, – буркнул я по-русски. – Скучно с вами.

Солдаты снова переглянулись, но ничего не сказали. Только старший процедил сквозь зубы что-то наверняка ругательное, и они снова замерли на своих стульях.

Но поскучать мне дали недолго.

Минут через пять полог палатки распахнулся, и вошли четверо солдат. Крепкие, угрюмые, с носилками в руках. Один из них, видимо старший, коротко бросил моим охранникам несколько слов, и те послушно встали, освобождая место.

– Aufstehen, – скомандовал старший, обращаясь ко мне и жестами показывая что надо подняться.

Я не стал спорить. Мне отстегнули наручники от кровати и я перебрался на носилки. Нога отозвалась острой болью, но я стиснул зубы и промолчал.

Меня вынесли из палатки. Солнце слепило глаза, я зажмурился. Дотащив до грузовика с брезентовым верхом, меня закинули в кузов, как мешок с картошкой. Следом забрались шестеро солдат с автоматами. Они расселись вокруг, наставив стволы в мою сторону.

Грузовик тронулся. Я лежал на дне кузова, глядя в брезентовый потолок и чувствуя, как подпрыгивает машина на ухабах. Куда меня везут? На допрос? В штаб? Гадать было бесполезно.

Ехали недолго. Минут двадцать, не больше. Грузовик остановился, двигатель заглох. Солдаты зашевелились, заговорили, и меня снова вытащили наружу.

Я огляделся. Мы были у реки. Неширокой, с илистыми берегами, поросшими ивняком и ольхой. Здесь тоже находился небольшой, идеально замаскированный, лагерь. Палатки стояли под деревьями, техника укрыта маскировочными сетями. С воздуха не заметишь, да и так, проедешь в ста метрах, и вряд ли обратишь внимание.

Меня понесли дальше, между палаток и грузовиков, прямо к поляне, где под раскидистой ивой стоял стол. Обычный походный стол с несколькими стульями вокруг. На стульях сидели двое.

Первый, что справа, генерал. Лет пятидесяти, грузный, с тяжёлой челюстью и холодными, колючими глазами. Мундир сидел на нём безупречно, на воротнике – генеральские петлицы, на груди – Железный крест и ещё несколько наград, которых я не знал. Фуражка с высокой тульей лежала на столе рядом с планшетом. Он смотрел на меня без всякого выражения – как на экспонат, как на диковинного зверя, которого привезли для изучения.

Второй, майор, был моложе. Лет сорока, подтянутый, с острым, хищным лицом и умными, пронзительными глазами. В отличие от генерала, в его взгляде читался интерес. Он рассматривал меня так, будто пытался заглянуть внутрь, понять, что я такое на самом деле. На его мундире тоже были награды, но главное – нашивки какого-то станного вида, до сих пор мне не встречавшиеся.

Генерал кивнул солдатам. Меня опустили на землю прямо перед столом, лицом к офицерам. Нога противно заныла, но я старался не подавать виду.

Генерал что-то сказал по-немецки. Голос у него был низкий, прокуренный.

Солдаты козырнули и удалились. Мы остались втроём – я на земле прикованный наручниками к носилкам, они за столом.

Майор наклонился вперёд, положив локти на стол, и заговорил. По-русски. Чисто, без акцента, но говор был странный, старомодный. Таким говором обладал Нестеров, и я сразу узнал эту манеру – чуть растянутые гласные, тщательное выговаривание окончаний, отсутствие современного сленга.

– Как вы себя чувствуете? – сказал он.

Я пожал плечами, насколько это позволяли наручники.

– Терпимо.

Майор усмехнулся.

– Весьма любопытно. Но я хотел бы задать вам один вопрос. Вам знакомо имя фон Штауффенберг? Эрнст фон Штауффенберг?

Я постарался, чтобы лицо осталось бесстрастным.

– Вроде нет, – ответил я равнодушно. – А что, должно?

Майор переглянулся с генералом. Тот едва заметно кивнул. Тогда майор подал какой-то знак, и я услышал позади себя шаги. Кто-то подходил, шаркая и тяжело дыша.

Я обернулся, насколько мог, и увидел его.

Фон Штауффенберг. Форма его была разорвана и перепачкана кровью, лицо покрывали синяки и ссадины, губа была рассечена, а один глаз заплыл так, что почти не открывался. Он стоял, опираясь на плечо конвоира, но в осанке его чувствовалась та же надменность, то же презрение к окружающим, что и при первой нашей встрече.

Наши взгляды встретились.

Конвоир отпустил полковника и отступил в сторону.

Фон Штауффенберг сделал шаг вперёд, покачнулся, но устоял. Посмотрел на меня сверху вниз и усмехнулся разбитыми губами.

– Садитесь, герр полковник, – сказал майор, указывая на свободный стул. – Вы, кажется, знакомы?

Фон Штауффенберг опустился на стул с достоинством, будто не его только что избивали, а он сам оказывал честь этим людям своим присутствием.

– Да, – сказал он просто.

Майор усмехнулся, покачав головой.

– Ну вот, что и требовалось доказать. Конечно, вашего предательства это не извиняет, но хотя бы объясняет. Честно говоря, я до последнего не верил вам, полковник. Но получив такое свидетельство, больше не спорю.

Генерал нахмурился, перевёл взгляд на меня. В его холодных глазах зажглось что-то похожее на интерес хищника, почуявшего добычу.

– Итак, – начал он на ломаном русском, с тяжёлым акцентом, но вполне понятно, – ты тот самый человек, который обещал ему вечную жизнь? Который умирает и встаёт снова?

Я молчал, глядя прямо перед собой. Говорить не хотелось, да и нечего было.

Генерал подался вперёд, опираясь локтями о стол.

– Мы видели твой танк. Мы видели, что вы сделали с нашими батареями. Мы потеряли много людей и техники из-за одного человека. Это впечатляет. Но ещё больше впечатляет то, что ты сейчас сидишь перед нами, хотя должен быть мёртв. Мои офицеры клянутся, что лично осматривали твоё тело. Ранение было смертельным. И всё же ты здесь.

Он выдержал паузу, давая мне возможность ответить. Я молчал.

– Мы можем договориться, – продолжил генерал, меняя тон на более мягкий, почти доверительный. – Ты раскрываешь нам свой секрет, а мы… мы оставляем тебе жизнь. И даже, возможно, твоей деревне. Зачем вам умирать? Зачем гибнуть вашим людям? Мы можем решить всё миром.

Я усмехнулся. Уголки губ дрогнули, и генерал это заметил.

– Ты не веришь? – спросил он.

– Нет, – ответил я коротко.

Вмешался майор:

– Вы зря сомневаетесь. У нас есть возможности. Мы можем обеспечить вашей деревне защиту, снабжение, медикаменты. Ваши люди будут жить в мире и безопасности. Взамен мы просим лишь немного – понять, как вы это делаете. Это ведь не колдовство, верно? Какая-то технология? Лекарство? Мутация?

– Я не знаю, как это работает.

Генерал стукнул кулаком по столу так, что карты подпрыгнули.

– Не лги! – рявкнул он. – Ты знаешь! Ты обещал этому предателю, – он кивнул на Штауффенберга, – даровать ему такую же способность! Значит, ты можешь ею делиться!

– Не могу, – ответил я спокойно.

Майор и генерал переглянулись. В их взглядах читалось недоверие, смешанное с разочарованием.

– Ты врёшь, – тихо сказал майор. – Или не договариваешь. Ты понимаешь что мы можем с тобой сделать?

– Да хоть убейте, – усмехнулся я. – Легче не станет. Смерти я не боюсь. А вы ничего не добьётесь.

Генерал встал, обошёл стол, остановился прямо передо мной. Сверху вниз посмотрел на меня, скорчившегося на земле.

– Ты думаешь, мы будем с тобой церемониться? – спросил он тихо, почти ласково. – Мы сожжём твою станицу дотла. Всех твоих людей – твоих детей, твою женщину, твоих друзей – мы убьём. Медленно. На твоих глазах. И ты будешь смотреть и умирать, потом воскресать, и снова смотреть, пока не сойдёшь с ума. А потом мы сожжём тебя, развеем пепел и посмотрим, воскреснешь ли ты тогда.

Я смотрел ему в глаза. Холодные, пустые, как у рыбы. Он не шутил. Такие не шутят.

– Делайте что хотите, – ответил я. – Я всё равно ничего не знаю.

Повисла тишина. Генерал смотрел на меня, я на него. Штауффенберг замер на стуле, майор барабанил пальцами по столу.

– Уведите, – бросил наконец генерал, махнув рукой.

Солдаты, стоявшие поодаль, подхватили меня под руки и поволокли обратно, мимо палаток, мимо грузовиков, к новому автомобилю – крытому фургону с глухими бортами, похожему на тюремную машину.

Меня зашвырнули внутрь, бросили на холодный металлический пол. Дверцы захлопнулись, лязгнул засов. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Только узкая щель под потолком пропускала немного света.

Я лежал, привалившись к стенке, и ни о чём не думал. Просто не было сил. Сознание плыло где-то на грани яви и забытья, цепляясь за обрывки мыслей, как утопающий за соломинку.

Может, смерть – это и есть благо? Прекращение всего этого бесконечного бега, этой боли, этих потерь. Я столько раз уже умирал, что счёт потерял. И каждый раз вставал. Каждый раз возвращался в этот ад. Зачем? Ради чего?

Где-то в глубине сознания, сквозь пелену усталости, шевельнулась мысль: станица устояла. Бомбардировщики ушли, не отбомбившись. Артиллерию мы хоть частично, но подавили. Танки пожгли. Значит, не зря. Всё это было не зря.

Что будет дальше – непонятно. Если удастся выжить, если удастся отбиться от фрицев, тогда начнётся новая жизнь. Прибор, координаты, доступ в другие реальности. Пусть умирающие, пусть радиоактивные, но это – ресурсы. Это – возможность. Такие перспективы открываются, что даже представить трудно. Новые миры, новые союзники, новое оружие. Станица станет не просто убежищем, а форпостом, воротами между реальностями. Мы сможем не только обороняться, но и наступать.

Думая об этом, я сам не заметил, как провалился в сон.

* * *

Снилось мне, что сплю я дома. В своей комнате, на своей кровати, застеленной чистым бельём. За окном – солнце, птицы поют, пахнет скошенной травой и свежестью. Тихо, спокойно, уютно.

И вдруг – гудок. Долгий, громкий, раскатистый, от которого задрожали стёкла. Паровозный гудок.

Сев на кровати, я прислушиваясь. Откуда здесь паровоз? Но гудок повторился – настойчиво, требовательно.

Я встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску.

И замер.

За окном, прямо на дороге, стоял тепловоз. Тот что когда-то переместился из другого мира рядом со станицей. Он стоял здесь, на рельсах, которых ещё вчера не было.

Рельсы уходили вдаль, к горизонту, теряясь в дымке. Откуда они взялись? Как?