Текст книги "Чужие степи. Часть десятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5

Доски были старые, рассохшиеся, ломались с сухим треском, который в этой снежной тишине казался неприлично громким. Я набрал охапку, отнёс в предбанник, сложил у печки. Но для растопки нужна была бумага, да и спать на голых досках полка – удовольствие ниже среднего.

Оглядев ближайшие дома, выбрал тот что стоял через дорогу, он выглядел более-менее целым – крыша не провалилась, стены не покосились. Может, внутри что-то осталось.

Я пересёк улицу, проваливаясь в сугроб, подошёл к крыльцу. Ступени скрипели, перила шатались, но я поднялся, толкнул дверь. Она поддалась не сразу – видимо, примерзла, – но после второго удара плечом распахнулась.

Внутри было темно. Я включил фонарик, посветил.

Прихожая, она же коридор. Старый шкаф с открытыми дверцами – пусто, только на полу какие-то тряпки. Вешалка, с которой свисает драная куртка. Обувь вперемешку – детские валенки, резиновые сапоги, тапки. Всё покрыто слоем пыли и инея.

Я прошёл дальше. Комнат было три: зал, спальня и, судя по планировке, детская. Типичная квартира, только в частном доме. Ремонт, наверное, делали лет десять назад, может, больше. Обои местами отошли, потолок в одном углу почернел от сырости.

В зале – диван, перевёрнутый, с выпотрошенным нутром. Телевизор на тумбе – старый, кинескопный, с разбитым экраном. Книжный шкаф, пустой, только на нижней полке валяются какие-то журналы. Я полистал – глянец, женщины в купальниках, реклама духов. Для растопки сойдёт.

На кухне бардак. Посуда перебита, кастрюли разбросаны, на полу – осколки и засохшая грязь. Холодильник открыт, внутри пусто и черно. Я посветил в углы. На плите – чугунная сковорода, рядом, в ящике, нашёл перочинный нож. Покоцаный, но лезвие целое. Сунул в карман.

В спальне было почти пусто. Кровать, разобранная, матрас наполовину сполз на пол. Шкаф-купе с разбитыми зеркалами. Я открыл створки – внутри висели какие-то тряпки, но меня интересовало другое. На верхней полке лежала подушка, пыльная, но целая. Рядом, под ней, обнаружилось толстое ватное одеяло. Такое, из старых советских, тяжёлое, с подкладкой. На вес – килограмма три, не меньше, спать на таком будет почти роскошно.

Я уже собрался уходить, когда в углу, за шкафом, заметил топор. Обычный плотницкий, с деревянным топорищем, лезвие чуть затупилось, но в целом крепкий. Я взял его, взвесил в руке. Хорошая вещь. Не автомат, конечно, но если что – можно и обороняться, и дрова рубить.

Вышел из спальни, уже в коридор, когда краем глаза уловил движение. На пороге кухни, в тени, кто-то сидел.

Я замер, рука машинально легла на топор. Фонарик навёл.

Крыса.

Здоровенная, размером с кошку, сидела на задних лапах, принюхиваясь. Шерсть на ней свалялась, глаза горели красным в свете фонаря. Она смотрела на меня без страха, только шевелила усами, и от этого взгляда по спине пробежал холодок.

Тварь зашипела, оскалив жёлтые зубы.

– Ах ты ж… – выдохнул я, и в то же мгновение крыса прыгнула.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Я ушёл в сторону, припадая на колено, и рубанул топором наотмашь. Лезвие вошло в тушку с мокрым хрустом, развалило её почти пополам. Крыса дёрнулась, пискнула – тонко, противно – и затихла, обмякнув на полу.

Я стоял сжимая топор. Кровь – тёмная, густая – растеклась по полу, впиталась в пыль.

Секунд через десять я выдохнул, вытер лоб рукавом.

– Ну и тварь, – сказал вслух.

А еще мясо. Мясо, которое можно съесть. Галеты почти кончились, а до портала идти ещё… Сколько? Сто восемьдесят? Сто семьдесят километров? Без еды не дойду.

– Крысу я ещё не ел, – произнёс я, обращаясь то ли к себе, то ли к мёртвой твари. – Собаки вон едят, и ничего. А я чем хуже?

Достав перочинный нож, разложил лезвие. Работа заняла минут десять. Я отрезал голову, выбросил в угол. Шкуру снял – кое-как, небрежно, но главное отделить мясо. Внутренности – всё в тот же угол. Крысы, если они здесь есть, сами разберутся. Остались две задних ноги, спинка и пара тонких полосок с рёбер. Негусто, но на пару дней хватит.

– Брезгливость – роскошь, которую я не могу себе позволить, – пробормотал я, заворачивая мясо в тряпку, найденную тут же, на столе.

С появлением нового ресурса, возникла необходимость его готовки. На кухне, в одном из ящиков, я нашёл соль с солонке. Не много, но на мой трофей хватит. Там же взял сковороду.

Настроение неожиданно улучшилось. Еда, топор, одеяло с подушкой, и место, где можно переночевать в тепле. Не так уж плохо для начала.

Я вернулся в баню, сложил добычу на лавку. В предбаннике разложил дрова, нарвал страниц из журналов, сунул в печку, – сверху щепки, потом поленья. Чиркнул зажигалкой.

Огонь занялся сразу, загудел, задымил, но труба тянула хорошо, дым уходил. Я подкинул ещё дров, прикрыл дверцу. За то что меня обнаружат по дыму, не переживал. На улице мело так, что «света белого не видно», да и ночь скоро, хоть затопись.

Сковороду поставил прямо на место где когда-то стоял бак с водой. Металл быстро нагрелся, зашипел, когда я бросил на него снег чтобы сполоснуть перед готовкой.

Масла не было, поэтому мясо побросал на сковороду так. И часто переворачивая куски ножом, следил, чтобы не подгорели.

– Крысятина, – сказал я вслух, усмехаясь. – Кто бы мог подумать.

Через минут десять ужин был готов. Я снял сковороду, поставил на лавку, присел рядом на корточки. Отломил кусок, попробовал.

Горячо, сочно, чуть сладковато на вкус. Не свинина, конечно, и не курица, но вполне съедобно. Соль сделала своё дело – мясо заиграло, стало почти вкусным.

Я жевал, глотал, облизывал пальцы. В печке гудел огонь, за стенами выл ветер, валил снег. А я сидел в тёплой бане, ел жареную крысу и чувствовал себя почти счастливым.

– Дожил, – пробормотал я, и прожевав очередной кусок, вытер руки о штаны.

Сразу захотелось спать, разморило. Сопротивляться не стал, подкинул дров в печь, запер дверь, и скинув унты, завалился спать.

Проснулся от звона.

Сначала не понял, где я и что происходит, рука сама метнулась к топору, но тут же мозг опознал звук – будильник. Перед сном поставил рядом с полком, завёл на семь утра, понимая что без него просплю до обеда.

Проморгавшись, сел, потянулся. В бане было тепло – печка ещё хранила жар, хотя дрова давно прогорели. Из маленького окошка сочился слабый, серый свет. Рассветало.

Я сунул ноги в унты, нашарил будильник, нажал кнопку, чтобы заткнулся. Тишина навалилась сразу, только за стенами – тихий вой ветра.

Вышел на улицу.

Снег валил густой пеленой, крупные хлопья кружились в воздухе, ложились на шапку, на плечи, на ресницы. Было заметно теплее, чем вчера, – градусов пять мороза, не больше.

Обрадовавшись потеплению, зачерпнул горсть снега, растёр лицо. Холод обжёг кожу, прогнал остатки сна. Хорошо. Бодрит.

Посмотрел на баню. Тёплая, уютная, с печкой, с полком, с одеялом. Прямо жаль расставаться.

– Голому собраться, только подпоясаться, – буркнул я себе под нос.

Топор за пояс, мясо в тряпке, будильник, гранату – рассовал по карманам.

Мяса осталось грамм двести, не больше. Разломил один кусок, пожевал на ходу, запивая снегом. Остальное приберегу на вечер.

И пошёл.

Трасса встретила всё той же бесконечной лентой. Снег здесь лежал ровно, но неглубоко – ветер гулял по открытому пространству, сдувал лишнее. Идти было легко, даже приятно. Тишина, только хруст под ногами и дыхание.

Я доставал будильник, смотрел на время, прятал обратно. Час. Полтора. Два.

Мысли текли медленно, в такт шагам. Ни о чем и обо всем сразу.

Где-то на втором часу пути я заметил впереди какие-то строения. Мутные силуэты на фоне снежной пелены – то ли посёлок, то ли придорожная инфраструктура. Кафе, заправка, пара домов. И почти сразу – звук.

Низкий, тяжёлый, нарастающий. Я узнал его мгновенно. Гусеничные вездеходы.

Не раздумывая, спрыгнул с асфальта в кювет, зарылся в снег, быстро закидывая себя руками. Снег был свежий, пушистый, он послушно ложился на спину, на голову, на фуфайку. Я вжался в землю, стараясь не паниковать.

Гул приближался.

Я лежал, чувствуя, как вибрация проникает сквозь снег, сквозь землю, в самую грудь. Слышал, как лязгают гусеницы, как урчат двигатели.

Они проехали мимо.

Три машины – точно такие же, как тогда. Гусеничные, приземистые, с пулемётными турелями на крышах. Они двигались колонной, не быстро, но уверенно, в ту же сторону куда шел я.

Полежав пока не стих гул, встал, отряхнулся. Снег валил, заметая следы. Я пошёл дальше, прибавив шагу. Вездеходы скрылись в снежной пелене, гул затих, осталась только тишина и падающий снег. Впереди, уже совсем близко, проступали очертания строений.

Заправка. Типичная придорожная – навес на четырёх столбах, под ним колонки, две или три. Рядом – небольшое здание магазинчика, облицованное синим сайдингом, наполовину обгоревшее. Окна выбиты, дверь сорвана с петель и валяется в сугробе. Дальше – кафе, отдельно стоящее, с большой вывеской, которая чудом держится на одном углу. На вывеске когда-то было что-то вроде «Придорожное», но теперь буквы обгорели, и осталось только «…ожное». Ещё пара домов – видимо, жильё для тех, кто здесь работал, – щитовые, покосившиеся, с провалившимися крышами.

Я подошёл к заправке. Под навесом – две колонки, одна опрокинута, из второй торчит обрывок шланга. Снег намело под крышу, и там, в глубине, угадываются тёмные пятна.

Заглянул в магазин. Внутри – полный разгром. Стеллажи повалены, всё, что могло представлять ценность, давно унесли. На полу – битое стекло, какое-то тряпьё. В углу – чьи-то останки, присыпанные снегом, занесённым через разбитое окно. Я не стал приближаться. И без того ясно – здесь нет ничего полезного.

Вышел, направился к кафе.

Дверь была распахнута, одна створка висела на нижней петле. Внутри – просторный зал с пластиковыми столами и стульями, многие перевёрнуты. На стойке – остатки кофемашины, разбитой вдребезги. За стойкой – проход на кухню. Я заглянул туда мельком: кафель на стенах, огромная плита, пустые полки, холодильники с распахнутыми дверцами. Запах гнили и плесени. Ни еды, ни воды, ни даже посуды целой – всё разбито или унесено.

Я вышел на улицу, посмотрел на дома. Идти туда смысла не было – такие же развалины, пустые коробки. Мародёры здесь поработали давно и основательно.

Еще раз осмотревшись, я развернулся и зашагал дальше, но не прошёл и двадцати метров, как снова услышал гул.

Сначала низкий, едва различимый на фоне ветра, потом нарастающий, заполняющий пространство. Я замер, вслушиваясь. Нет, это не вездеходы. Другое. Выше, быстрее, ритмичнее.

Вертолёты.

Я метнулся к заправке, прижался к стене, выглянул, вглядываясь в серое небо.

Они вынырнули из снежной пелены неожиданно, низко, почти над самой трассой. Два силуэта, тёмные, хищные. Первый – Ми-8, с характерным обводом кабины и грузовым отсеком. Камуфляж серый, пятнистый, почти сливающийся с небом. Второй – Ка-52. «Аллигатор». Я узнал его по соосным винтам и характерному силуэту, плоскому, злому. Они шли на небольшой высоте, быстро, уверенно.

Вжавшись в стену, я старался слиться с местностью. Моторы ревели, лопасти рубили воздух с противным свистом. Они пролетели прямо надо мной, метров на пятьдесят выше, может, чуть больше.

«Не заметили». – успел подумать я, вглядываясь в исчезающие силуэты. И в тот же миг с земли, откуда-то из снега, взметнулись две светящиеся нити. Ракеты.

И тут же росчерки тепловых ловушек, которыми окутались оба вертолета.

Первая ракета прошла мимо Ми-8 – трассер ушёл в сторону, исчез в снежной мгле. Вторая ударила точно в Ка-52.

Вспышка была яркой, оранжевой, на миг раскрасившей серое небо. Грохот донёсся через секунду, тяжёлый, раскатистый. «Аллигатор» клюнул носом, из хвостовой части повалил чёрный дым, смешанный с искрами. Вертолёт завалился на бок, но соосные винты продолжали вращаться, удерживая машину в воздухе. Пилот пытался выровнять, тянул к земле.

Ми-8 резко ушёл вверх, развернулся и скрылся в облаках. Уходил, бросив напарника.

Я смотрел, как Ка-52 дернулся за восьмым, разворачиваясь и теряя высоту, тянет в сторону заправки. Дым становился гуще, в нём уже мелькали языки пламени. Вертолёт пронёсся надо мной, едва не задев шпиль громоотвода, и пошёл на вынужденную.

Он сел жёстко, но не разбился. Подломил шасси, проскрёб брюхом по снегу, зарылся носом в сугроб прямо рядом с заправкой, метрах в трёхстах от меня. Винты ещё крутились по инерции, потом замерли. Из двигателя валил дым, густой, чёрный.

Тишина навалилась снова, только треск пламени и шипение снега, плавящегося от горячего металла. Я смотрел, не веря своим глазам. Рядом с заправкой, среди руин, горел сбитый вертолёт.

Не раздумывая, я двинулся к дымящемуся «Аллигатору», сжимая топор в руке. Снег валил густой пеленой, скрывая очертания, но вертолёт был виден отчетливо. Я почти бежал, проваливаясь в сугробы, не чувствуя усталости. Адреналин гнал вперёд, заглушая голос разума, который советовал держаться подальше.

Когда до машины оставалось метров пятьдесят, из кабины вывалился человек.

Он упал в снег, но тут же вскочил, лихорадочно оглядываясь. В лётном комбинезоне, шлем сбит набок, из-под него торчат светлые волосы. Он оббежал вертолёт, дёрнул люк с другой стороны, и через секунду вытащил второго пилота, который, скорее всего был ранен.

Я подбежал вплотную, и только тогда понял что первый пилот – женщина. Молодая, светлые волосы разметались по плечам, лицо перепачкано кровью и сажей.

Она заметила меня не сразу. Подняла голову только когда я остановился в двух шагах, и замерла, глядя на меня огромными, безумными глазами. Лётный комбинезон на ней был расстегнут, под ним – форменная куртка с какими-то нашивками. На поясе – кобура с пистолетом.

– Не стреляй, – сказал я хрипло, хотя она и не думала тянуться к оружию.

Она молчала, только смотрела и мелко дрожала – то ли от холода, то ли от шока.

Я шагнул, выдернул пистолет из кобуры. Она не сопротивлялась, даже не пошевелилась. Сунул за пояс, к топору. Потом наклонился над раненым, проверил пульс на шее, его не было. Пилот был мертв. Не раздумывая вынул из его кобуры пистолет, заглянул в кабину – забрал оттуда короткоствольный автомат – какой-то компактный, незнакомый, с откинутым прикладом.

Женщина смотрела на мои действия, не двигаясь, только слёзы текли по щекам.

– Вставай, – сказал я, дёрнув её за плечо.

Она не понимала. Или не хотела понимать.

Я выругался, поднял ее, закинул на плечо и потащил. Она была лёгкой, почти невесомой, и даже не сопротивлялась – просто дала себя тащить, как куклу.

Словно по заказу, снег повалил так, что в трёх шагах ничего не было видно. Я ориентировался по памяти, уводя женщину в сторону от трассы, в заснеженное поле, где не было ни построек, ни ориентиров. Там, в белой мгле, нас не найдут.

Мы прошли метров четыреста, когда сзади громыхнуло.

Взрыв. Я обернулся, но ничего не увидел – только вспышку сквозь снежную пелену и чёрный дым, который тут же смешался с тучами. Вертолёт взорвался.

И почти сразу – гул моторов.

Я рванул женщину вниз, мы оба рухнули в снег. Она вскрикнула, но я зажал ей рот рукой, прижимая к земле.

– Тихо, – прошептал я прямо в ухо. – Если хочешь жить – молчи.

Сам лихорадочно закидывал нас снегом, греб руками перед собой, создавая небольшой вал. Снег был пушистый, мягкий, он оседал на наших телах, укрывая белым одеялом.

Три вездехода – точнее три темных пятна едва различимых через снежную пелену, – подъехали к тому месту, где только что был вертолёт. Они остановились, из люков выскакивали солдаты, «проявляясь» на фоне пожарища.

Наших следов там уже не было, снег валил с какой-то нереальной скоростью, да и если нас и будут искать, то вряд ли в чистом поле. Поэтому я хоть и переживал, но не особо сильно.

В итоге искать нас вообще не стали, вездеходы постояли ещё минут десять, люди побегали вокруг, потом развернулись и уехали обратно в сторону города, откуда пришли.

Убедившись что они не вернутся, минут через двадцать я поднялся, отряхнулся. Женщина лежала, глядя в небо пустыми глазами. Я протянул руку, помог ей встать.

– Пошли, – сказал я. – Здесь нельзя оставаться. Надо идти.

Она кивнула. Не спросила куда, не спросила зачем. Просто пошла за мной, спотыкаясь в снегу, как сломанная кукла.

Глава 6

Шли мы долго. Очень долго.

Я не рискнул выходить на трассу – вездеходы могли вернуться, могли оставить засаду, могли просто патрулировать этот район. Поэтому мы брели по целине, где снег был глубокий, рыхлый, и каждый шаг давался с трудом. Унты проваливались почти по колено, приходилось высоко поднимать ноги, тратить силы, которых и так было в обрез.

Женщина молчала.

Она шла за мной, как тень, не задавая вопросов, не жалуясь, не прося остановиться. Иногда я оглядывался – лицо у неё было белое, застывшее, глаза смотрели в одну точку, но ноги переставляла исправно. Шок, понял я. Глубокий шок. Она не здесь, не сейчас. Она там, в кабине, где секунду назад был живой напарник, а потом – вспышка, дым, смерть.

Я не трогал её. Не заговаривал. Пусть придёт в себя сама. Если придёт.

Снег валил не переставая. Небо было серым, земля белой, и казалось, что мы идём внутри огромного молока, где нет ни верха, ни низа, ни ориентиров. Я вёл по памяти, по каким-то внутренним ощущениям. Иногда останавливался, смотрел на будильник, прикидывал время и направление.

Вскоре женщина начала спотыкаться.

Сначала редко, потом всё чаще. Она заваливалась набок, я подхватывал её, ставил на ноги, и мы шли дальше. Она молчала, только дышала тяжело, с хрипом.

– Осталось немного, – сказал я в какой-то момент. Не знаю, слышала ли она.

Ещё через полчаса она упала и не встала.

Я наклонился, попытался поднять – она висела на руках мёртвым грузом, глаза закрыты, губы синие. Холод, усталость, шок – всё сразу.

– Эй, – я похлопал её по щеке. – Эй, очнись.

Она не реагировала.

Я выругался сквозь зубы. Бросить? Не по-джентльменски. И вообще не по-человечески.

Взвалив её на плечо, как мешок с картошкой, я пошёл дальше.

Это было тяжело. Очень тяжело. Она весила всего килограммов пятьдесят, может, чуть больше, но здесь, без дороги, без сил – каждый шаг давался с трудом. Я останавливался каждые сто метров, переводил дух, менял плечо и снова тащил.

Пот тек по лицу, смешиваясь со снегом, фуфайка внутри промокла, но я упорно шёл, считая шаги. Тысяча, две, три. Падал, поднимался, тащил дальше. Женщина не приходила в себя, только иногда стонала сквозь зубы.

Когда впереди, сквозь снежную пелену, проступили очертания посёлка, я чуть не заплакал от облегчения. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Баня стояла на месте – тёмная, почти чёрная, с занесённой снегом крышей. Я подтащил женщину к двери, отпинал ногой снег, открыл, и ввалился внутрь, едва не уронив её на пол.

В бане было холодно, но не так, как снаружи. Стены держали тепло, печка ещё хранила остатки вчерашнего жара. Я положил женщину на полок, прямо на разложенное там ватное одеяло. Она не открывала глаз, но жила – я проверил, приложив пальцы к шее. Пульс был, слабый, но был.

Дрова ещё оставались в предбаннике, журнал для растопки тоже. Я сложил всё в печь, поджёг, подождал, пока огонь разгорится.

Тепло поползло по помещению, выгоняя сырость.

Дождавшись когда в бане станет совсем комфортно, я подошёл к женщине и расстегнул её комбинезон. Она не сопротивлялась – всё так же была без сознания. Под комбинезоном – форменная куртка, мокрая от снега. Я стянул и её, оставив в тонком свитере. Снял мокрые ботинки, носки.

Пока раздевал, обыскал карманы. Ни документов, ни других вещей, ничего, что могло бы её идентифицировать. Только в одном кармане комбинезона нашёл свисток – обычный, пластиковый. В другом – небольшой прибор, размером с пачку сигарет, с единственной кнопкой на корпусе и не активным сейчас светодиодом.

Маяк. Аварийный радиомаяк. Я положил его на лавку, очнется, сама нажмет, мне гостей лишних не надо.

Закончив с обыском, сел рядом, прислонившись к стене. Смотрел на неё и думал. А очнется ли? Психика – штука тонкая. Видел я таких – после боя, после потери товарищей, после того, как мир рухнул. Одни собирались, сжимались в кулак и шли дальше. Другие ломались, и обратно их было уже не собрать. Эта… Она вытащила напарника, пыталась спасти. Значит, стержень есть. А сломался ли он – не знаю.

Печка гудела, огонь плясал за чугунной дверцей. За окном всё так же валил снег.

Я достал крысиное мясо, отрезал кусочек, разжевал, посмотрел на женщину.

– Ну и что мне с тобой делать? – спросил я тихо.

Она не ответила. Только дышала – ровно, спокойно, как в глубоком сне.

Я посидел ещё немного, слушая, как за стеной воет ветер. Женщина дышала ровно, но в себя не приходила. Хорошо это или плохо – я не знал. Может, организм так справляется с шоком. Может, просто отключилась от усталости.

В любом случае, никуда я сегодня уже не пойду, и надо готовить ночлег, ибо спать на голом полу совсем не хотелось.

Натянув шапку, я застегнул фуфайку на все пуговицы и вышел из бани, направляясь к тому же дому, где нашёл одеяло в прошлый раз. Теперь, при свете дня, хоть и серого, можно было осмотреться внимательнее.

Дом встретил меня всё той же тишиной. Я прошёл в спальню, вытащил из другого шкафа ещё одно одеяло – тонкое, но шерстяное. И подушку, почти такую же как первая. Когда выходил, на вешалке увидел тулуп. Старый, овчинный, с длинными полами. Видимо, хозяева держали для зимних работ во дворе.

Я сгрёб всё это в охапку и потащил обратно.

В бане разложил добычу. Одеяло накинул на женщину, себе постелил тулуп на полу, рядом с печкой, положил подушку сверху и уселся, выложив перед собой трофеи. Два пистолета и короткий автомат.

Пистолеты были одинаковые, мне не знакомые – видимо, штатное оружие пилотов. Я взял тот, что снял с женщины. Тяжёлый, матово-чёрный, с характерными обводами. На затворе – надпись «Ярыгин» и калибр – 9 мм. Нажал на защёлку, выщелкнул магазин – полный. Передёрнул затвор – патрон в патроннике. Пистолет второго пилота был таким же, его я сунул за пояс.

Теперь автомат. Короткий, почти как крупногабаритный пистолет, но с прикладом, который можно сложить. Ствол короткий, толстый, с пламегасителем. На цевье – планки для крепления оптики, но самой оптики не было. Магазин – полупрозрачный пластик, видно патроны. Я выщелкнул – калибр 5.45, тридцать штук. Передёрнул затвор – механизм работал мягко, чисто.

Похож на какой-то укороченный вариант калаша, но уж больно мелкий, что-то явно специфическое. Я приложил его к плечу, прицелился в стену. Удобно. С таким в руках я чувствовал себя увереннее.

Наигравшись, сунул его под тулуп, так чтобы быстро достать если что. Вытащил из кармана будильник, посмотрел на стрелки – без двадцати восемь. Не удивительно что глаза слипаются, – на ногах-то я сегодня уже двенадцать часов без малого, да еще с такими нагрузками.

Собравшись с силами, подкинул в печь еще досочек, потом запер дверь изнутри. Снял фуфайку, положил так чтобы подсохла, рядом поставил унты, и с наслаждением устроился на тулупе.

Уснул быстро, но спал чутко, просыпаясь каждые час-полтора, приподнимался на локте, прислушивался. За стеной выл ветер, снег хлестал по стекленному окошку, но внутри было тихо. Женщина дышала ровно, не шевелилась. Я вставал, подкидывал в печку пару поленьев, прикрывал заслонку, и снова валился на тулуп.

Под утро, когда за окном начало сереть, я в очередной раз поднялся подбросить дров. В печке ещё тлели угли, я добавил щепы, потом пару дощечек, подождал, пока огонь разгорится, вернулся на место, лег на тулуп и уснул.

Проснулся оттого, что что-то было не так. Открыл глаза и замер.

Надо мной стояла женщина. В руке она сжимала пистолет который я положил рядом с тулупом. Ствол смотрел прямо мне в лицо. Рука у неё дрожала мелкой дрожью, но с такого расстояния промахнуться трудно.

– Тихо, тихо, – сказал я как можно спокойнее, не делая резких движений. – Опусти ствол.

– Кто ты? – голос у неё был хриплый, срывающийся. – Где я? Что происходит?

Она была бледная, под глазами тёмные круги, волосы растрепались. Она стояла босая на холодном полу, но, кажется, не замечала этого.

– Меня зовут Василий, – сказал я медленно, стараясь говорить ровно. – Ты в посёлке, километрах в семи от того места, где подбили ваш вертолёт. Я тебя сюда притащил пока ты была без сознания.

Она моргнула, пытаясь переварить информацию. Пистолет в её руке качнулся.

– Вертолёт… – прошептала она. – Лёша… Лёша остался там…

– Твой напарник погиб, – сказал я. – Прости. Я забрал ваше оружие, но если хочешь, я его верну. Только сначала опусти пистолет.

Она смотрела на меня, и в глазах её мешались страх, отчаяние и недоверие. Рука дрожала всё сильнее.

– Слушай меня внимательно, – сказал я, медленно протягивая руку. – Сейчас я заберу пистолет. Без глупостей.

Она не сопротивлялась. Пальцы разжались, и пистолет перешёл ко мне. Я положил его на тулуп, подальше, и кивнул на носки, разложенные у печки.

– Одевайся. На полу холодно.

Она моргнула, будто только сейчас осознала, что стоит босая. Послушно подошла к печке, надела носки, потом натянула комбинезон. Пальцы не слушались, но она справилась. Через минуту села на лавку, закутавшись в куртку.

– Рассказывай, – сказал я. – Что происходит?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Что происходит? – переспросила она медленно. – В каком смысле – что происходит? Прямо сейчас или вообще?

– В целом. С чего всё началось. Кто с кем воюет. Кто ты. Откуда. Что это за место. Всё.

Она покачала головой, будто не веря ушам, но всё же начала говорить. Голос звучал тихо, с хрипотцой, но ровно.

– Меня зовут Катя. Екатерина Ветрова. Старший лейтенант, 319-й отдельный вертолётный полк. Базируемся в Омске… в том, что от него осталось. Лёша – Лёха, Алексей Громов – был моим штурманом. Мы вместе летали три года.

Она запнулась на имени, но справилась.

– Мы были на разведке. Получили задачу – засечь перемещения в этой зоне. Кто-то тут орудует уже месяца два. Диверсанты, разведгруппы, может, наёмники. Мы их нашли. Передали координаты. А они нас засекли.

Я слушал и согласно кивал, но внутри крутилась одна мысль: разведка на Ми-8? Серьёзно? Я не был военным лётчиком, но даже мне было понятно, что транспортный вертолёт, набитый под завязку горючкой, без нормальной брони и вооружения, – не лучшая машина для выслеживания диверсантов. Для такого дела есть Ка-52, есть беспилотники, есть в конце концов разведгруппы на земле. А Ми-8 обычно возят грузы или десант.

И второе: Почему восьмерка не попыталась их подобрать? Может, на борту было что-то такое важное, что приказ рисковать грузом перевесил приказ спасать своих?

Ладно. Поживём – увидим.

– Кто они?

– Скорее всего, китайцы. Или американские наёмники, работающие под них. У них есть техника, вездеходы, ПВО ближнего радиуса.

– А почему они здесь? Это же глубокая территория.

– Потому что границ больше нет, – она усмехнулась горько. – Всё, что западнее Урала, – мёртвая зона. Ничейная земля. Китайцы лезут за ресурсами. Им нужно всё: металл, топливо, люди. Мы пытаемся их остановить, но сил мало.

– А что случилось с этим миром? С чего началось?

Она посмотрела на меня так, будто я спросил, почему небо голубое.

– Ты серьезно?

Я кивнул.

– Абсолютно. Рассказывай как вы дошли до такой жизни, кто войну начал, когда, а главное с кого хрена ядеркой пуляли?

Девушка помолчала, подбирая слова.

– Пятнадцать лет назад, в конце марта. Кто-то говорит, что случайный пуск с европейской базы. Кто-то – что провокация. Но итог один: ударили все. Европа по нам, мы по ним, Америка по Китаю, Китай по Америке, Индия с Пакистаном друг по другу. Через две недели половина планеты превратилась в радиоактивный пепел.

Я слушал молча. Она продолжала:

– Москвы нет. Питера нет. Нижнего, Ростова, Краснодара – нет. Всё, что западнее Урала, – руины и радиация. Кто не погиб в первые дни, замёрз в первые зимы. Ядерная зима, понимаешь? Света белого не было года два. Ночь круглосуточно, температура в Сибири опускалась до минус шестидесяти, летом снег, ничего не растет.

– Как вы выжили?

– Кто успел – ушёл в убежища. Метро, бункеры, старые шахты. Кто не успел – замёрз или умер от голода, когда всё сгнило. Мы в Омске держались. Там заводы, там запасы. Потом, когда чуть потеплело, начали восстанавливать. Теплицы под землёй, синтетическая еда, грибы на облучённых почвах. Крыс разводили – их мясо съедобно, если правильно обработать.

– А власть? Кто теперь главный?

– Президента нет. Погиб в первые дни, в Москве. Власть перешла к военным. Сейчас управляет Совет командующих округами. Сибирь, Урал, часть Дальнего Востока, что не забрали китайцы. В Омске – ставка, там же основные заводы. Мы производим оружие, боеприпасы, танки, даже новые вертолёты собираем.

– А с кем воюете сейчас? Без ядерного оружия?

– Ядерного уже нет. Или почти нет. Все боеголовки израсходовали в первые недели. Теперь – обычная война. Стрелковка, артиллерия, авиация. Китайцы лезут с востока, у них там армия, техника. Американцы с Аляски шастают, но реже – у них своих проблем хватает. Европа пытается закрепиться за Уралом, но мы их отбрасываем.

– И много вас осталось?

– В Сибири? Миллионов десять, может, двенадцать. Точнее никто не знает.

Она замолчала, уставившись на огонь. Потом снова перевела взгляд на меня, и в глазах появилось то же выражение – недоверие, смешанное с недоумением.

– Послушай, – сказала она тихо. – Я тут сижу, рассказываю тебе то, что знает любой ребёнок, даже в самых глухих убежищах. Это как не знать, что солнце встаёт на востоке. Как не знать, что снег холодный.

Она прищурилась, вглядываясь в моё лицо.

– Ты серьёзно не в курсе? – спросила она совсем тихо.

– Серьёзно.

– Но почему?

– Я из другого мира, – ответил я почти честно. – Так что для меня это всё внове.

Она уставилась на меня, и в глазах её мелькнуло что-то странное.

– Из другого мира? – переспросила она медленно. – Ты хочешь сказать… из другой реальности? Не из этой?

– Именно.

Она помолчала, обдумывая. Потом неожиданно усмехнулась.

– Знаешь, я слышала про такие штуки. Про людей, которые проваливаются в другие миры, про разломы, про то, что где-то есть другие земли, другие люди. Я думала, это сказки.

– Это не сказки.

– Вижу, – она кивнула. – Потому что нормальный человек таких вопросов задавать не будет.

– Нормальный человек таких вопросов задавать не будет, – согласился я.

Она кивнула, и мы замолчали, слушая, как потрескивают дрова в печке. За окном всё так же валил снег, и тишина в бане была какой-то особенной – тёплой, уютной, но с привкусом безысходности.

Минута. Другая. Третья.

– Что дальше? – спросила она наконец.

Я поднял голову, посмотрел на неё. Девушка сидела на лавке, подобрав под себя ноги, закутавшись в куртку. Лицо осунувшееся, но взгляд уже не пустой – осмысленный, цепкий.