Текст книги "Чужие степи. Часть десятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

– Дальше? – я задумался. – Дальше ты сама по себе, я сам по себе. Мне идти надо. Тебе тоже. Наверняка тебя будут искать. Может, уже ищут.

Она слушала внимательно, потом кивнула. Медленно, будто соглашаясь с неизбежным.

– А ты куда идёшь? – спросила она.

– В Орск.

Она удивлённо подняла брови.

– В Орск? Зачем?

– Так надо, – ответил я коротко.

Она помолчала, потом спросила с сомнением в голосе:

– А радиация?

Я не стал отвечать словами. Просто сунул руку в карман фуфайки, нащупал блистер с таблетками, вытащил и протянул ей.

Она взяла, поднесла к глазам, вглядываясь в упаковку. Я видел, как меняется её лицо – удивление, потом недоверие.

– Радиопротектор, – прочитала она вслух. – Тридцать третьего года… Это же военная разработка. Откуда?

– Подобрал с трупа, – сказал я.

Она подняла на меня глаза. В них читалось сомнение.

– С трупа, – повторила она медленно. – А чьего?

– Не знаю. – соврал я.

Она кивнула, но я видел – не до конца поверила. Вернула мне таблетки. Я спрятал их обратно в карман.

– Ладно, – сказала она. – Допустим.

Мы снова замолчали. Печка гудела, снег валил, время текло куда-то в никуда.

– Дойти до Орска у тебя не выйдет, – сказала она после долгой паузы. – Если не потеряешься по дороге, обязательно нарвёшься на кого-нибудь. Тут сейчас неспокойно.

Я посмотрел на неё. Вроде бы просто констатирует факт, но в голосе что-то такое… участливое, что ли?

– И что ты предлагаешь?

– Давай дождёмся наших, – сказала она, покосившись на маяк, который мигал красным светодиодом, значит уже включила. – Они вернутся, они будут искать. И найдут. А там что-нибудь придумаем.

Я пожал плечами. Для себя уже всё решил. Её «наши» – это военные. Военные в этом мире воюют пятнадцать лет, у них законы военного времени. Им плевать, что я спас их пилота. Для них я – неизвестный, который появился из ниоткуда и говорит странные вещи. Допросят, и будут копать глубже. Долго и больно.

Я посмотрел на неё. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на огонь. Что-то в её лице было такое… неискреннее? Нет, скорее недосказанное. Она явно знала больше, чем говорила. Про таблетки спросила, но не настаивала. Про Орск удивилась, но не расспрашивала. Может, просто устала. А может, ждала момента, чтобы…

Я прислушался.

Сквозь вой ветра донёсся звук. Низкий, ритмичный, пульсирующий. Я напрягся, приподнялся.

– Ты слышишь? – спросил я тихо.

Она подняла голову, прислушалась. Покачала головой.

– Нет. А что?

– Показалось, – сказал я. Встал, натянул фуфайку, сунул ноги в унты. – Пойду за дровами. А то замёрзнем.

Она кивнула, не проявляя беспокойства.

Я вышел в предбанник, прикрыл за собой дверь. Замер, прислушиваясь.

Звук был отчётливым. Вертолёты. Не один – несколько. Гул нарастал, приближался. Отойдя подальше от бани, я поднял голову вверх.

Сквозь снежную пелену, низко, почти над самой землёй, шла пара Ка-52, и чуть сзади, тяжёлый Ми-24. Они шли к тому месту, где упал вертолёт Кати. Метрах в трёхстах от посёлка прошли, даже не сбавив скорость.

Проводив их взглядом, пока силуэты не растворились в снежной мгле, я оглянулся на баню.

Возвращаться нельзя. Они придут за ней, а мне с ними не по пути.

Я развернулся и пошёл в степь. Снег валил густо, крупными хлопьями. Метров через десять я оглянулся – поселка уже не было видно. Только белая пелена. Меня не найдут, мои следы заметало мгновенно, через минуту ничего не останется.

Глава 7

Я шёл долго. Очень долго.

Старался держаться параллельно трассе, но не выходить на неё. Во-первых, вездеходы могли вернуться – маловероятно, но вдруг. Во-вторых, на открытом пространстве меня самого могли заметить с воздуха или с земли. А так – чуть в стороне, среди редких перелесков и заснеженных бугров, я был незаметнее.

Ноги проваливались в снег, унты намокли, но внутри сохраняли тепло. Я шёл, по привычке считая шаги, чтобы не сойти с ума от однообразия. Тысяча, две, три. Потом сбивался и начинал заново. Иногда останавливался, прислушивался – тихо. Только ветер и снег.

Через пару часов вышел к месту, где упал вертолёт. Я узнал его по чёрному пятну на горизонте – остов всё ещё дымился, но слабо, едва заметно. Сделал большой крюк, обошёл по широкой дуге, держась подальше. Никого не видел. Ни вездеходов, ни людей, ни вертолётов. Вряд ли те, кто сбил, вернутся. Они знают, что теперь их будут искать. С воздуха заметить легче, и прятаться лучше в городе, среди руин, а не в чистом поле.

Я двинулся дальше.

Часа через четыре впереди показались какие-то строения. Сначала подумал – очередной посёлок, но подойдя ближе, понял: нет, не то.

Солнечная электростанция.

Огромное поле, заставленное рядами конструкций, на которых когда-то крепились солнечные панели. Теперь большинство из них лежали на земле – поваленные ветром, разбитые, засыпанные снегом. Некоторые ещё держались, но панели были разбиты, покрыты трещинами. Инверторные будки – небольшие железные домики – стояли с распахнутыми дверями, внутри темнота и пустота. Ржавые провода свисали с опор, как мёртвые змеи.

Я прошёл мимо, даже не задерживаясь. Искать здесь нечего – всё, что могло представлять ценность, давно растащили.

Начинало темнеть. Я прибавил шаг, надеясь до ночи найти какое-нибудь укрытие. Желудок сводило – я отрезал ещё кусочек крысиного мяса, пожевал на ходу. Воду заменял снегом – набирал в рот, ждал, пока растает. Горло саднило, но терпеть можно.

И вот, когда сумерки сгустились настолько, что стало трудно различать дорогу, я набрёл на хутор. Три дома, стоящие на отшибе, в низине, окружённые голыми деревьями. Два тёмные, мёртвые. А в третьем – свет.

Я замер, вглядываясь. Слабый, желтоватый огонёк – свеча, не электричество. Значит, там люди.

Подобравшись ближе, я, крадучись, подошел к дому. Окно было занавешено чем-то, но щель оставалась. Я заглянул.

Внутри – комната, простой деревенский дом. Стол, стулья, печка. За столом сидели трое. Обычные мужики, лет по тридцать-сорок, в тёплых куртках, шапках. Перед ними на столе – свеча, какие-то бумаги, кружки. Один что-то говорил, жестикулируя.

Я прислушался. Сквозь двойные рамы и вой ветра доносились обрывки фраз.

– … supplies low…

– … check the route tomorrow…

– … if they don’t show up, we move…

Английский.

Я обошёл дом, стараясь не шуметь. Сзади, под навесом, стояли два снегохода. «Ямахи», судя по надписям на баках, и прицеп к ним – гружёный, накрытый брезентом. На снегу – свежие следы.

Прижавшись спиной к холодной стене дома, я лихорадочно соображал. Англичане, или американцы. Хотя какая разница? Для меня они все сейчас – препятствие. И транспорт.

Снегоходы.

Я посмотрел на них ещё раз сквозь пелену снега. На таком звере я могу долететь до портала за несколько часов вместо нескольких дней. Это шанс.

Мысль об убийстве пришла как-то сразу, без колебаний. И это меня даже не удивило. Угрызения совести? Нет. Во-первых, они враги. Катя сказала – наёмники, диверсанты. Если не они сбили её вертолёт, то их братья по оружию. Во-вторых, мне плевать. Мне нужно добраться до портала. Любой ценой. Я слишком долго шёл, слишком много пережил, чтобы теперь останавливаться из-за какой-то морали.

Да, можно было бы просто угнать снегоход. Ночью, дождаться когда уснут. Но они наверняка услышат звук мотора, пустятся в погоню. Значит, надо убрать всех.

Главное – точно знать, сколько их.

Я снова подполз к окну, заглянул в щель. Трое за столом. Сидят, пьют что-то, переговариваются. Обычные мужики, без намёка на военную выправку. Но это ничего не значит – наёмники бывают разными.

Снегоходы двухместные. Две машины – четыре человека. Если их трое за столом, значит, четвёртый должен быть где-то ещё. Может, спит в другой комнате.

Я достал пистолет, передёрнул затвор – патрон в патроннике. И стал ждать.

Снег падал, засыпая меня, превращая в ещё один сугроб у стены.

Прошло, наверное, около часа. Часов у меня не было, будильник остался в бане вместе с автоматом. Я уже начал замерзать, когда в комнату зашёл четвёртый.

Здоровенный рыжий мужик, с рыжей же бородой, в толстом свитере. Он нёс в руках какую-то посудину, поставил на стол, повернулся к стулу. Трое встретили его одобрительными возгласами, потянулись к еде.

Всё. Четверо. Больше никого.

Я поднял пистолет, прицелился через стекло. Расстояние – метра три, не больше. Промахнуться невозможно.

Первая пуля – в рыжего, он ещё не успел сесть. Вторая – в того, что сидел ближе всех к окну. Третий попытался вскочить, упал вместе со стулом. Четвёртый схватился за автомат, висевший на спинке стула, но не успел – моя пуля достала его раньше. Выстрелы, звон разбитого стекла, крики, хрипы – всё смешалось в одну какофонию. Потом тишина.

Отскочив к углу, я присел и подождал. Минуту. Две. Никто не шевелился. Никто не стрелял в ответ.

Перехватив пистолет поудобнее, я встал, заглянул в разбитое окно. Четверо лежали на полу, в лужах крови. Автоматы валялись рядом, никто не успел ими воспользоваться.

Зашел через дверь, огляделся. Обычный деревенский дом – прихожая, она же сени, где валялась разная рухлядь. Две комнаты и маленькая кухонька с печкой. Печка растоплена, в углу кухни – поленница дров, на печи закопчённый чайник.

Убедившись что никого в доме больше нет, я подошёл к телам, начал обыск.

Первым был рыжий. Тяжёлый, под сто килограммов, в толстом свитере ручной вязки. На руке часы. Механические, массивные, какой-то непонятной фирмы, с тремя крутилками. Пистолет в кобуре на поясе – «Глок 19». Автомат валялся рядом – укороченный М4, с планками Пикатинни, коллиматорным прицелом и глушителем. На цевье – маркировка «Daniel Defense». Попадался такой, редкая игрушка.

Второй – тот, что сидел ближе к окну. Худой, жилистый, в камуфляжной куртке. Та же экипировка: Часы, «Глок», М4, разгрузка. Третий и четвёртый – такие же. Одинаковые, будто под копирку. Спецназ. Не простые наёмники, а хорошо обученные, экипированные бойцы. Американцы? Возможно. Или европейцы под американские стандарты.

Я собрал оружие: четыре М4, четыре «Глока», двенадцать магазинов к автоматам, восемь к пистолетам. Гранат – шесть штук, все М67. Два ножа. Четыре тактических фонаря, крепящихся на ствол. Два прибора ночного видения – одноочковые, на оголовье, в чехлах. Бинокль какой-то странной конструкции, с кучей кнопочек и крутилок. Четыре рации – маленькие, гарнитурные, с зарядными устройствами на батарейках.

Всё это я сложил в кучу на столе.

Потом пошёл в сени.

Там, в углу, прислонённые к стене, стояли тубусы. Я сразу узнал их – ПЗРК. Не наши, значит «Стингеры» или их аналоги. Зелёные, с маркировкой на английском, с прицельными блоками и пусковыми механизмами. Рядом – две запасные ракеты в герметичных контейнерах.

Я присвистнул. Вот это добыча. В голове сразу образ – «мессершмитт» в прицеле и ракета попадающая ему в брюхо. Красиво, но чтобы это стало реальностью, придется попотеть.

Оставив на сладкое эту приятную мысль, обыскал сени. Нашёл ящик с инструментами, канистру с бензином, запасные лыжи для снегоходов. Документов не было – ни паспортов, ни жетонов, ничего, что могло бы идентифицировать личность. Профессионалы.

Единственная бумажная находка – во второй комнате, на столе, – карта. Большая, подробная, с пластиковым покрытием, испещрённая пометками фломастером. На английском, но это не проблема – топографические знаки везде одинаковы. Красным были обведены какие-то точки, синим – маршруты, стрелками обозначены направления. Один из маршрутов вёл прямо к трассе, по которой я шёл. Дальше – к городу.

Я сложил карту, сунул в рюкзак. Вернулся обратно в первую комнату.

На столе стояла еда. Пачка галет. Открытая банка с арахисовым маслом. Несколько плиток шоколада – «Hershey’s», тёмный, с орехами. Бутылка виски – «Jack Daniels», почти пустая. Кружки с остывшим чаем и кастрюлька с разогретой тушенкой которую принес рыжий.

Я сел на лавку, чувствуя, как голод сводит желудок. Взялся за тушенку. Мясо уже поостыло, но для меня это не важно, главное вкусно и сытно. Я ел прямо из кастрюли, ложкой, которая валялась тут же. Запивал виски – обжигающее, терпкое, оно разлилось по телу теплом.

Закончив с тушенкой, открыл шоколад, отломил половину плитки, отправил в рот. Сладкий, непривычный после всего, что я ел последние дни. Хорошо.

Наевшись, почувствовал что на душе стало спокойнее, теплее. Тело отогревалось, мысли прояснялись. Даже трупы не портили настроения.

Пора собираться.

Я подошёл к стене, заметив ранее не обнаруженные рюкзаки. Они висели возле окна, за шторкой. Один болтался почти пустой, второй оттягивал крепления – явно набит под завязку. Я снял его, расстегнул основное отделение. Сверху лежал плотный свёрток – зимний комбинезон, похожий на горнолыжный, светло серый, с утеплителем. Я развернул его – размер явно на рыжего, значит, влезу как родной.

Тут же стянув с себя фуфайку, ватные штаны, я напялил комбинезон прямо поверх свитера и джинсов. Сухой, тёплый, ветрозащитный – сказка. Штанины, правда, длинноваты, но я подвернул, затянул липучки на щиколотках. Движения не сковывает, гораздо лучше, чем старая одежда. В карманах комбинезона нашёл ещё пару упаковок энергетических батончиков и зажигалку – приятный бонус.

Настроение подскочило сразу на несколько пунктов. Теперь можно и трофеями заняться по-серьёзному.

Сняв со стены оба рюкзака – теперь уже с комфортом, в сухой одежде, – в первый я сложил оружие, ножи, бинокль, фонари, приборы ночного видения.

Во второй рюкзак полетела еда. Всё, что нашёл на кухне и в шкафах: банки с тушёнкой – ещё штук восемь, галеты – три пачки, арахисовое масло, шоколад – ещё две плитки, несколько упаковок с энергетическими батончиками, растворимый кофе в железной банке, сахар, соль.

Отдельно – аптечка. Большая, зелёная, с кучей карманов. Внутри – бинты, жгуты, обезболивающее, антибиотики, шприцы. И, что самое ценное – упаковки радиопротекторов. Таких же, как у меня, только американских, с маркировкой на английском. Семь штук по двадцать таблеток, я сунул их в карман комбинезона.

Рации – вместе с зарядками. Карту – в тот же рюкзак, к оружию.

Закончив упаковываться, закинул оба рюкзака на плечи, проверил вес. Тяжело, но терпимо. Поставил их в сенях, у стены, и вышел на улицу.

Снег валил всё так же густо, крупными хлопьями. В темноте хутор казался вымершим – только тёмные силуэты домов да белая пелена. Я подошёл к навесу, где стояли снегоходы.

Первым делом заглянул в прицеп. Он был гружёный, под самую завязку, накрытый брезентом. Я откинул край.

Аккуратно сложенные канистры – три штуки, двадцатилитровые, все полные. Рядом – длинные зелёные контейнеры. Я насчитал восемь штук. Ракеты к ПЗРК. Ещё ящики с патронами – судя по маркировке, 5.56 мм, тысячи две, не меньше. Инструменты, что-то вроде микрогенератора, плитка типо туристической с баллонами газа, что-то в мешке, похожее на палатку, канистра с маслом.

Я присвистнул. Это был не просто диверсионный отряд, а полноценная база снабжения. С такими запасами можно хоть на войну.

Оставить такое богатство? Нет. Не могу. Особенно ПЗРК – силуэт мессершмитта в прицеле все еще стоял перед глазами.

Я принялся за работу.

Сначала разобрался со снегоходами. Тот, что без прицепа, был полегче, поманевреннее. Но мне нужна грузоподъёмность. Я выбрал тот, что побольше, – он стоял ближе, подцепил прицеп, завел его, пусть прогревается. Второй решил не оставлять. Достал топор, пару раз рубанул по двигателю. Пробил пластиковый кожух, перерубил какие-то шланги, тросы. Не факт, что совсем убил, но быстро точно не починят. Для надёжности пробил бензобак – из дыры полился бензин. Теперь точно никуда не поедет.

Перетащил трофеи. Рюкзаки – в прицеп, рядом с канистрами. ПЗРК в контейнерах – туда же, пристроил вдоль борта. Всё увязал ремнями, накрыл брезентом.

Потом достал прибор ночного видения. Он был рассчитан под крепление на шлем, но я просто надел его на шапку, затянул ремешок. Включил.

Мир стал зелёным, контрастным. Снежинки превратились в светящиеся точки, дома – в тёмные силуэты с яркими краями.

Сел на снегоход, проверил управление. Руль, газ, тормоз – всё знакомо. Взгляд упал на небольшую дополнительную панель слева на руле – там обнаружился тумблер с подсветкой и надписью «IR». Я щёлкнул – на приборной панели загорелась едва заметная фиолетовая искорка, а в окуляре ПНВ картинка стала ещё ярче, чётче. Дорога впереди засветилась ровным зелёным светом, сугробы и ямы стали видны как днём. Отлично.

Я вдавил газ, и снегоход послушно рванул в снежную мглу. Прицеп подпрыгивал на ухабах, но держался крепко – трофеи внутри только глухо постукивали, увязанные ремнями. В лицо бил ледяной ветер, смешанный с колючей снежной крупой, но комбинезон держал тепло, и я почти не чувствовал холода. Только руки на руле начали коченеть – я пожалел, что не захватил толстые варежки что висели в сенях.

Снег валил сплошной стеной. Без ПНВ я бы уже десять раз заблудился или провалился куда-нибудь. Но зелёное свечение прибора чётко рисовало картинку: бесконечное белое поле, редкие перелески, уходящие вдаль холмы. Инфракрасная фара выхватывала дорогу метров на сто вперёд, и я гнал, стараясь держать направление, которое мысленно сверял с картой.

Через час я рискнул вырулить на трассу. Асфальт угадывался под снегом как ровная полоса, чуть более тёмная, чем поле. Ехать стало легче – снегоход мчался по ровному, прицеп меньше подпрыгивал. Я прибавил газу, стрелка спидометра подскочила до шестидесяти.

Мимо проплывали придорожные столбы, редкие скелеты машин, засыпанные по самые крыши. Иногда в зелёном свечении возникали силуэты построек – заброшенные фермы, полуразрушенные дома, заправки с обвалившимися навесами. Я каждый раз сбавлял скорость, вглядываясь: не мелькнёт ли там свет, не зашевелится ли тень. Но везде было пусто и мертво.

Несколько раз я съезжал с трассы в поле, чтобы обойти стороной посёлки. Даже мёртвые, они таили угрозу: в таких местах могли прятаться люди, а мне лишние встречи не нужны. Я объезжал их по широкой дуге, ориентируясь по карте, и снова возвращался на асфальт.

Время тянулось бесконечно. Я потерял ему счёт, только смотрел, как медленно ползут цифры на моих трофейных часах. Два ночи, три, четыре… Снегопад то стихал, то усиливался. Один раз я чуть не влетел в остов грузовика, стоявший поперёк дороги – вовремя заметил, успел вывернуть в поле, чудом не перевернув прицеп.

Глаза слипались, но я не мог позволить себе остановиться. К шести утра небо на востоке начало светлеть – серое, безрадостное, но это был рассвет. Снег почти прекратился, видимость улучшилась. Я съехал с трассы и направился к тёмной полосе, угадывавшейся впереди, – замёрзшей реке.

Берег здесь был высокий, обрывистый, с нависающим козырьком, под которым можно спрятаться от ветра и чужих глаз. Я загнал снегоход под этот козырёк, заглушил мотор.

Вылез, размял затёкшие ноги. Проверил прицеп – всё на месте. Потом набрал в котелок снега, достал плитку и банку тушёнки. Завтрак будет горячим – я это заслужил.

Пока вода грелась, сидел, прислонившись к стене обрыва, и смотрел на реку. Лёд на ней был серый, с промоинами, кое-где торчали коряги. Где-то там, на той стороне, уходила вдаль трасса, по которой я ехал.

Достал карту, разложил на коленях. До нужного поворота оставалось ещё километров шестьдесят, не меньше. Если повезёт, к вечеру буду на месте. Если нет…

Нагрев воды, поставил подогреваться тушенку, достал галеты. Дождавшись когда в банке зашкварчит, принялся за еду. Ел медленно, с наслаждением, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Глава 8

Снег кончился. Это было заметно даже под козырьком обрыва – небо посветлело, стало серым, но ровным, без той плотной пелены, что валила последние сутки. Я доедал тушёнку, когда услышал знакомый низкий гул. Сначала далёкий, потом нарастающий.

Я замер, ложка застыла на полпути ко рту. Гул приближался, становился отчётливее – вертолёты. Не один, несколько.

Я отбросил банку, метнулся к краю обрыва, осторожно выглянул. В небе, на фоне серых туч, чётко вырисовывались два силуэта. Ка-52. Они шли низко, почти над самой трассой, в сторону Орска. Достав бинокль, прильнул к окулярам. В кабинах сидели пилоты, сосредоточенно вглядывающиеся в землю. Искали. Может, тех диверсантов. Может по мою душу. Если Катю уже нашли и она рассказала про наше знакомство.

Я отполз назад, спрятался под обрыв. Если они ищут меня, то ищут пешего. На снегоходе я для них буду просто ещё одной целью. В любом случае, ехать по-светлу, да ещё в такую ясную погоду – самоубийство. Сверху разбираться не станут. Увидят движущуюся точку – пальнут ракетой или выпустят пару НАРов, и поминай как звали. Сам-то ладно, а вот багаж будет очень жаль.

Я посмотрел на небо. До темноты ещё часов восемь, не меньше. Надо переждать. Ночью вертолёты вряд ли летают – у них, конечно, есть ПНВ и тепловизоры, но, как мне кажется, рисковать они не станут, им проще дождаться утра.

Значит, будем ждать.

Я подошёл к прицепу, откинул брезент. Палатка – вот что мне сейчас нужно. Вытащил брезентовый мешок, развязал. Четырёхместная, зимняя, с усиленными дугами – американское снаряжение, добротное. В комплекте – колышки, растяжки, даже складная печка-щепочница. Не плитка, конечно, но в палатке можно будет согреться, если затопить. Там же, в прицепе, обнаружились спальники, делая моё существование еще более комфортным.

Место под обрывом было идеальным. Сверху нависал плотный козырёк из слежавшегося снега и льда, снизу чуть припорошенная земля, почти без снега. Я быстро поставил палатку, растянул её между обрывом и парой вбитых колышков. Получилось укрытие, которое с воздуха не заметит даже самый зоркий пилот – тёмный брезент сливался с тенью обрыва.

Внутри я расстелил спальник, рюкзаки затащил следом, пристроил в углу. Достал плитку, зажёг – синий огонёк осветил палатку мягким светом. В котелке растопил снега, потом поставил подогреваться ещё одну банку тушёнки.

Пока грелось, сидел и слушал. Вертолёты улетели, гул стих. Только ветер посвистывал над обрывом да иногда осыпался снежок с козырька. Тишина. Хорошая, спокойная тишина.

Тушёнка закипела, я съел её, макая галеты прямо в горячий жир. Потом выключил плитку, залез в спальник, застегнулся до самого подбородка.

Глаза слипались сами собой. Я чувствовал, как тело, наконец, расслабляется после бесконечных часов на снегоходе. В палатке было тепло, почти уютно. Мысли путались, уползали куда-то в темноту.

Последнее, что я помнил – как где-то далеко снова загудел вертолёт, но звук был далёким, не опасным.

Сон навалился мгновенно и бесповоротно. Он был настолько ярок, осязаем, что не оставлял и тени сомнения – это реальность.

Я снова был не собой. Тем же высоким, костистым, в чёрной, пропылённой форме. На плечах те же странные, угловатые погоны. В ушах – тишина. Голова гудит, в висках пульсирует боль.

Я стою на броне своего танка. Вокруг – лагерь, но он неузнаваем. Брезентовые навесы порваны, люди мечутся между машинами, кричат, но крики доносятся будто сквозь вату. Небо на севере, там, где ещё час назад был горизонт, полыхает багровым заревом. Огромный гриб, уже начавший расползаться, всё ещё висит в вышине, подсвеченный изнутри зловещим оранжевым светом. До этого были еще два, чуть правее и дальше.

Я спрыгиваю с брони, ноги подкашиваются, но я удерживаю равновесие. Ко мне подбегает поручик – молодой, с бледным, перекошенным лицом. Губы шевелятся, но я слышу только обрывки:

– … ваше благородие… связь… никого… что это было…

Я мотаю головой, пробивая вату в ушах. Слышу лучше, но звон остаётся.

– Докладывай, – говорю я. Голос чужой, хриплый, но мой.

– Связи нет, ваше благородие. Совсем. Ни с командованием, ни с соседями. Рации молчат, телефоны мертвы. А это… – он тычет рукой в небо, в сторону гриба. – Это видали? Что это, ваше благородие?

Я смотрю на гриб. В учебках нам рассказывали. Мельком, вполголоса, с оглядкой. Новое оружие. Невиданная мощь. Но чтобы так…

– Видел, – отвечаю коротко. – Собери командиров. Всех, кого найдёшь. Через десять минут у моего танка.

Поручик убегает. Я иду вдоль строя машин. Их много. Десятка полтора, может, больше. Махины в сотню тонн, с бронёй, которую не всякий снаряд возьмёт. Сейчас они стоят, нахохлившись, как огромные звери, чуящие беду.

Экипажи суетятся возле танков. Кто-то проверяет ходовую, кто-то просто стоит, задрав голову к небу. Лица у всех одинаковые – серые, растерянные, испуганные. Я ловлю обрывки разговоров:

– … думаешь, это у них? У германцев?

– Да откуда у них такое? Сказывали, у наших что-то подобное есть…

– А если это по нам? Если щас ещё ударят?

Я прохожу мимо, и голоса стихают. Смотрят на меня, ждут. Я командир, я должен знать, что делать.

У второго танка натыкаюсь на фельдшера. Он сидит на броне, рядом с ним двое. Один бледный, его рвёт прямо на землю. Второй держится за голову, раскачивается.

– Что с ними? – спрашиваю.

Фельдшер поднимает глаза. В них – недоумение и страх.

– Не пойму, ваше благородие. Ни ран, ни контузий. А их выворачивает. И голова… жалуются, что голова раскалывается. И тошнит. Уже трое таких.

Я смотрю на бледного. Его рвёт желчью, он едва держится на ногах. Вспоминаю рассказы тех, кто видел это оружие в деле. Там говорили про невидимую смерть. Про то, что можно не умереть сразу, а мучиться днями и даже неделями.

– Отведи их под навес, – говорю фельдшеру. – И сам не приближайся без нужды. Не знаю, передаётся ли это, но бережёного бог бережёт.

Он кивает, уводит больных.

Подхожу к своему танку. Там уже собираются командиры. Человек десять. У некоторых лица серые, у кого-то дрожат руки. Один кашляет – надрывно, до хрипа.

– Что будем делать, ваше благородие? – спрашивает поручик. – Связи нет, приказов нет. А это… – он кивает на зарево. – Это война иная пошла.

– Вижу, что иная, – отвечаю. – Кто-нибудь видел, куда ударило? Точно по нам или где?

– По нам, – говорит один из командиров, тот, что постарше. – Я в бинокль глядел. Километров двадцать пять, там, где штаб дивизии, где 147-й полк стоял… ничего не осталось. Воронка и дым.

Я молчу. Слова кончились. Надо что-то решать.

– Связи нет, – повторяю я вслух, чтобы самому услышать. – Командования полка нет. Штаба дивизии нет. А мы есть. И танки наши есть. Значит, надо уходить.

– Куда, ваше благородие?

– На восток. Подальше от этого… гриба. В сторону, где не так сильно досталось. Там разберёмся.

Кто-то кивает, кто-то смотрит с сомнением. Но приказы здесь выполняют. Командиры разбегаются к своим машинам.

Я снова смотрю на небо. Гриб медленно расползается, затягивая горизонт серой пеленой.

Ко мне подходит механик-водитель, пожилой, усатый.

– Командир, – говорит он тихо. – А горючего у нас… на полсотни вёрст, не больше. Долго ли уйдём?

– Сколько уйдём – столько уйдём, – отвечаю. – Запускай мотор.

Он козыряет, лезет в люк.

Я забираюсь на броню, сажусь на башню, свесив ноги. Смотрю на своих людей. Кто-то уже заводит двигатели, дым из выхлопных труб стелется по земле. Кто-то ещё мечется, грузит припасы. А кто-то просто сидит, глядя в одну точку, и качается, обхватив голову руками.

Радиация. Невидимая смерть. Она уже здесь, вокруг нас, внутри нас. Я чувствую странный привкус во рту, горький, металлический. В глазах иногда темнеет, но я держусь.

– Командир! – кричат снизу. – Командир, все готовы!

Я спрыгиваю с брони, подхожу к головной машине. Оглядываю строй. Десять танков, готовых идти. Остальные… у остальных или экипажи полегли, или моторы не заводятся. Оставим. Не до них.

– За мной! – кричу, запрыгивая в люк.

Двигатель взревел, танк дёрнулся, лязгнул гусеницами.

Сон поплыл, задрожал. Гул моторов стал нарастать, смешиваясь с реальным, далёким, но упрямым рокотом, выдёргивая меня из видения.

Я открыл глаза и долго лежал, глядя в брезентовый потолок палатки. Сон всё ещё стоял перед глазами – багровое зарево, люди, которых выворачивает наизнанку, танки, уходящие на восток. Металлический привкус во рту никак не проходил, хотя я понимал, что это просто послевкусие сна, а не радиация.

Да, сон впечатлил. Но как бы там ни было, а танкисты… они обречены. Я видел их лица, видел, как их рвало желчью, как они качались, держась за головы. Они уже мертвецы. Просто ещё не знают об этом.

Поднявшись, я растёр лицо ладонями. В палатке было тепло, снаружи доносился только ветер и изредка – далёкий, приглушённый гул. Вертолёты? Или показалось?

Я выглянул из палатки. Вечерело. Серый свет медленно угасал, уступая место сумеркам. Небо на западе наливалось густой чернотой, но снег так и не шёл. Видимость – насколько хватает глаз. И хорошо, и плохо. Хорошо – потому что ехать будет легче. Плохо – потому что с воздуха видно всё.

Пора собираться.

Я залез обратно в палатку, достал карту. Разложил на коленях, подсвечивая фонариком. До нужного поворота, где трасса уходила в сторону Орска, оставалось километров шестьдесят, может, семьдесят. Если ехать без остановок, часа два-три, не больше. А там – рукой подать до портала.

Но я решил ехать не напрямую. Вернее, не совсем напрямую.

Я не мог проехать мимо станицы. Мне нужно было увидеть, понять, что там случилось.

Убрав карту, я принялся за сборы. Первым делом – еда. Покопавшись в прицепе, я нашёл то, что искал – трёхлитровый термос в брезентовом чехле. Новенький, похоже даже ни разу не использованный. Нагрел воды на плитке, развёл растворимый кофе, щедро насыпал сахару, залил всё в термос, закрутил крышку. Теперь у меня будет горячее питьё на всю ночь.

Пока темнело, свернул палатку. Аккуратно сложил её, утрамбовал обратно в мешок, загрузил в прицеп. Проверил крепления, ремни, брезент. ПНВ повесил на шею, чтобы не надевать до времени.

Когда последние отблески света погасли за горизонтом, я сел на снегоход, включил прибор ночного видения, щёлкнул тумблером инфракрасной фары. Мир снова стал зелёным, контрастным, почти как днём.

Выехал.

Прошло, наверное, около часа. Я уже начал привыкать к ритму – гул двигателя, свист ветра, редкие кочки. Вдруг внутри разлилось знакомое, тошнотворное тепло. Сначала я подумал – усталость, перегруз. Но через минуту к теплу добавился металлический привкус во рту.

Я резко затормозил. Снегоход вильнул, прицеп дёрнулся, но я удержал равновесие. Заглушил мотор.

Привкус усиливался. Я спрыгнул с сиденья, достал из кармана блистер, вытряхнул две таблетки, проглотил, запив кофе из термоса.

Огляделся. В зелёном свете ПНВ местность выглядела так же, как везде: снег, редкие кусты, уходящая вдаль трасса. Но организм чувствовал – здесь радиация выше. Значит, где-то рядом эпицентр. Тот самый эпицентр, который пятнадцать лет назад вышвырнул меня и остальных в другой мир.