Текст книги "Чужие степи. Часть десятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Достал карту, прикинул. Если не ошибаюсь, до станицы оставалось километров пять, не больше.

Я завёл снегоход и поехал дальше, медленнее, вглядываясь в горизонт.

Через десять минут трасса сделала поворот, и я увидел это.

Сначала просто тёмное пятно на фоне белого снега. Потом, когда подъехал ближе, картина проявилась во всей своей чудовищной красоте.

Станицы не было.

Там, где когда-то стояли дома, теперь простиралась ровная, словно выметенная площадка. Снег лежал здесь иначе – буграми, провалами, кое-где виднелись чёрные пятна. Я заглушил двигатель, слез со снегохода и медленно пошёл вперёд, всматриваясь в зелёное марево прибора.

Воронка. Огромная, диаметром метров триста, заполненная снегом и льдом, она угадывалась как гигантская чаша, края которой оплыли, застыли странными наростами. А в самой воронке, в её центре, творилось нечто невообразимое – она кипела. Тысячи микроскопических вспышек дрожали над ледяной коркой, стекали по краям, пульсировали, искря и переливаясь, будто кто-то насыпал в гигантскую чашу битого стекла, смешанного со звёздной пылью. По краям воронки в зеленоватом свете торчали обломки – скрученные балки, куски фундаментов, всё то, что когда-то было домами. Они казались совершенно чёрными, мёртвыми силуэтами на фоне этого живого, пульсирующего жерла.

Я подошёл ближе, стараясь подняться повыше. Под ногами хрустело стекловидное вещество – оплавленный грунт, превратившийся в нечто, похожее на шлак. В приборе он был абсолютно чёрен – аморфная структура не отражала света, и казалось, что ступаешь прямо в бездну. Снег здесь лежал тонким слоем, и под ним угадывалась спекшаяся корка, местами потрескавшаяся. Там, где снег сошёл, чёрные провалы трещин уходили вглубь, и мне чудилось, что оттуда тоже сочится это слабое, больное свечение.

Отсюда, с пригорка, просматривалось всё, что осталось от домов. Они не сгорели – они исчезли, срезанные под корень. Ровные квадраты и прямоугольники фундаментов, как могильные плиты на гигантском кладбище, уходили в даль, засыпанные снегом. Кое-где над этими плитами виднелись одиночные печные трубы – обгоревшие, кривые пальцы, торчащие из земли. Некоторые из них уцелели на полную высоту, и ветер заунывно гудел в их пустых жерлах, словно выдувая забытую мелодию.

Я ступил туда, где когда-то проходила улица. Её угадать можно было лишь по двум рядам этих фундаментных скелетов. Под ногами хрустел не только шлак. Всё это пространство было покрыто слоем спекшегося мусора, перемешанного со снегом. Я навёл прибор вниз – и по экрану побежали помехи. То тут, то там вспыхивали микроскопические искры – частицы, оставшиеся в спекшемся мусоре, всё ещё излучали, слабо, но достаточно, чтобы мёртвая земля казалась подёрнутой рябью. Справа блеснуло горлышко бутылки, оплавленное, потерявшее форму, стёкшее каплей. В приборе вокруг него образовался слабый ореол – память о былой радиоактивности, впитавшейся в стекло.

Среди фундаментов жилых домов выделялось одно большое, вытянутое пятно. Школа. От неё остался только цоколь да груда битого, оплавленного кирпича, который спекся в монолитные глыбы. В зеленоватом мареве груда казалась нагромождением чёрных углей, лишь кое-где на её поверхности вспыхивали и гасли слабые точки – возможно, соли радия, осевшие на шероховатой поверхности. На одном из таких обломков я заметил кусок штукатурки, на котором всё ещё угадывалась синяя краска – в объективе ПНВ она стала неестественно яркой, флуоресцирующей. Рядом валялся наполовину оплавленный остов кровати, тонкие прутья которой скрутились в спираль от чудовищного жара. Металл отливал холодным, мертвенным блеском, напоминая скелет какого-то доисторического существа.

Чуть дальше, на площади, которую раньше окружали тополя, находился клуб. Его узнать было проще – уцелела часть фронтона с высокой аркой проёма сцены. Она стояла отдельно, как триумфальная арка наоборот, ведущая в никуда. За ней – ровная площадка, заваленная снегом и битым стекловидным шлаком.

Я добрался до холмика, где когда-то стояла церковь. Кустарник, о котором я думал, что он чахлый, вблизи оказался необычным – листья его, тёмно-зелёные с сизым отливом, были словно отлиты из жести и неприятно шуршали при касании. И еще он «полыхал». Среди ледяного, мёртвого холма, среди сине-чёрного небытия, он горел ярким, белым, живым пламенем. Он тянул из земли тепло, он дышал, он питался тем, что убило всё остальное. Растение-фантом, мутант, впитавший в себя радиацию и превративший её в жизнь. Фундамент колокольни был едва заметен – два-три ряда камней, уходящих в землю. В объективе прибора они ничем не отличались от окружающего холода – просто чуть более плотная тень на экране.

Я опустил прибор и посмотрел на куст обычными глазами. Обычный, странный, жестяной. Поднял снова – белое пламя, бьющее из мёртвой почвы.

Выходит что нас не просто выкинуло в другу реальность, а клонировало? И те мы, кто остался здесь, сгорели в эпицентре ядерного взрыва? Или как?

Я стоял над остатками церкви и пытался совместить в голове две несовместимые вещи.

В той реальности, откуда я пришёл, осталась станица. Живая. Мы все проснулись тогда, пятнадцать лет назад, и обнаружили себя в странном, но вполне себе настоящем мире. С небом, с травой, с речкой.

А здесь – вот оно.

Я провёл рукой по жёсткому, металлическому на ощупь листу кустарника. Он рос прямо из праха. Не сгорел, не умер – приспособился. Мутировал.

Выходит, что нас не переместило. Нас… разделило.

В момент взрыва что-то произошло. Что-то, чему нет названия. Удар пришёлся по военной части, и в ту секунду, когда свет стал ярче солнца, когда воздух превратился в плазму, – ткань реальности лопнула. И мы, все тринадцать улиц, со школой, клубом и людьми, провалились в эту щель.

И в то же время остались здесь.

Наши тела. Наши дома. Наша станица.

Я посмотрел на воронку. Если подумать – те, кто был в эпицентре, испарились мгновенно. Даже крикнуть не успели.

Их, тех нас, кто остался здесь, накрыло мгновенно. Миг – и вместо человека только тень на стене, если стена уцелела. Или просто горстка пепла.

Но мы – те, кто сейчас там – мы ведь не умерли. Мы ушли. Значит, в момент разрыва реальности произошло раздвоение. Каждый из нас расщепился, как свет в призме. Одна часть – та, что была здесь – сгорела, превратилась в этот шлак под ногами, в эти стекловидные камни, в эти руины. Другая – ушла туда, где взрыва не случилось.

Но кто же мы тогда?

Копии? Фантомы?

А настоящие мы – вот они, здесь. Превращённые в пепел, в спекшиеся балки, в эти кусты-мутанты, которые тянутся из мёртвой земли. А те, кто живёт сейчас в параллельной реальности и ждет нападения немцев – просто отпечатки? Тени, которые отбросило умирающее тело станицы в последнюю секунду, и они застыли там, в другой вселенной, и живут уже пятнадцать лет, не зная, что они – всего лишь призраки?

Страх холодной иглой прошёл по позвоночнику. Мне вдруг отчаянно захотелось уйти отсюда. Вернуться туда, где всё просто и понятно. Где люди не думают о том, что они – всего лишь уцелевшие копии самих себя, сгоревших здесь дотла.

Я резко развернулся и пошёл прочь от холмика, прочь от церкви, прочь от этой мёртвой, но такой знакомой земли. Под ногами всё так же хрустел шлак, и в каждом хрусте мне слышался шёпот: «Ты здесь. Ты был здесь. Здесь ты и остался».

Глава 9

Снегоход стоял там, где я его оставил, – тёмный силуэт на фоне серого снега. Я забрался на сиденье, завёл мотор и рванул с места, не оглядываясь. Желая только одного – убраться отсюда как можно дальше.

Два часа езды пролетели как один миг. Я гнал по снежному насту, не сбавляя скорости, погружённый в свои мысли. Но чем дальше я уезжал от станицы, тем тусклее они становились, уступая место практическим соображениям.

За пару километров до нужной точки я съехал в небольшую низину, поросшую кустарником. Заглушил двигатель, прислушался. Тишина. Только ветер шелестит сухими ветками. Я спрыгнул с снегохода, отцепил прицеп и, поднатужившись, закатил его в гущу кустов. Сверху набросал снега, присыпал ветками – получилось незаметное укрытие. Сам снегоход загнал под нависшую ветку старой ивы, замаскировал брезентом.

Время близилось к рассвету. Небо на востоке начинало светлеть, и прихватив термос с кофе, я двинулся к пятиэтажке, которая маячила на фоне светлеющего неба.

Дом стоял в километре от точки, когда-то это была обычная хрущёвка, но теперь от неё осталась лишь половина – левое крыло обрушилось, превратившись в груду битого кирпича и бетонных плит. Правая часть ещё держалась, и лестница, судя по всему, была проходима.

Я подошёл, прислушался. Внутри тихо, только ветер гуляет в пустых проёмах. Я шагнул в подъезд, подсвечивая ПНВ. Ступени были завалены мусором и снегом. На пятом этаже лестница кончилась. Дальше была только крыша, но люк на неё оказался заварен. Я выругался, но тут же заметил пролом в стене, а за ним ржавую пожарную лестницу, которая, чудом уцелев, тянулась вдоль стены.

Я ухватился за скобу, подтянулся. Лестница жалобно скрипела, но держала. Метр за метром я поднимался, пока не оказался на плоской крыше, покрытой слоем снега и битого шифера.

Отсюда открывался отличный обзор. Вся низина, где должен был открыться портал, была как на ладони. Я лёг на живот, чтобы не маячить на фоне неба, достал бинокль и начал всматриваться.

Рассвет разгорался медленно, неохотно. Сначала просто посветлело, потом проступили очертания холмов, кустов, изгибы речки. Место, где я должен был встретить дикарей, находилось метрах в восьмистах – небольшая поляна у излучины, окружённая кустарником. Сейчас там было пусто. Ни марева, ни фигур, ничего.

Я достал термос, налил кофе в крышку. Горячий, сладкий – он обжёг горло, но пролился теплом по телу. Я сидел, пил кофе и ждал. Наблюдал. Каждый холмик, каждое здание – всё было знакомо.

Вон там, километрах в двух, чернело пятно на месте падения вертолёта. Чуть ближе, метрах в семистах, виднелась крыша автосервиса в котором я нашёл унты, и где потом прятался от холода. Сейчас оттуда не доносилось ни звука, не видно было никакого движения. Пусто.

Ещё ближе, справа, угадывались очертания станции скорой помощи. Там тоже никого не было.

Я перевёл взгляд туда, где должен появиться портал. Метров восемьсот отсюда, почти по прямой. Чуть левее автосервиса, за полосой кустарника. Сейчас там пусто – только снег.

Я прикинул расстояние до снегохода. Он стоял в низине, в полукилометре отсюда. Когда откроется портал и появятся дикари, я успею спуститься, добежать до снегохода и домчать до поляны. Даже если придется продираться через сугробы, у меня будет запас времени.

Главное – не пропустить момент. Не заснуть, не отвлечься, не упустить их из виду. Я ещё раз обвёл взглядом горизонт. Ни следов, ни людей, ни техники. Только снег, только руины, только ветер. Хорошо. Очень хорошо.

Я отхлебнул ещё кофе, чувствуя, как тепло растекается по телу. Оставалось только ждать.

Но внутри вдруг шевельнулось что-то странное. Предчувствие. Оно пришло не мыслью, не образом – просто холодком вдоль позвоночника, лёгким покалыванием в пальцах. Что-то должно решиться. Скоро. Прямо сейчас. Я не понимал, что именно, но тело уже напряглось, готовое к рывку.

Я обвёл взглядом горизонт, проверяя, не упустил ли чего. Всё то же: руины, снег, тишина. И вдруг – там, где должен был появиться портал, мелькнуло что-то неуловимое. Воздух дрогнул, словно над костром в жаркий день.

Марево.

Портал открывался.

Я не стал ждать, пока из него появятся дикари. Термос полетел в рюкзак, бинокль – туда же. Я закинул лямки на плечи и, не оглядываясь, рванул к лестнице.

Спуск был безумным. Я перепрыгивал через пролёты, хватался за перила, скользил по заснеженным ступеням. Сильно ударился ногой, но ничего не почувствовал. Только одна мысль: успеть, успеть, успеть.

Вылетел из подъезда, провалился в сугроб, выкарабкался, побежал. Снегоход ждал под ивой, замаскированный брезентом. Я рванул ткань, запрыгнул на сиденье, ключ уже в замке. Поворот, рывок стартера – двигатель взревел.

Газ в пол. Снегоход взметнул снежный вихрь и понёсся к поляне. Я вцепился в руль, пригнувшись, прячась от ветра. Расстояние таяло. Впереди, среди кустов, уже видно было дрожащее марево, а из него одна за другой выходили знакомые пёстрые фигуры.

И тут воздух прорезали выстрелы.

Очередь – короткая, злая, хлестнула откуда-то справа, из-за груды битого кирпича. Я увидел, как один из дикарей дёрнулся и упал лицом в снег. Второй развернулся, сделал шаг в сторону выстрелов и тоже рухнул, сражённый новой очередью.

Стреляли по дикарям. Но до меня было так же близко.

Я понял, что останавливаться нельзя. Если я сейчас заторможу или попытаюсь развернуться – изрешетят. Оставалось только одно – вдавить газ до упора и надеяться, что успею проскочить в марево, прежде чем пули достанут меня.

Я выкрутил гашетку до упора, прицеливаясь в дрожащую створку портала, снегоход взревел, прыгнул вперёд. Дикари валились один за другим – их расстреливали методично, хладнокровно, как на учениях.

И тут я почувствовал сильный удар в спину. Словно кто-то со всей силы ударил меня кувалдой между лопаток.

Сознание выключилось мгновенно, без предупреждения. Только что я мчался, видел дикарей, чувствовал ветер в лицо – и вдруг темнота. Ни боли, ни звука. Просто провал.

А потом – гул. Низкий, мощный, вибрирующий. Запах солярки, пота и металла.

Я – командир танка. Я сижу в командирском кресле, передо мной пульт, рычаги, смотровые щели. В ушах – надсадный рёв двигателя, лязг гусениц, перекличка голосов в переговорном устройстве.

– Третий, как слышно? Почему отстаете? Докладывай!

– Третий… у нас двое без сознания. Механик и заряжающий. Дышат, но не приходят в себя.

Я сжимаю зубы. Восемь часов, как мы ушли от того места. Восемь часов мы идем на восток, прочь от багрового зарева, прочь от невидимой смерти, которая уже внутри нас. Я чувствую её – горький привкус во рту, слабость в руках, периферийное зрение иногда затуманивается. Но я держусь. Должен держаться.

– Остановка! – говорю я в переговорное устройство.

Колонна встает. Через минуту в люке появляется голова в замызганной повязке. Молодой парень, лет двадцати пяти, с осунувшимся лицом и красными глазами. Фельдшер.

– Что скажешь, Иван?

Он качает головой.

– Плохо, командир. Я не знаю, что это. Не раны, не инфекция. Но если ничего не предпринять, мы все обречены.

Я молчу. Слова тут бесполезны.

– Сколько у нас больных?

– Семеро уже не встают. Ещё десятеро на ногах, но у всех тошнота, головокружение. У некоторых кровь идёт из дёсен.

Я высовываюсь из люка, смотрю назад. Отставшая машина тронулась, выплевывая клубы черного дыма.

– Продолжаем движение, – говорю я.

Иван убегает к своему танку, колонна трогается.

Впереди, насколько хватает глаз, тянется бесконечная равнина, покрытая серым пеплом. Ни деревьев, ни домов, ни людей. Только наши танки – десять машин, вытянувшихся в колонну. И пыль, поднятая гусеницами, медленно оседает на броню.

Я смотрю на танки. Огромные, как доисторические чудовища. Высота – с двухэтажный дом. Башня – массивная, литая, пушка толстая как хорошее бревно. Броня спереди – под триста миллиметров, такая, что ни один снаряд не возьмёт. Гусеницы – шире метра, чтобы не проваливаться в грунт. Они созданы, чтобы прорывать любую оборону, крушить всё на своём пути. Но против того, что мы видели, даже они бессильны.

В нашей машине, кроме меня, ещё трое. Механик-водитель, наводчик, заряжающий. Все молчат, только переговариваются по необходимости. У наводчика дрожат руки, он с трудом сидит. Заряжающий бледен как полотно, его мутит, но он держится.

– Командир, – голос механика в наушниках. – Снова остановка.

Я выглядываю в люк. Второй танк остановился, из него выбираются трое. Один падает сразу, двое пытаются его поднять.

– Стоп машина, – командую я.

Мой танк замирает. Я вылезаю наружу, спрыгиваю на землю. Ноги подкашиваются, но я удерживаю равновесие. Подхожу к второму.

Упавший – молодой поручик, командир танка. Он без сознания, лицо серое, губы синие. Двое других – механик и наводчик – смотрят на меня глазами, полными отчаяния.

– Грузите его на броню, и поехали. – говорю.

– Командир… – начинает механик, но я обрываю:

– Выполнять.

Они кивают, тащат поручика к танку. Я смотрю на небо. Там, на севере, всё ещё висит багровое зарево. Оно не исчезает, не тускнеет. Просто висит.

Возвращаюсь к своему танку. Забираюсь внутрь, закрываю люк.

– Трогаем, – говорю механику.

Колонна медленно приходит в движение. Я смотрю на своих людей. Они знают, что обречены. Я знаю. Доктор знает. Но мы едем. Куда? Зачем? Непонятно. Но стоять тоже не вариант, так хоть какое-то действие, пусть и бесполезное.

* * *

Очнулся я от запаха гнили. Он был таким привычным, таким родным после всей этой ледяной белизны, что я едва не рассмеялся. Болотный мир. Серый свет, чёрная жижа, кривые деревья. Всё на месте.

Я лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в низкое, тяжёлое небо. Голова гудела, в спину словно вбили раскалённый кол. Рядом, метрах в трёх, валялся снегоход – перевёрнутый, с погнутым рулём, уткнувшийся в толстое дерево. Прицеп оторвало, он лежал на боку, из него вывалилась часть добра – какие-то тряпки, контейнер от ПЗРК, канистра.

Портала не было. Только серая мгла и деревья. Ну и жижа подо мной.

Я попытался пошевелиться и зашипел от боли. Спину жгло, грудь тоже. Я опустил взгляд и увидел на комбинезоне две аккуратные дыры – на груди, слева и справа. Чуть ниже ключиц. Кровь вокруг них запеклась чёрной коркой.

Перевернувшись на бок, с трудом, цепляясь за корни, я пощупал спину. Там тоже были дыры. Две. Получается навылет.

Я хмыкнул и тут же закашлялся. Две пули. Кто-то очень хотел меня убить. И, судя по всему, таки убил. Я попытался вспомнить, сколько раз это уже было, но не смог, слишком много. Но голод – вот что было главным. Не просто желание поесть, а звериный, выворачивающий нутро голод, который накатывал после каждой смерти. Организм жрал сам себя, восстанавливаясь, и теперь требовал возмещения.

Я сел, превозмогая слабость. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги, но я удержался. Осмотрел себя ещё раз. Комбинезон в крови, лицо тоже – наверное, разбил при падении.

Первым делом – еда.

Я подполз к прицепу, порылся в развалившемся добре. Нашёл рюкзак с пайками, достал две банки тушёнки, вскрыл ножом. Ел прямо так, зачерпывая мясо лезвием, обжигаясь холодным жиром, давясь и не чувствуя вкуса. Только когда банки опустели, я перевёл дыхание и почувствовал, что жить можно.

Голод отступил, но слабость осталась – руки дрожали, в глазах всё ещё плыло. Надо двигаться. Сидеть здесь, под деревом, пока не стемнеет – не вариант.

Я с трудом поднялся, опираясь на перевёрнутый снегоход. Подошёл к машине, осмотрел. Руль погнуло, но не сильно – выправить можно. Лыжи целы, гусеница на месте. Поднатужившись, поставил его на лыжи, нажал на стартер – мотор чихнул, кашлянул и затарахтел, выпуская облачко дыма. Живой.

Прицеп лежал на боку, из него вывалились канистры, контейнер с ракетой от ПЗРК, рюкзак. Ухватившись поудобнее, я поставил прицеп вертикально, потом собрал всё что выпало, покидал обратно. Замок сцепки уцелел, я прицепил его обратно.

Руль я выправил просто – упёрся ногой в лыжу, дёрнул. Получилось не совсем ровно, но ехать можно.

Не задерживаясь, я сел, газанул.

Ехать по грязюке на снегоходе – то ещё удовольствие. Жижа не снег, она липкая, тяжёлая. Лыжи вязли, гусеница пробуксовывала, мотор надрывался. Я понимал, что перегрею двигатель, что лыжи сотрутся об этот абразив, но пешком идти категорически не хотелось.

Я ехал, объезжая особо топкие места, петляя между деревьями. Двигатель грелся, стрелка температуры ползла вверх, но я не останавливался.

Минут через пятнадцать выехал к знакомым горам покрышек. Свалка.

Заглушив мотор прямо напротив УАЗа, выключил зажигание. Здесь всё было по-прежнему: Прибор, генератор – всё на месте.

Я выдохнул, и тут же желудок снова скрутило спазмом. Организм требовал ещё, регенерация жрала энергию без остановки.

С трудом сдерживаясь чтобы не набросится на консервы, я поставил три банки греться на плитку, достал галеты и шоколад, сам сидел рядом, глотая слюну.

Минуты ожидания тянулись бесконечно.

Наконец, мясо зашипело, я снял банки и принялся есть. Жадно, торопливо, обжигаясь. Галеты летели следом, шоколад таял во рту. Ел, пока не опустели все три банки и половина пачки галет. Только тогда отпустило.

Довольный, я поднялся, чувствуя, как силы возвращаются. Хотелось спать, но нужно заняться трофеями – разобрать, что привёз, переложить, подготовиться к новому этапу.

Но только подошёл к прицепу, как свет погас.

По обыкновению мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Наступила ночь.

Я замер, чувствовуя как по телу разливается облегчение. Такое тёплое, расслабляющее, почти как от коньяка. Ночь. Темнота. И законный повод ничего не делать. Я ведь реально вымотался. Столько времени на ногах, две пули в спину, перезагрузка организма, а до этого – двести километров по снегу, трупы, диверсанты, дикари, убийства, взрывы. А сейчас – сейчас можно просто лечь. Никуда не бежать. Никого не убивать. Ничего не искать.

На ощупь, как слепой котёнок, дополз до автобуса. Руки сами нашли дверь, ноги сами переступили порог. Я нащупал свою лежанку – спальник, подушка, всё на месте. Повалился на неё, даже не раздеваясь. Только унты скинул, чтобы не тащить грязь в спальник.

Глаза закрылись сами. Я дома. В этом ржавом автобусе, на этой свалке, в этом вонючем мире.

Последняя мысль, прежде чем провалиться в сон: «Завтра разберу трофеи. Завтра».

И темнота.

* * *

Проснулся я ещё затемно.

В автобусе было темно, хоть глаз выколи, но я нашарил рукой часы, поднёс к лицу, нажал кнопку подсветки. Половина шестого. Скоро рассвет.

Я лежал, глядя в темноту, и пытался собрать мысли в кучу. Слишком много всего навалилось за последние дни. Станица в родном мире, – пепелище. Вторая станица, где я жил последние пятнадцать лет, – там, по ту сторону. Ванька – жив или нет? Дикари – кого убили у портала, как это повлияет? И главное – сны.

Сон про танкистов не давал покоя. Я знал по опыту – такие сны просто так не снятся. У них есть реальное продолжение. Тот же Нестеров со своими ребятами – я видел его тогда, в другом сне, и потом оказалось, что они действительно существуют, где-то там, в параллельной реальности, воюют с немцами, живут своей жизнью. И эти танкисты… их огромные танки, которых я никогда не видел вживую, но во сне знал каждую заклёпку. Они тоже где-то есть. И они умирают от лучевой болезни. Или уже умерли.

Мысль была тяжёлой, но я отогнал её. Сейчас не до философии. Сейчас – трофеи и план.

Свет включился мгновенно, как всегда в этом мире. Серый, плоский, без теней. Рассвет.

Я поднялся, натянул унты, вышел из автобуса. Ведро с дождевой водой стояло у входа – набралось за те дни, пока меня не было. Я зачерпнул пригоршню, умылся. Ледяная вода обожгла кожу, смыла остатки сна.

Вернувшись внутрь, поставил котелок на плитку. Кофе – молотый, из «Пятёрочки», дорогой, в тёмно-синей упаковке. Я насыпал побольше, залил водой, подождал, пока закипит. Армат поплыл по автобусу, смешиваясь с запахами пыли и бензина.

Налил в кружку, отхлебнул. Горячий, крепкий, чуть горьковатый. Шоколад из пайка диверсантов – отлично дополнял вкус. Я сидел, пил кофе, жевал шоколад и смотрел в окно на серый мир.

Мысли ворочались медленно, неохотно. Там, за гранью, осталось то, что я видел в зеленоватом свечении прибора. Кипящая льдом воронка. Чёрные провалы фундаментов. Кустарник, полыхающий в тепловизоре белым пламенем жизни посреди мёртвой земли.

И шёпот под ногами: ты здесь остался.

Стараясь не думать об этом, я допил кофе, поставил кружку на столик. Пора было заниматься делами. Трофеи сами себя не разберут.

* * *

Прицеп был набит под завязку. Я вытаскивал всё по одному, раскладывал на брезенте, расстеленном на сухом клочке земли.

Первым делом – канистры с бензином. Двадцатилитровые, все полные. Потом – контейнеры с ПЗРК. Восемь штук, тяжёлые, зелёные, с маркировкой «Stinger». Я отставил их отдельно в сторону.

Ящики с патронами. 5.56 мм, тысячи две, не меньше. Автоматные магазины к M4 – штук двадцать.

Дальше – мешок с палаткой. Рюкзаки набитые под завязку. В одном – оружие: два автомата M4, четыре пистолета «Глок», ножи, гранаты, приборы ночного видения, тактические фонари. В другом – еда: банки с тушёнкой, галеты, арахисовое масло, шоколад, энергетические батончики, кофе, сахар, соль.

И ещё, в самом низу, под всем этим добром, я нашёл то, чего раньше не замечал.

Небольшой прибор в жёлтом корпусе. Похож на толстую рацию, но с большим экраном. Повертев в руках, я нажал кнопку включения. Экран засветился, пошли цифры. Дозиметр. Прибор для измерения радиации. Я присвистнул – вот это удача. Теперь можно не гадать, где можно находиться, а где нельзя. Цифры на экране показывали фоновое значение – в болотном мире оно было близко к нулю. Хорошо.

И рядом – жестяная коробка. Старая, советская, из-под монпансье, с облупившейся краской. Я открыл её и замер.

Внутри, на поролоне, лежали советские награды. Штук десять, не меньше. Я осторожно достал одну медаль, поднёс к свету.

«За отвагу». Настоящая, старая, с номером на обороте. Рядом – «За боевые заслуги», «Красная Звезда», «Отечественная война». И спортивные значки – «Мастер спорта», «ГТО», какие-то соревнования по стрельбе.

Я сидел, держа в руках чужую историю, и думал. Кто был этот человек? Ветеран? Коллекционер? Почему его награды оказались у диверсантов, в прицепе, вместе с оружием и ракетами?

Хотя ответ очевиден, скорее всего нашли в развалинах, забрали на сувениры.

Аккуратно сложив всё обратно, я закрыл коробку. Потом разберусь, потом подумаю. А пока – трофеи разобраны, можно жить дальше. Я посмотрел на гору добра, разложенную на брезенте, и почувствовал удовлетворение. Теперь у меня было всё. Еда, оружие, топливо, снаряжение. Даже дозиметр.

Осталось только решить, что делать дальше. Но это – потом. Сначала – ещё чашку кофе.