Текст книги "Чужие степи. Часть десятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10

Закончив кофепитие, я сидел на брезенте посреди разобранных трофеев, вертел в пальцах «Красную Звезду» и пытался вспомнить. Не так давно где-то я уже видел нечто подобное.

И вдруг всплыла картинка. Первый день в болотном мире, когда я наблюдал за стойбищем из укрытия. Старик. Он сидел у костра, а на груди его, поверх лоскутной накидки, поблескивала медаль. Я тогда ещё подумал: откуда у дикаря советская награда? Но всё закрутилось, понеслось, я и забыл.

А теперь вспомнил.

Отложив орден, я посмотрел на коробку. Интуиция – штука странная. Она не объясняет, она просто тычет в спину: иди, проверь. Я уже научился ей доверять. Слишком много раз она спасала жизнь.

Поэтому вздохнул и начал собираться.

Но, наученный горьким опытом, решил не рисковать. Если этот поход опять закинет меня в какую-нибудь задницу, надо быть готовым ко всему. Я натянул трофейную разгрузку с кучей карманов. Напихал в неё магазины к М4 – штук шесть, не меньше. В подсумки – гранаты, четыре штуки. На пояс – нож в чехле, второй нож – в унт, за голенище, на всякий случай. Фонарь – налобный, ручной, батарейки свежие. В рюкзак кинул банку тушёнки, галеты, шоколад, флягу с водой, аптечку, и, подумав, сунул туда же дозиметр и коробку с орденами. Автомат – М4, с подствольным фонарём и коллиматором. Проверил магазин, передёрнул затвор.

Всё. Готовый хоть сейчас провалиться в другой мир, я вышел из автобуса и двинулся в сторону стойбища.

Идти не далеко, я и не торопился. Шёл медленно, внимательно глядя под ноги чтобы не провалиться в жижу. Дикари попадались навстречу, но не обращали внимания.

Стойбище жило своей жизнью. Женщины у котла, мужчины у шалашей, дети, бегающие между хижин. Я обошёл их стороной, направляясь к тому месту, где в прошлый раз видел старика. У костра его не было.

Я подошёл к женщине, помешивающей варево. Она даже головы не подняла. Я тронул её за плечо, – никакой реакции. Тогда я просто пошёл вдоль шалашей, заглядывая внутрь.

В первых трёх было пусто или сидели молодые дикари, тупо глядящие в стену. В четвёртой – женщина с ребёнком, оба неподвижные, как куклы.

Я уже начал терять надежду, когда добрался до самой маленькой хижины, стоявшей на отшибе, почти у самой свалки. Заглянул внутрь.

Там сидел он.

Старик. Маленький, высохший, сморщенный, как печёное яблоко. На нём была та же лоскутная накидка, и на груди, на грязной верёвке, болталась медаль «За отвагу» Он сидел на корточках, держал в руках деревянную миску и медленно, с каким-то отсутствующим видом, «ел» из неё ложкой. В миске была вода – обычная, мутноватая, какую они все здесь «едят».

Я шагнул внутрь. Старик не поднял головы. Присев напротив, на корточки, я оказался с ним лицом к лицу. Метр, не больше. Он продолжал жевать пустоту, глядя сквозь меня.

– Здравствуй, дед, – сказал я тихо.

Никакой реакции.

Я вытащил из рюкзака коробку с орденами, открыл, положил перед ним на землю. Старик замер. Ложка остановилась на полпути ко рту. Он медленно, очень медленно, опустил взгляд на коробку.

Секунда. Другая. Третья.

Потом он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Впервые за всё время общения с дикарями я увидел не пустоту. Там было что-то другое. Тревога? Узнавание? Я не мог понять. Но это длилось лишь мгновение.

Он снова уставился в коробку, протянул сухую, узловатую руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся пальцем «Красной Звезды». Погладил эмаль. Потом снова перевёл взгляд на меня.

И вдруг его губы шевельнулись. Он попытался что-то сказать. Из горла вырвался хрип, щелчок, ещё один. Он говорил так же как и все они, но я видел что он пытается сказать что-то на «человеческом».

– Ты… – выдавил он наконец. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь. – Ты… живой?

Я вздрогнул. Он говорил на русском.

– Да, – сказал я. – Живой.

Дед уставился на меня как на приведение. Челюсть его отвисла, глаза, до этого пустые, вдруг наполнились чем-то похожим на изумление. Он закашлялся – сухо, надсадно, схватился за горло, защёлкал, пытаясь прочистить голосовые связки. Я уже хотел протянуть ему воду, но он справился сам. Прокашлялся ещё раз, шумно выдохнул и вдруг выдал:

– Выпить есть?

Я опешил. Из всех вопросов, которые я ожидал услышать от первого заговорившего дикаря, этот был где-то в самом низу списка.

– Что? – переспросил я, думая, что ослышался.

Дед покряхтел, пошевелил челюстью, будто разминая замёрзшие мышцы, и несмело, но вполне отчётливо щёлкнул себя пальцем по горлу. Жест, понятный во всех мирах и во все времена. Жест, приглашающий выпить.

Я смотрел на него и не верил своим глазам. Минуту назад он был таким же пустым, как все остальные дикари, – ел воду, смотрел в стену, не реагировал на внешние раздражители. А теперь – просит водку человеческим голосом.

Я кивнул, вскочил и рысцой побежал к автобусу.

Русский язык. Жест. Осмысленный взгляд. Это был не просто дикарь – это был человек. Когда-то. Может, такой же, как я, занесённый сюда, в этот болотный ад, и постепенно потерявший себя. А может, один из первых, кто попал сюда много лет назад и выжил, но превратился в это.

Я влетел в автобус, лихорадочно оглядывая запасы. Водка. Где водка?

Вспомнил – в углу, за рюкзаками, стояли две бутылки «Русского стандарта». Те что из «Пятёрочки». Я схватил обе, прижал к груди. Подумав, прихватил из набора пластиковые стаканчики, ложки, вилки, тарелки – всё в рюкзак, на всякий случай. Потом выгреб из запасов паёк – банку тушёнки, галеты, шоколадку. Задержался на мгновение, и добавил еще пачку Мальборо.

Бегом обратно, перепрыгивая через лужи жижи, огибая горы покрышек. В голове стучала одна мысль: только бы он не передумал, только бы не ушёл обратно в свой транс, только бы дождался.

Запыхавшись, я влетел в хижину.

Дед сидел на том же месте. Он даже не шевельнулся, только перевёл взгляд с пустоты на меня, потом на бутылки в моих руках. И на его лице мелькнуло что-то похожее на довольную усмешку.

Я опустился на корточки напротив, поставил между нами бутылки и припасы. Дед смотрел на них с таким выражением, будто ему явилось чудо. Может, так оно и было – для существа, которое годы «ело» одну только солоноватую воду из котла, настоящая еда и магазинная водка должны были казаться чем-то запредельным.

Разложив тарелки – пластиковые, из набора, – я открыл консервы ножом, вывалил тушёнку в одну миску, галеты насыпал в другую. Шоколад наломал кусками. Дед следил за каждым моим движением, не отрывая глаз. Руки его мелко дрожали – то ли от нетерпения, то ли от слабости.

Я открутил пробку с первой бутылки, разлил водку по стаканчикам. По пятьдесят грамм, не больше.

– Ну, – сказал я, поднимая свой. – Давай.

Дед схватил стаканчик трясущимися пальцами, поднёс ко рту, понюхал и зажмурился с таким блаженством, будто вдохнул аромат рая. Потом опрокинул в рот одним движением. Выдохнул, закашлялся, схватился за грудь, но глаза его сияли.

– Хорошо-то как… – прохрипел он. – Господи, хорошо…

Я тоже выпил. Водка обожгла горло, разлилась теплом по желудку. Я протянул деду ложку, ткнул в миску с тушёнкой.

– Ешь. Закусывай.

Он не заставил себя упрашивать. Ложка ходила в его руке с неожиданной сноровкой – видно, навык не до конца утратился. Он ел жадно, торопливо, облизывая ложку после каждого куска. Я пододвинул галеты, шоколад – всё шло в ход.

– Вкусно? – спросил я, когда он немного угомонился.

– Вкусно, – выдохнул он. – Словно домой вернулся.

Я разлил по второй.

На этот раз пили медленнее. Дед закусывал шоколадом, кивал, довольно жмурился. Водка делала своё дело – он расслаблялся, движения становились плавнее, взгляд осмысленнее. Я не торопил, не задавал вопросов. Пусть войдёт в колею, пусть привыкнет к тому, что он снова человек, а не часть этого болотного пейзажа.

После третьей дед совсем разомлел. Он откинулся к стене хижины, прикрыл глаза, и на губах его блуждала блаженная улыбка. Я достал сигареты, закурил сам, протянул пачку ему. Он открыл глаза, посмотрел на сигарету, как на диво, взял, понюхал, прикурил от моей зажигалки. Затянулся, закашлялся, но не выбросил. Сидел, курил, щурился от дыма.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Словно и не было ничего. Словно сейчас проснусь в своей постели, а жинка моя, будет блинчики печь.

Я молчал, ждал.

Он выпустил дым, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. И вдруг спросил:

– Василий?

Я замер. В голове словно петарда взорвалась.

– Что? – переспросил я, не веря своим ушам.

Он повторил, уже увереннее:

– Тебя ж Василием звать? Я не ошибся?

– А ты… – я запнулся. – А ты откуда знаешь?

Дед усмехнулся, налил себе ещё половину стаканчика – рука уже не дрожала. Выпил, закусил галетой, откинулся назад.

– Я ж свой, Вася. С третьей улицы, Семенов Пашка, не помнишь разве?

Я сидел, открыв рот. Мысли путались, прыгали.

– Погоди, – сказал я. – Пашка? С третьей? Это как?

– Да вот так, – ответил он. – Не смотри что я старый такой, в Болоте время по другому течет, по своему. У вас там год, а тут все пять, может и больше.

– Но как ты здесь оказался? – продолжал недоумевать я.

– Обычно. Тогда, в самом начале, периметр мы проверяли. И вдруг видим – рябь в воздухе. Ну, как марево от костра. Машину остановили – «буханка» у нас была – и пошли глянуть. Первым полез Гришка, прошёл, как сквозь стену. Мы стоим, глазами хлопаем. Потом второй – за ним. Третий. Я последним был. Шагнул – и вот он я. А портал за мной закрылся.

Я слушал и не верил. Тот день я помнил хорошо. Пропала связь с патрульной группой. Мы тогда всей толпой выдвинулись на поиски, облазили всё вокруг. Нашли только «буханку» – пустую, стоящую в лесу. Ни следов, ни крови, ничего. В то время загадок было много, мы ещё не понимали, что происходит. Подумали, может, ушли куда, или сожрали их, или еще что. Вскоре и забыли – другие заботы появились.

Но я точно помнил: в той группе были мужики лет тридцати, не старше. Гришка, Степан, ещё двое. А этому деду, по ощущениям, под сотню.

– Не может быть, – сказал я. – Тех мужиков я помню. Молодые все. А тебе…

– А мне сколько, по-твоему? – перебил он.

– Восемьдесят, девяносто?

Он горько усмехнулся, покачал головой.

– Когда я сюда попал, мне двадцать девять было. А здесь… Здесь время иначе течёт. Я уже не знаю, сколько лет прошло. Может, пятьдесят, может, сто. Я сбился со счёта, Вася. Совсем сбился.

Я смотрел на него и пытался осмыслить услышанное. Двадцать девять. Сейчас – под сотню. Значит, в этом мире время идёт иначе. Или он стареет быстрее. Или…

– А остальные где? – спросил я.

Дед махнул рукой.

– Нету. Перевелись. Кто умер, кто сам себя потерял. Ты видел наших? Это ж не люди уже. Куклы. Я тоже таким был, пока ты не пришёл с этой… – он кивнул на коробку с орденами. – Словно встряхнуло меня. Вспомнил.

Он замолчал, уставился в стену. Я молчал тоже, переваривая информацию.

Болотный мир. Старение. Время. Люди, превратившиеся в кукол. И старик, который пятнадцать лет назад был молодым мужиком, а теперь сидит передо мной дряхлой развалиной.

– А медаль? – спросил я, показывая на его грудь. – Откуда?

Он опустил глаза, потрогал пальцем потускневший металл.

– Дедова. Моего деда, по матери. Я всегда с собой носил, на счастье. И сюда принёс. Единственное, что от той жизни осталось.

Мы сидели молча. Докурили. Я разлил остатки первой бутылки.

– Ну, – сказал дед, поднимая стаканчик. – За встречу, Вася.

– За встречу, – ответил я.

Мы выпили, закурили. В хижине плавал сизый дым, смешиваясь с запахом тушёнки и водки. Дед блаженно щурился, иногда покачивая головой, словно всё ещё не веря, что это происходит наяву.

– Слушай, – я воспользовался паузой, – а кто вообще такие? Ну, остальные? И почему они таскают всякий хлам?

Дед помолчал, глядя в пустоту. Потом налил себе ещё немного водки в стаканчик. Выпил, поморщился, крякнул и только тогда ответил.

– А я-то откуда знаю? – голос у него был усталый, равнодушный.

Я удивлённо поднял брови. Такого ответа я не ожидал. После всего, что он рассказал, после того, как он заговорил, вспомнил моё имя, – и вдруг такое?

– Ты серьёзно? – переспросил я. – Ты тут… сколько лет? И ничего не знаешь?

Дед посмотрел на меня долгим, мутноватым взглядом. Потом обвёл рукой пространство вокруг – хижину, серый свет за входом, силуэты дикарей, копошащихся у костра.

– Эта дыра, – сказал он медленно, – она буферная зона. Понимаешь? Отсюда можно в любой мир пройти. Если знаешь как. А мы… – он кивнул в сторону стойбища, – ну, эти, друзья мои, мы тут вроде роботов. Запрограммированных на определённые действия. Ходим, таскаем хлам, спим. И так по кругу. Годами.

Я слушал, кивая, но понимая.

– А кто запрограммировал? – спросил я прямо.

Дед долго молчал. Потом пожал плечами – вяло, равнодушно, как будто его это уже не касалось.

– Не знаю, Вася. Не знаю. Может, эта зона сама так устроена. Может, мы когда-то были людьми, а теперь просто… выполняем. Я вот сегодня, при тебе, очнулся. А завтра, может, снова в куклу превращусь. Или не превращусь. Я уже ничего не понимаю.

Я вспомнил расстрел у портала. Четыре фигуры, упавшие в снег под автоматными очередями.

– Я видел, как четверых ваших застрелили, – сказал я. – Прямо у портала. Убили всех.

Дед отмахнулся – устало, даже брезгливо.

– Не переживай. Ночь обновит. Они снова сюда придут. Они ж не люди. Не настоящие. Их убить нельзя – только на время убрать. Сколько ни трави – всё равно вернутся.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри шевелится холодок. Ночь обновит. Не люди. Не настоящие.

– Но ты? – спросил я тихо. – Ты же настоящий?

Дед посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на боль.

– Не знаю, Вася. Честно – не знаю. Может, уже и нет.

Я помолчал, переваривая услышанное. Потом полез за второй бутылкой. Открутил пробку, разлил по стаканчикам, мы выпили, закусили шоколадом. Дед жевал медленно, смакуя, словно забытый вкус возвращал его к жизни.

– Слушай, – спросил я, когда пауза затянулась. – А вернуться можно? В Степь, в станицу?

Дед пожал плечами. Вяло, без интереса. Пожевал ещё, проглотил, отпил воды из своей миски – той из которой «ел» пустоту. Потом сказал:

– Можно, наверное.

Я ждал продолжения. Но он молчал.

– И? – не выдержал я. – Как?

– Не знаю, – ответил он просто. – Не знаю, Вася.

– Ты что же, по мирам не ходил? – спросил я. – С этими, за хламом?

– Ходил, – дед кивнул, отправил в рот ещё кусок тушёнки, запил шоколадом. – Ходил, конечно. Много раз.

– Тогда должен знать! – я подался вперёд. – Должен помнить, как открывать эти порталы, как настраиваться, как выбирать нужный мир!

Дед посмотрел на меня долгим, мутноватым взглядом. В глазах его плескалась усталость и что-то ещё – может быть сожаление.

– Должен, – согласился он. – И знаю наверное. Точнее знал. Пока ты мне награды не показал.

– В смысле?

– Ну, – он развёл руками, – пока я в кукле ходил, я всё делал на автомате. Вставал, шёл, таскал железо, возвращался, спал. И помнил, как это делать. А сейчас… сейчас я человеком стал. Вспомнил, кто я, откуда, как меня зовут. А вместе с этим – забыл, как быть куклой. Как ходить в другие миры, как открывать порталы. Всё забыл, Вася. Понимаешь?

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает разочарование. Найти человека, который всё знает, – и он забыл.

– Не переживай, – сказал дед, заметив моё лицо. – Придумаем что-нибудь. Ты вон какой шустрый, раз до меня добрался. Придумаем.

Он помолчал, потом снова потянулся к бутылке.

– А пока давай ещё по одной. И я спать. Устал чего-то. Столько лет не говорил – и тут сразу разговорился. Непривычно.

Я вздохнул, разлил по половине стаканчика. Мы чокнулись, выпили. Дед закусил шоколадом, откинулся к стене и прикрыл глаза.

– Ты это… заходи, если что, – пробормотал он. – Поговорим ещё. Может, вспомню чего.

Я кивнул, хотя он уже не видел. Бутылку забрал, остатки закуски не стал забирать, да еще оставил ему пачку галет и плитку шоколада – пусть будет.

Вышел из хижины, прикрыл за собой полог и побрёл к автобусу, перебирая в голове услышанное.

Глава 11

До ночи я просидел в автобусе, уставившись в одну точку. Мысли крутились, наматывая круги, но толку было мало. Слишком много информации, слишком много нестыковок. Время здесь идёт иначе. Быстрее. Значит, если дед прав, я могу ещё успеть до немецкого наступления, до того, как там всё рухнет. Надо только найти способ вернуться.

Я перебирал в голове всё, что знал о порталах. Дикари открывают их пением. Прибор работает на каких-то определенных частотах. Дед знает как тут всё делается, но ничего не помнит. Замкнутый круг.

Ночь наступила мгновенно, как всегда. Я лежал в темноте, слушал ветер и бульканье воды. Глаза закрывались, но мысли не давали провалиться в сон. Всё прокручивал и прокручивал одно и то же, и только под утро, когда свет уже должен был вот-вот включиться, я наконец задремал. Но спал чутко, урывками, и проснулся словно от резкого щелчка – день наступил.

Вскочил, натянул унты, умылся, сварил кофе, перелил в термос, и прихватив шоколадку, побежал к деду. Термос прижимал к груди, перепрыгивал через лужи, петлял между хижин.

Дед сидел на том же месте, в той же позе, с миской в руках. Глаза его были открыты, но взгляд – пустой, устремлённый в никуда. Он не мигал, не шевелился, только ложка замерла на полпути ко рту.

– Дед! – позвал я. – Эй, дед!

Никакой реакции. Я подскочил, присел перед ним, заглянул в глаза. Пустота. Как у всех дикарей. Холодок пробежал по спине. Неужели опять? Неужели он снова превратился в куклу?

Я схватил его за плечо, встряхнул.

– Дед! Очнись!

И тут он ухмыльнулся. Медленно, хитро, уголками губ. Глаза его ожили, в них заплясали смешинки.

– Не бойся, – сказал он хрипло. – Пошутил я так.

Я выдохнул, чувствуя, как от сердца отлегло. Потом стукнул его кулаком по плечу – легонько, чтобы ничего не сломать.

– Шутник, блин. Я думал, всё – кирдык тебе.

– Ага, – дед довольно заёрзал, поставил миску на землю. – Давно не шутил. Лет сто, наверное. Соскучился.

Я открутил крышку термоса, налил себе в крышку, ему в стаканчик. Пар ударил в лицо, запах кофе разнёсся по хижине.

– На вот, выпей. Взбодрись.

Дед взял стаканчик обеими руками, втянул носом аромат и зажмурился.

– Хорошо-то как…

Он пил маленькими глотками, обжигаясь, но не останавливаясь. Я сидел напротив и ждал. Вопросы распирали изнутри, но я давал ему время.

– Спасибо, – сказал он наконец, возвращая стаканчик.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Рассказывать всё – от начала до конца – будет долго, но иначе он не поймёт, почему мне так важно вернуться.

– Слушай, – сказал я. – Я тебе расскажу. Всё расскажу, а ты уж реши, поможешь или нет.

Дед кивнул, пододвинулся поближе. Я отпил кофе, передал ему шоколад, и начал.

Рассказывал долго. Про то, как мы жили в Степи все эти пятнадцать лет. Про город, про эпидемию, про немцев которые появились из ниоткуда, про нашу партизанскую войну. Про то, как сын пропал, как я пошёл его искать, как попал в болотный мир, как дикари меня поймали.

Дед слушал молча, только иногда кивал. Шоколад таял в его пальцах, но он не замечал.

Я рассказал про сны. Про Нестерова, который оказался реальным. Про танкистов и их огромные танки, которые уходят на восток, облученные, умирающие. Про то, что эти сны – не просто сны, а окна в другие реальности, где живут такие же, как мы, только в других обстоятельствах.

– Я знаю, что они есть, дед. Я их видел. Они умирают от радиации, а может, уже умерли. Но они были.

Дед слушал, и лицо его становилось всё серьёзнее. Шоколад он так и не доел, положил на колено, забыл.

– А теперь главное, – сказал я. – Время. Ты сказал, оно здесь идёт иначе. Быстрее. Значит, там, в Степи, может, немцы не напали ещё, может успею…

Я замолчал, выдохнул. Дед сидел, уставившись в стену, и молчал долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на меня.

– Дела… – протянул он.

– Поможешь?

Он усмехнулся – невесело, одними уголками губ.

– А чем я могу помочь? Я же говорил тебе, сам не знаю, как это работает.

– Но попробовать-то можно?

– Можно. – кивнул дед. – Попробовать можно. Только выйдет ли? Может, вместо твоей Степи откроется дыра в какой-нибудь ад с демонами. Согласен на такой вариант?

– Согласен, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – На всё согласен. На любой ад, на любую дыру, на что угодно. Только давай попробуем…

Дед смотрел на меня долго, изучающе. В его глазах плескалось что-то такое, чему я не мог подобрать названия. То ли жалость, то ли понимание, то ли просто усталость.

– Ну хорошо, – сказал он, кряхтя поднимаясь. – Пошли. Чего тянуть?

Я вскочил, помог ему выбраться из хижины. Дед шёл медленно, опираясь на мою руку, но с каждым шагом двигался увереннее. Глаза его блестели – то ли от кофе, то ли от предвкушения.

Мы вышли из стойбища и направились к свалке. Дед оглядывался по сторонам, словно видел эти места впервые. Может, так оно и было – он ведь годы просидел в трансе, не замечая ничего вокруг.

Когда мы подошли к моему «автодому», он остановился, уставившись на ржавый кузов.

– Это что? – спросил он.

– Моё жильё.

– Хоромы, – хмыкнул дед. – У меня хижина попроще будет.

Я усмехнулся и повёл его дальше, к УАЗу. Машина стояла на месте. Дед обошёл её кругом, постучал по колесу, заглянул в кабину.

– Ничего себе… – протянул он.

Потом заметил снегоход, стоявший чуть поодаль. Подошёл, потрогал погнутый руль, заглянул в прицеп, присвистнул.

– Ну ты даёшь, Вася.

Я пожал плечами и подвёл его к прибору. Долго разглядывал его, обходя со всех сторон, даже понюхал.

– Хитро сделано, – сказал он. – Включи-ка.

Я завёл генератор. Проверил бензин – долил до полного, подумав мельком: надо бы приспособить систему, чтобы генератор питался напрямую из большой ёмкости, а не из маленького бачка. Но это потом.

Воткнул вилку в розетку. Прибор загудел, засветился экран. Дед придвинулся ближе, всматриваясь в цифры и графики. Он ничего не трогал, просто смотрел и слушал. Минуту, другую.

– Хорошая вещь, – сказал он наконец.

– Поможет? – спросил я.

– Возможно. – он ткнул пальцем в экран. – Но Степи тут нет.

– Откуда ты знаешь?

– Чую.

– Как же тогда?

– Понимаешь, – дед почесал затылок, подбирая слова, – эта штука, она как радио. Может ловить сигналы, усиливать их, даже сама что-то вещать. Но чтобы поймать нужную станцию, надо знать частоту.

– А если просто крутить ручку наугад?

Дед задумался. Посмотрел на экран, «пожевал» губами.

– Нет, не пойдет. Не получится. Тут надо точно знать.

– Ну ладно, пусть так. А как тогда дикари, то есть эти – я мотнул головой в сторону поселка – открывают порталы без всяких приборов?

Дед вздохнул, присел на корточки, взял прутик и начал чертить на земле.

– Смотри. Дикари – как ты изволил выразиться, они не люди. Вернее, не совсем люди. Они как… как инструменты. Их запрограммировали, и они не думают, не выбирают, они просто делают. Как муравьи.

– А кто запрограммировал?

– А хрен его знает, – дед развёл руками. – Может, те, кто эту буферную зону создал. Может, само так вышло. Я ж говорю, не знаю.

– Ладно, – я потёр виски. – Допустим. А как мне попасть в Степь? У меня есть прибор, который может открыть портал, но в нём нет нужных координат.

Дед помолчал, потом ответил:

– Я размышлял над этим… Но однозначного ответа дать не смогу.

– А не однозначный?

– Возможно надо, чтобы ты сам стал настройкой. Понимаешь? Не просто подумал, а… погрузился. Глубоко. Как во сне. Или как под наркозом. Чтобы твоё тело, твои клетки, твоя память – всё вместе зазвучало на одной частоте с нужным миром. Тогда прибор, может, уловит эту частоту и откроет дверь.

– А почему нельзя просто подумать?

– Потому что мысли – они «верхние», – дед постучал себя по лбу. – Они быстро приходят и быстро уходят. А нужно, чтобы всё нутро твоё резонировало. Чтобы ты сам стал этим миром на время. Во сне так и бывает – ты там, ты живёшь в том мире, дышишь им. Но, в то же время, во сне ты не управляешь своими желаниями, и не факт что все пройдёт как надо.

– Давай попробуем, – сказал я, поднимаясь. – Прямо сейчас.

Дед хмыкнул, покачал головой.

– Нет. Так не получится. Нужна подготовка.

– Какая? – я готов был на всё.

– Во-первых, – дед загнул палец, – дай-ка мне ту бутылку, что осталась.

Я удивлённо посмотрел на него, но спорить не стал. Достал из автобуса начатую бутылку водки, протянул ему. Дед взял её бережно, как реликвию, и сунул под свою лоскутную накидку.

– Во-вторых, – продолжал он, – тебе нужно сложить круг из камней. Где-нибудь здесь, рядом с твоей железной коробкой. Небольшой, но чтобы ты внутри поместился. Понял?

– Камней? – я огляделся. Вокруг были только жижа, гнилые коряги и груды металлолома. Камней нет.

– Ищи, – дед усмехнулся. – Они есть. И когда сделаешь, спать ложись прямо в этом круге, подстели себе что-нибудь, и отдыхай.

Он развернулся и, прихрамывая, побрёл в сторону стойбища, прижимая к себе бутылку.

– А ты куда? – крикнул я вдогонку.

– По делам, – бросил он через плечо. – Ты круг делай. Не отвлекайся.

Я проводил его взглядом и вздохнул. Камни. Где же их взять?

Сначала обошел по небольшому радиусу поселок, но ни одного камня не встретил. Потом вернулся на свалку, стал бродить между покрышек и гор металлолома. Пошёл к ближайшей горе. Начал разгребать – ничего. Перешёл к другой куче, потом к третьей. Через полчаса отчаяние начало закрадываться в душу.

И тут я заметил у самого обрыва, там, где жижа подходила к корням старого, давно упавшего дерева, из земли торчал край чего-то отличающегося по цвету. Я подошёл, нагнулся, поковырял руками.

Камень. Настоящий, твёрдый, с ладонь величиной.

Я вытащил его, отряхнул от грязи и положил в сторону. Рядом, под тем же корнем, нашёлся ещё один, потом третий. Я копался в жиже, как крот, выуживая камни один за другим. Руки задубели, ногти сломались, но я не останавливался.

Минут через сорок у меня набралась приличная куча. Камни были разного размера – от кулака до небольшой дыни. Я перетаскал их поближе к УАЗу, на ровную площадку, и начал выкладывать.

Круг получался неровный, но замкнутый. Я проверил – диаметр шага три, внутри можно лечь.

Когда последний камень встал на место, я выпрямился и посмотрел на свою работу.

И тут заметил движение в стороне стойбища. Дикари собрались на вечернюю трапезу.

Дед сидел среди них. Он был как все – с миской в руках, с ложкой. Рядом с ним, на земле, стояла бутылка водки. Дикари не обращали на неё внимания – они вообще ни на что не обращали внимания. Просто ели свою водичку.

Я же, уставший как собака, сделал то о чем говорил дед. Расстелил спальник прямо на земле, и только улёгся, как свет погас и наступила ночь. Хотел поудобней устроиться, но в груди вдруг стало тяжело, перед глазами поплыло. Сознание дёрнулось, выскользнуло из реальности, и я снова провалился в сон – или не в сон, а в чужую голову, в чужое тело.

Я был не собой. Я снова был командиром танка, только сейчас сидел не в командирском кресле, а на месте механика-водителя. Руки сжимали рычаги, ноги упирались в педали. В уши давил надсадный рёв двигателя, в нос бил запах солярки и горелого масла.

Я оглянулся. В башне – тишина. Сзади кто-то сидит, безвольно откинувшись на сиденье. Дышит? Кажется, нет.

Мне было плохо. Очень плохо. Тело ломило, голова раскалывалась, перед глазами плавали чёрные пятна, но руки продолжали сжимать рычаги.

Надо ехать.

Я не помнил куда. Не помнил зачем. Осталась только одна мысль, въевшаяся в подкорку, в самую глубину умирающего мозга: ехать. Вперёд. На восток. Подальше от того багрового зарева, подальше от невидимой смерти.

Танк полз. Гусеницы месили пепел, серую пыль, которая когда-то была землёй. За стеклом триплекса – бесконечная равнина, покрытая пеплом, и редкие остовы деревьев. Больше ничего.

Я ехал потому что не мог остановиться. Потому что знал, если остановлюсь – умру.

Сознание угасало, вспыхивало, снова угасало. В какой-то момент я перестал понимать, где верх, где низ. Только руки на рычагах, только гул мотора, только одна мысль: ехать.

А потом – свет. Яркий, жёлтый. И рывок. Танк провалился куда-то, гусеницы потеряли опору, и меня швырнуло вперёд, на приборную панель.

Удар. Темнота.

* * *

Я открыл глаза.

Надо мной – серое небо болотного мира. Рядом – дед, с полупустой бутылкой в руке. За его спиной – трое дикарей, раскачивающихся в трансе и поющих свой бесконечный гимн.

– Проснулся? – дед усмехнулся. – Вовремя. Гляди.

Я сел, растирая лицо. Голова гудела от этого сна, слишком реального, слишком тяжёлого.

И тут я увидел марево портала неподалеку от круга.

И из него, из этого марева, выползало нечто огромное, стальное. Танк.

Он выезжал медленно, неуверенно, будто его вёл слепой. Гусеницы вязли в жиже, двигатель надсадно ревел, выпуская клубы чёрного дыма.

Он проехал метров сто и остановился. Двигатель чихнул в последний раз и заглох. Наступила тишина, нарушаемая только гудением дикарей.

Я вскочил и побежал.

Ноги вязли в разбитой гусеницами жиже, я спотыкался, падал, поднимался и снова бежал. Танк стоял, тёмный, огромный, чужой.

Я подбежал, ухватился за край люка спереди, подтянулся. Заглянул внутрь.

Он сидел на месте водителя, откинувшись на спинку кресла. Лицо его было спокойным, почти умиротворённым. Глаза закрыты. На губах – запёкшаяся кровь. Командир, которого я видел во сне. Которым я был всего минуту назад.

Он был мёртв.

Я спрыгнул на землю, отошёл на пару шагов. Дед подошёл, встал рядом, молча. Дикари за спиной продолжали петь.

– Один, – сказал я хрипло. – Только один. И тот… не доехал.

Дед вздохнул, погладил бутылку.

– Доехал, Вася. До тебя доехал. Значит, не зря.

Глядя на танк, на портал, на дикарей, я чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое, горькое.

– Я видел его, дед. Только что. Я вёл этот танк. А они все умерли.

– Знаю, – тихо ответил дед.

Мы стояли молча. Пение дикарей стихало, портал за спиной начал истончаться, таять. Скоро он исчезнет совсем.

Дел тронул меня за плечо.

– Включай прибор, Вася.

Я поднял на него глаза.

– Зачем? Смысл? Они все мертвы.

– Затем что прибор запомнит координаты – дед говорил спокойно, но настойчиво, – Вдруг пригодится.

Я посмотрел на портал. Он истончался, дрожал, готовый вот-вот исчезнуть. Дикари за спиной пели всё тише, силы их были на исходе.

Я вскочил, рванул к генератору. Дёрнул шнур – двигатель затарахтел, загудел. Подключил прибор, экран засветился, по нему побежали какие-то цифры, задергались столбики графиков.

В ту же секунду пение прекратилось и портал схлопнулся. Дикари замерли на миг, а потом, как сомнамбулы, развернулись и побрели в сторону стойбища, не глядя ни на меня, ни на деда, ни на танк. Только жижа чавкала под их босыми ногами.

Я выключил прибор, заглушил генератор. В наступившей тишине было слышно только моё дыхание и далёкое бульканье воды.