Текст книги "Коста I (СИ)"

Автор книги: Кирилл Клеванский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Старик отряхнул густую шевелюру седых волос, бакенбардами соединявшуюся с такой же бородой. На руках красовались рабочие перчатки с обрезанными пальцами, под плащом порой показывалась буквально умоляющая о стирке зеленая льняная рубашка. Странно, но Тит носил подтяжки вместе с широким ремнем, который едва ли не дважды опоясывал надутое пузо. Правда, не настолько надутое, как его красный нос.

Через плечо у него висела деревянная, обитая кожей сумка почтальона, в которой что-то жужжало и стучало. Большая и тяжелая, из-за веса которой он кренился чуть вправо. Пухлое морщинистое лицо то и дело хмурилось и, казалось, постоянно кривило забавные рожицы.

Но в зале паба «Шуршащий Подол», где еще несколькими мгновениями назад звенели песни, за которые Косту еще вчера отходили бы тряпками по спине, внезапно воцарилась сварливая, вредная тишина. И вовсе не из-за местами комичного вида красноносого старика. Нет, вовсе нет.

Среди стихших голосов, разбавленных едва слышимым шипением пены в кружках, что-то скрипело. С характерным свистом несмазанных дверных петель. Со стоном натянутых пружин. С забивающимся под кожу запахом солярки и мазута.

Коста озирался по сторонам, пытаясь понять, откуда именно идет звук, и только потом заметил, как странно двигается старик Тит. Будто переевший морковки ежик, он перекатывался с боку на бок, а его длинноносые вытянутые туфли шаркали при каждом движении, буквально подметая собой доски.

С очередным шагом пола плаща отодвинулась в сторону, и взгляду Косты предстал первый за всю его жизнь механизм. Колено Тита венчалось широкой пластиной с буграми, от которой вниз гудели, вертелись и звенели, издавая те самые звуки, кругляшки с зазубринами. Их прикрывала другая пластина, а ниже длинная блестящая палка заканчивалась очередной группкой все тех же кругляшков, цеплявшихся друг за друга.

«М-механизм», – как завороженный, мысленно произнес Коста. Он прежде лишь слышал о фабриках, где из железа делали красную горячую воду, из которой потом создавали удивительные вещи. Их еще называли « эхом старых технологий». Но мальчик думал, что это все сказки и пустые россказни детей прислуги.

Подойдя к стойке, которая, как узнал Коста, называлась «барной», старик Тит с шумом поставил свою сумку и, порывшись внутри, вытащил на свет несколько тех самых ламп. Стеклянных шариков на шнурах, внутри которых ждали своего часа восковые свечи.

– Как и заказывал, Брадин, – голос у Тита оказался на удивление мягким и даже приятным. Чем-то напоминал мурчанье сытого, довольного кота.

Громадный бармен, при каждом движении заставляя Косту переживать, как бы под ним не треснул пол, постучал ногтями по стеклу, подергал шнур и, удовлетворительно кивнув, выложил на стол десяток железных кругляшков.

Назы. Маленькие деньги. Коста неплохо помнил рассказы матушки про эти очень важные, как она говорила, железки. К примеру, на десять назов можно было купить полкилограмма свинины. Пусть и не мякоти, а среза голени, но… но Коста не знал разницы. Просто запомнил слова.

А если накопить целых сто назов, то их можно обменять на одну сену. И за одну сену и пять назов можно было приобрести новенькие, добротные ботинки с высоким голенищем! А это удовольствие совсем не из дешевых.

Что-то укололо его в груди. Слова Лидии, раздаваясь внутри головы Косты, с каждым новым звуком причиняли ему боль. Как если бы он из-за беспечности посадил занозу в палец, и теперь та разбухала, не давая забыть о себе. Только не в пальце. А там. Там, где глубоко и не видно. Где-то под сердцем.

– Тит, – шепнула Трана, когда старик смахнул монеты в карман и собирался было на выход. – На пару слов.

– Трана? – удивился Тит, но, перекинув сумку через плечо, заскрипел железными ногами к девушке.

Они отошли в сторону и начали разговор. Сперва обсуждали что-то спокойно, и Коста даже расслабился, когда Трана засмеялась, а Тит, сверкая неожиданно широкой и счастливой улыбкой, погладил девушку по щеке. Но вот Трана повернулась к Косте, указала на него ладонью и начала быстро-быстро тараторить.

Из-за того, что Тит и Трана стояли далеко от мальчишки, тот не слышал слов, но видел лица и эмоции. Старик Тит был недоволен. Улыбка медленно, жидким пюре (в животе Косты предательски заурчало) стекла с лица старика. Тот начал махать руками, что-то цедить сквозь зубы, резко указывать на Косту и отрицательно мотать головой. А Трана, уперев левый кулак чуть повыше бедра, трясла указательным пальцем правой руки перед лицом старика.

А ведь она была ниже его почти на полторы головы. Только сейчас Коста, все так же сидящий на барной стойке, заметил, что старик Тит выше остальных мужчин в баре. Кроме, пожалуй, разве что громадного бармена Брадина.

Наконец Трана хлопнула ребром по ладони, и Тит замолчал. Какое-то время он сверлил Трану недобрым взглядом мутных серых глаз, после чего взмахнул руками и, развернувшись, направился к Косте. С каждым его шагом неприятный, хрустящий скрип его железных ног все нарастал и нарастал, пока со щелчком не затих. А вместе с ним перед мальчиком замер и сам старик.

– Коста, значит, – проворчал он скупо и явно не обрадованно. – Бесфамильный.

– Да, – кивнул мальчик.

– И, получается, умеешь стирать и быстро учишься, да? – прищурился старик, сдвигая кустистые, но местами прореженные шрамами и опалинами брови.

– Конечно, – снова кивнул Коста.

– Чтением и письмом владеешь?

Коста уже открыл было рот, чтобы нагло соврать, но вовремя понял, что это плохая идея. Проверить-то несложно, а вспоминая слова Траны, Коста подумал, что и старик Тит, наверное, лжецов не очень любит.

– Нет.

– Дурак, – просвистел Тит. – Надо было врать. Не буду же я тебя прямо сейчас проверять, – и тут же повернулся к Тране. – Он даже до зимы не дотянет. Ты меня грех на душу взять заставляешь, милая.

– Он не из робких, Тит, – Трана улыбнулась Косте и потрепала того по щеке. – И действительно быстро соображает. Видел, как он лихо отбивал?

– И что? Ритм держать умеет, ну и хорошо. Но это не значит, что он…

– Он никогда прежде не слышал наших песен, Тит, – шепнула Трана так, чтобы не слышал никто, кроме них троих. – Ни разу. И танцевать не умел до того, как я ему не показала.

Тит медленно, очень медленно повернулся обратно к Косте и посмотрел на того как-то иначе. Как-то так, как сам Коста вместе с мальчишками и девчонками из числа детей прислуги смотрел на странную большую лягушку, неведомо как забравшуюся в пруд в саду поместья.

– Значит, запоминаешь то, что видишь? – в очередной раз шмыгнул надутым носом Тит.

– И то, что слышу, – поспешил добавить Коста, но тут же немного стушевался. – Но то, что слышу – хуже. А если увижу, то редко когда забуду.

Тит резко и внезапно поднял руки и начал поочередно показывать пальцы. Разное количество на обеих руках. Все быстрее и быстрее, пока наконец не хлопнул по столу ладонями.

– Повтори, – сказал он твердо, явно не ожидая ни спора, ни пререканий.

Сердце Косты застучало так быстро, что мальчик испугался, как бы то изо рта не выскочило. А что, если он не справится? Что, если где-то ошибется? Ему казалось, что он вроде запомнил, но ведь – вроде.

Нет, нельзя трусить. Он же не трусил, когда трое старших ребят зажали его в чулане и хотели измазать украденными у служанки белилами. В итоге это Коста отходил их шваброй, хоть сам потом и светил несколькими фингалами.

Нет, Коста не трусил тогда, не струсит и сейчас.

Он поднял свои маленькие кулачки и начал повторять движения старика Тита. С каждым разом ему казалось, что он уже сделал столько ошибок, что старик вот-вот развернется, взмахнет полами плаща и нырнет обратно в дождливую ночь. Но Тит не двигался. Даже когда Коста закончил, Тит так и не сдвинулся с места.

– И что? – с придыханием спросила Трана. – Он все правильно повторил?

Тит молча сверлил Косту взглядом. Пронзительным, глубоким и таким же мутным, как лужа после ливня. Мальчик уже буквально слышал, как старик скажет…

– А мне-то откуда знать, – перебивая мысли Косты, усмехнулся в усы Тит. – Думаешь, я сам запомнил? Но парень, наверное, все же не дурак. И точно не трус. Ладно, я его заберу. Но учти: если он к зиме наше ремесло не освоит, то я его выставлю за дверь. Сама знаешь, что нам не с руки возиться с дармоедами.

– Коста не будет обузой, – заверила Трана и тут же зыркнула на мальчика. – Не будешь же?

Коста изо всех сил, как мог убедительно, замотал головой из стороны в сторону.

– Видишь – не будет.

– Увижу к зиме, – буркнул Тит и кивнул головой в сторону двери. Не дожидаясь мальчика, старик развернулся и все так же, как перекормленный ежик, вразвалочку перекатывался к выходу.

Коста отставил в сторону кружку и спрыгнул на пол со стойки. Он уже было шагнул следом за своим новым провожатым в неизвестную жизнь самого опасного района города, как не выдержал и обернулся. Трана крутила на руке браслет и смотрела на него… тепло. Так тепло, что на мгновение мальчику опять показалось, что он все еще спит и ему просто снится страшный сон, но стоит открыть глаза и сбросить одеяло, как…

Коста помотал головой.

Нельзя, нельзя убеждать себя в том, чего нет на самом деле. Ему надо скрыться. Надо спрятаться. А для этого, как кот в саду, он должен оказаться неприметнее всех.

Вот только…

– Можно… можно я буду иногда приходить к тебе? – неуверенно, с паузами и запинками спросил Коста.

Трана улыбнулась и опустилась перед ним на корточки.

– Конечно, глупый ты сорванец, – она пригладила его взъерошенные волосы. – Мы будем часто видеться.

– Честно?

– Ну разумеется! А еще, пожалуйста, как будешь в доме Тита, то передай привет моему брату.

– Твой брат тоже живет у этого старика? – удивился мальчик.

Трана кивнула.

– Его зовут Аран. Он на пару лет старше тебя. Надеюсь, что вы подружитесь… а теперь беги. Старик Тит не любит ждать, – она нежно поцеловала его в лоб.

Впервые в жизни Косту целовал кто-то, кроме мамы. Странное чувство. Словно искорка из очага обожгла. Только не больно ужалила, а как-то… приятно. Совсем иначе, чем когда так делала матушка.

– Хорошо, тогда до встречи, Трана! – Коста отбежал, замахал рукой и, протиснувшись сквозь толпу, оказался на пороге паба.

На небе сгустились черные, мрачные тучи. Они чем-то напоминали старика Тита. Такие же хмурые, неприветливые и хромые. Двигались по небу, сталкиваясь плечами друг с другом, лишь чудом не сваливаясь на головы прохожим.

А их – прохожих – на тесной улице было не счесть. И все какие-то… неопрятные. Заляпанные. В потрепанной одежде, с бутылками в руках. Они шлепали ногами по вязкой земле, вздыбившейся сквозь разбитую брусчатку. Смахивали с ботинок целые куски грязи, смеясь беззубыми, желтыми улыбками и таким же хрустящим, лающим смехом.

А может, это и взаправду лаяли собаки. Где-то там, во тьме, лишь изредка прореженной вовсе не фонарями, а стеснительными огнями из окон домов. Порой блохастые жалобно скулили, но все чаще рычали и грозно дрались где-то за скудную еду, которую находили среди луж и раскатанной колесами и разнесенной на подошвах черной земли.

Шел дождь. Он хлесткими пощечинами бил по лицу, царапая кожу острыми ледяными иголками. Как если с разбегу прыгнуть лицом в слегка подтаявший сугроб по ранней весне. Холодно и колюче. У Косты не имелось ни его самодельного зонтика, который он смастерил из обрывков свиной кожи и старой метлы, ни плаща-дождевика, который в прошлом году откуда-то взялся у его матушки. Причем строго по размерам Косты.

Перед внутренним взором мальчика опять всплыл образ смеющейся матушки. В груди, глубоко внутри, снова закололо.

Нет. Он не струсит какого-то дождя и совсем не страшной, да-да, совсем не жуткой, леденящей душу, шумной, грязной улицы. Коста уже было шагнул вперед, прямо под ливень, как его схватили за шиворот.

– Ты уверен, что не дурак? – несмотря на грубые слова, голос старика Тита звучал по-прежнему мягко.

Тот крутил в пальцах кусочек белой бумаги, в которую убирал что-то, похожее на высушенные листья чая прямиком из Мириана.

– А, к Пылающей Бездне, все равно ведь потухнет, – махнул рукой старик, убрал странный сверток во внутренний карман своего изношенного плаща и… прижал Косту к ноге, попутно запахнув полой все того же плаща.

В нос тут же ударил запах нестираной одежды и старой кожи. Но это куда лучше уличной вони. Та, с настойчивостью голодной кошки, терлась о бока и лицо Косты, угрожая забраться ребенку под глаза и волосы.

– Под таким ливнем ты уже к завтрашнему вечеру с больными легкими сляжешь, – старик укрывал плащом мальчика, но даже не смотрел вниз, направляя взгляд, прикрытый полой дешевенькой шляпы, куда-то вперед. – У нас денег не всегда на ужин хватает, не то что на лекарства. А ты свою пайку даже не заработал… ладно, пойдем, Коста. Путь-то неблизкий.

И они пошли. Шаг за шагом. Вдох за вдохом. Мальчик жался к ноге своего нового знакомого, порой вздрагивая, когда особенно жирная ледяная капля дождя скатывалась по бортику плаща и забиралась ему то за шиворот, то на лицо, а самое страшное – по щиколотке прямо внутрь ботинок.

Но мальчик не сказал ни слова и всеми силами старался не подавать вида, что ему холодно, больно и… жутко. Вокруг высились кривые, зачастую сколоченные из разномастных досок двухэтажные дома. Редко когда количество окон достигало трех рядов. Чего не скажешь о центре Кагиллура, где не редкость и шестиэтажные гиганты с красивыми балконами и выглядящие так, будто кто-то перепутал внешний вид дома и праздничного торта.

А вот в Литтл-Гарден-сквере перепутали вовсе не праздник и здания, а нечто, пришедшее из самых вздорных кошмаров. Здесь люди порой походили на мертвецов, а пару раз Коста мог поклясться, что на земле, в грязи, не вызывая у прохожих ни капли интереса, валялись действительно мертвые. Они даже не дышали… а потом резко вскакивали, что-то кричали и опрокидывали в горло содержимое бутылки.

Порой Коста видел драки и тут же понял, что всякий раз, когда он сталкивался в обмене кулачными аргументами с другими мальчишками в поместье, то они скорее играли, чем дрались. Впервые в жизни мальчик услышал крик, который действительно можно было назвать воплем. Будто из кого-то душу вытягивают, а за порогом уже ждет Последний Дух, чтобы увести на границу Святых Небес и Пылающей Бездны.

Мир вокруг бурлил и кипел в темном вареве мрачного неба, черной грязи, холодном дожде и криках пьяных моряков и местных обитателей.

– Привыкай, – старик Тит нарушил молчание лишь спустя примерно четверть часа. К этому времени они уже несколько раз сворачивали на кривых и тесных перекрестках, миновали явно заброшенные, почти развалившиеся постройки, а теперь поднимались вверх по холму. – Тебе повезло, Коста: День Чайки – это главный праздник Гардена. Так что ты видишь наш дом во всей его извращенной красе. Но не думай, что завтра или послезавтра, или вообще хоть когда-нибудь станет лучше и проще.

Теперь уже пришел черед мальчика молчать и все крепче и ближе прижиматься к старику Титу. Он так крепко обнимал его ногу, будто рассчитывал отыскать в железных механизмах ту же крепость, которой те с виду обладали.

Наконец они свернули в последний раз и, миновав странный перекресток из пяти углов, прошлись по улице, где и кэб бы не проехал, и оказались напротив очередного заброшенного здания.

Высокого и пузатого, внешне чем-то напоминающее самого Тита. Только вместо надутого носа – обвалившийся овальный балкон. В качестве плаща служила облупившаяся краска на таких же стареньких досках и реявший на ветру войлок, которыми были забиты щели.

Здание тоже косилось набок, хмурило высокие заколоченные окна-брови, но при этом возвышалось над остальными на этаж, а то и полтора.

– Когда-то здесь, пока не продлили причалы порта, был театр, – голос старика чуть надломился и заскрипел не хуже его железных ног. – Видел бы ты, Коста, наш район двадцать лет назад… ладно, пойдем. Представлю тебя остальным.

Они поднялись по крыльцу, ступени которого так и норовили вцепиться в лодыжки прогнившими от времени и сырости досками. Те щерились громадными занозами и угрожающе скрипели под ногами.

И точно так же натужно и протяжно пропела дверь, впуская их даже не в просторное, а в громадное помещение. На миг Косте даже показалось, что здесь красиво. Но лак на полу уже давно облупился; все, что можно ободрать, было ободрано; от мебели и украшений не осталось не то что следа, а даже памяти. Местами перекрытия были разбиты, доски выкорчеваны, а воздух пропитался запахом костра и жженой морилки. Зал обрамляла крылатая лестница, у которой оторвали перила и буквально стесали элементы убранства, вместо которых на её боках теперь зияли различные отверстия. Нагая и хилая, словно недокормленная, общипанная курица.

Старик, отряхивая плащ, как-то хитро сложил пальцы, приложил те ко рту и засвистел протяжней и громче свистка гвардейца.

Не прошло и полминуты, как на втором этаже, над той самой лестницей, послышались шаги и зашуршали старенькие матрасы, которыми накрывали дверные проемы. Видимо, чтобы не впускать внутрь холод.

– О, смотрите, Тит вернулся из паба! – прозвучал тонкий девичий голосок.

– И даже не один, – прогудел густой, мальчишеский, все еще детский, но уже какой-то глубокий.

– Что? Трана пришла? – спросил третий. Легкий и певучий, даже сразу и не поймешь, мальчику он принадлежал или девочке.

– Нет, Аран, сегодня же День Чайки. Так что у Траны работы до самого утра, – а вот это точно девочка. Голос даже выше, чем у первой.

– Ну да, точно.

И на балконе показались дети. Они отличались друг от друга внешне так же сильно, как на слух разнились их голоса.

Первой на балкон выскользнула невысокая девочка лет одиннадцати с черными волосами, немного топорщимся ушами и курносым носом. А еще у неё были глаза того же цвета, что у Тита. Только яркие.

– Это Роза, – представил старик. – Она здесь дольше остальных.

Вторым оказался мальчик, который выглядел настолько несуразно, что Косте показалось, будто ему мерещится. Он даже глаза протер. Телом незнакомый парень обладал едва ли не юношеским, с широченными плечами (словно уменьшенное отражение бармена в пабе), но при этом лицо и даже размер головы у него оставались детскими. Мальчик, ровесник Косты, но при этом с телом юноши пятнадцати лет.

– Меня зовут Гадар! – прогудел он и замахал огромной лапищей, по недоразумению названной рукой.

– Угомонись ты, – ткнул его в бок мальчик, которого Коста тут же узнал.

Сложно было не узнать практически точную копию Траны. Только он был не изящным, как кошка, а худым и тонким, как палка. Но с такой же острой формой лица, медной кожей и черными, как небо над их головами, волосами.

– Аран, – сам догадался Коста.

Мальчик кивнул и оперся на бортик балкона.

Последней оказалась девочка, которая выглядела младше самого Косты. Может быть, семи или шести лет. Совсем маленькая. С огненно-рыжей копной волос, сплетенной в такую тугую косу, что та выглядела толще торса самого ребенка. Только глаза не зеленые, как обычно у рыжих, а голубые. А еще низкий лоб, густые брови и целый хоровод из веснушек, обрамлявших середину её лица. От левого уха к переносице и дальше к правому уху.

– А это Мара, – Аран погладил девочку по голове. – Ты не обращай внимания, парень. Она у нас стесняется незнакомцев.

Огневолосая, с виду почти… пушистая девочка столкнула руку Арана со своей головы, и Коста мельком успел заметить длинные широкие шрамы на предплечьях младшего брата Траны.

– А это бездомное недоразумение, – старик Тит похлопал своего спутника по спине. – Коста. Он ничего не умеет, нихрена не знает, но, вроде, смышленый и не робкий. Так что пока с нами поживет. А там уже как карта ляжет.

– Карта у тебя, Тит, давно уже нормально не ложилась, – фыркнул Аран.

– Цыц, мелочь! – без злобы прикрикнул старик.

– Ты вон на новенького цыкай, – все так же скучающе, как-то даже нагло и совсем без страха, отмахнулся черноволосый уроженец Республиканского остр… континента. – Ужин нам принес?

– Вам бы лишь пожрать, дармоеды… Принес, конечно! Налетай!

И старик Тит, снимая сумку, поставил ту на пол и начал поочередно вытаскивать какие-то тряпичные свертки и стеклянные банки, запечатанные марлевыми крышками.

Четверка детей, крича и улюлюкая не хуже банды разбойников, сбежала по лестнице и, облепив Тита, начала наперебой спрашивать, что удалось добыть за те монеты, которые они вчера заработали.

Коста, стоя чуть в сторонке, отвернулся к двери. Он ведь еще ничего не заработал, так что сегодня обойдется без ужина. Оставалось только надеяться, что его не выдаст предательское ржание невидимого коня, спрятавшегося внутри живота.

Мальчик отошел еще немного. Он оказался так близко к двери. Так близко… Может быть, он ошибся? Может, зря попросил Трану о помощи? Может быть, надо было вернуться обратно? Там его ждал их маленький, но уютный и чистый дом. Свежая постель. Молоко и печенье. А еще мама…

Если его объявили погибшим в пожаре, то, значит, матушка и герцог пытались дать ему возможность спрятаться от Рыцарей. Или они прятали Лидию, его матушку?

Но… но что, если он вернется, и тогда опять…

Коста смотрел на дверь, а видел лишь испуганные глаза матери, смотрящей на него как на какое-то чудовище. Монстра, вынырнувшего из глубины историй, в которые порой даже мало кто по-настоящему верил.

– Эй, Коста.

Мальчик обернулся.

Старик Тит и остальные, раскладывая странно выглядящую пищу по деревянным мискам, замерли. Сам же Тит, поднявшись на свои железные ноги, подошел к Косте и, зависнув над тем, заглянул глубоко в глаза.

Только теперь мальчик понял, что все это время он плакал. Как тогда, у Траны. Навзрыд. И лицо было мокрым вовсе не из-за дождя, а из-за слез.

Наверное, Тит его сейчас выгонит взашей, а остальные засмеются в голос. Да… все именно так и буд…

Его обняли. Не как Трана, а просто взяли за плечи и ненадолго прижали к себе.

– Спрячь, – тихонько прошептал Тит. – Спрячь ото всех. И, самое главное, от себя и от окружающего мира. Никому их больше никогда не показывай, Коста.

Мальчик шмыгал носом и пытался унять поток предательской влаги.

– Помнишь паб? Помнишь, как танцевал с Траной? – звучал голос Тита.

Кто-то, наверное Гадар, поперхнулся.

– Танцевал с Траной⁈ Вот везучий засран…

– Заткнись, каланча, – резко оборвал его Аран.

Коста же утирал лицо складками штанины Тита.

– Тебе было весело, – продолжал старик, спокойно поглаживая Косту по волосам. – Ты улыбался и смеялся. И мир вокруг тебе отвечал. Он сиял, играл с тобой, и не было ни боли, ни слез. А когда ты плачешь, когда грустишь, то и мир отвечает тем же. Он делает тебе только больнее и хуже. Это как зеркало, Коста. Что ему покажешь, то оно и отразит. Поэтому спрячь слезы, Коста! Спрячь и достань улыбку! Посмотри вокруг!

Старик Тит резко отшатнулся назад. Он раскинул руки в стороны и, выстукивая пятками железных ног не хуже моряков в пабе, закружился вокруг.

– Улыбнись, Коста! Смотри, как здесь красиво! – старик буквально засветился самой чистой и искренней улыбкой, которую только видел Коста. – Это же настоящий театр! Как здесь, так и там, за дверью! Так что улыбнись, засмейся, потому что только так ты спрячешься от всего того, что видел по дороге сюда!

Коста вытер щеки и попытался улыбнуться.

– Давай, новенький! – подбодрил его Аран. – Ты сможешь!

– Ага, – кивнул надутый Гадар, потиравший явно ушибленное плечо. – Мы ведь справляемся.

К нему подошла Роза и протянула миску, полную чего-то сушеного, отдаленно напоминавшего свиные жилы или обрезки и, кажется, немного мирианского риса.

– Ты теперь с нами, Коста, – тихонько произнесла Роза, – так что улыбнись. Все самое страшное позади.

Разумеется, она была неправа, и позади осталось лишь начало его, Косты, нежданного приключения. А впереди ждала неизвестность. Но хотя бы мальчик теперь понял, что зря боялся старика Тита. Тот был хорошим человеком. Пусть и с железными ногами, но живым сердцем.

Мальчик улыбнулся и забрал плошку.

– Спасибо, – поблагодарил он.

На мгновение Коста даже забыл, почему именно оказался здесь, рядом со странным, теплым стариком и радушными детьми-сиротами. Забыл о том, что является Темным Спиритуалистом, которого должны казнить неподкупные Рыцари Ордена.

Он просто жевал сухие обрезки и улыбался. Сквозь слезы. Но улыбался.

Почти девять лет спустя

Глава 4

Монетка или девять лет спустя

Уголек скользил по накинутой на спинку стула мятой, с красноречивыми заломами, белой простыне. Штрих за штрихом, движение за движением, он оставлял за собой толстые линии, складывающиеся в тонкий силуэт. Изгибы талии, сверкавшей на солнце капельками еще не высохшего пота; белесые, округлые формы, покрывшиеся мурашками под ласками ветра последних дней уходящего лета; пышные алые губы, нехотя делящиеся с миром прерывистым дыханием, и волосы. Боже, что за волосы были у этой юной госпожи.

Лишь недавно встретив свою семнадцатую весну, она была отдана замуж за престарелого, склочного владельца аптеки на углу Конюшенной и Рыночной улиц. Рожденная третьей дочерью в семье не самого богатого сапожника, Анель с самой первой ночи, когда природа из девочки сделала её девушкой, привлекала взгляды прохожих своими… чертами. Вот родители, стоило той достичь брачного возраста, и поспешили поправить свое финансовое положение.

Все это Коста знал уже почти… юноша посмотрел на тень фонарного столба, притаившегося за окном. Рассветало. Так что историю Анель он знал примерно семь часов – аккурат с прошлого заката, когда столкнулся с ней, совершенно неслучайно, на входе в Малый Рынок.

– Может, Александр, вернемся к нашему такому приятному разговору? Мне до дрожи нравится, как ты пользуешься языком, – прошептала Анель, чуть прикрывая глаза густыми ресницами и проводя пальцами там, где не должна была проводить пальцами госпожа.

Но Анель стала дворянкой и госпожой лишь благодаря браку, так что Коста (сегодня, а вернее даже – с ночи, он, правда, был известен как Александр, пусть и в отдельно взятой спальне), доведя очередной штрих до логического завершения, уже поднялся со стула, где отдыхал последние четверть часа.

Внезапно внизу зазвенел колокольчик дворецкого, и в глазах Анель отобразился едва ли не животный ужас.

– Скорее! – шепотом закричала белокурая девушка.

Вскакивая с небольшого диванчика, едва не роняя декоративные вазоны с яркими цветами, она подлетела к своей постели. Путаясь в шелковом балдахине, она собирала разбросанные вещи Косты и попутно пыталась надеть собственное ночное белье.

– Да помоги же мне ты, охламон!

Коста же, наблюдая за весьма интересными видами наклонившейся госпожи, ловил последние мгновения, чтобы закончить портрет. В конечном счете он пришел сюда именно ради этого… ну, почти.

Когда финальный штрих, призванный закончить обворожительное кукольное лицо, уже почти нашел свое место на испачканной простыне, ему в грудь прилетели старые, видавшие виды сапоги. С подошвой из трех разных срезов кожи, с каблуком из лодочной пробки и голенищем, заштопанным капроновыми нитками.

– Эй! – возмутился Коста, едва уворачиваясь, чтобы не получить прилетевшими следом матросскими штанами по лицу. Пахнущие морской солью, книжной пылью и дешевым алкоголем, они представляли собой забавное лоскутное полотно из заплаток.

– Он же убьет меня! – шипела Анель, прыгая на одной ноге, стараясь влезть в бриджи с рюшами. – Сперва меня, а потом тебя! Или наоборот!

В качестве жирной точки своей пламенной речи прямо на голову, укрывая растрепанные черные волосы Косты, легла его собственная льняная рубаха и старенький парчовый жилет, который он выиграл в кости еще в начале года у торговца с Республиканского Континента.

Коста вздохнул и отложил в сторону уголек. К тому моменту, как Анель накинула на плечи воздушную, полупрозрачную накидку, едва прикрывавшую её… черты, розовыми точками смотрящие даже не прямо перед собой, а слегка наверх, Коста уже надел жилет.

Анель на мгновение застыла и с недовольством прошептала:

– Да как вы, мужчины, это делаете…

Коста не питал иллюзий. Он далеко не первый, кто ночью украл у старика-аптекаря тепло его юной жены. Да и к чему старику такое счастье, если он все равно давно уже не помнил, как именно пользоваться… впрочем, неважно.

Запрыгнув на подоконник, Коста присел на корточки и провел пальцами по скуле Анель.

– Давай уже! Проваливай, – шипела девушка.

– Тебе кто-нибудь говорил, дорогая Анель, что у тебя потрясающе красивый кончик носа?

Пышногрудая красавица вновь хлопнула ресницами.

– Ты, идиот, и говорил, – произнесла она. – Еще вчера вечером. Поверить не могу, что твой комплимент по поводу моего носа открыл дверь моей же спальни. А теперь уходи!

– Только за поцелуй, – подмигнул Коста.

– Он уже поднимется!

– Анель, пока старик преодолеет ступеньки, я успею показать тебе еще кое-что, что я умею.

Щеки Анель окрасил совсем не стеснительный румянец, и она подалась вперед. Она задышала чуть чаще, а капельки пота засверкали даже ярче, чем прежде.

– И что же ты пок… – девушка, собираясь закончить вопрос, подалась вперед, но Коста только этого и ждал.

Как вор, коим он со всей ответственной гордостью и являлся, юноша наклонился вперед и сомкнул их губы в долгом, томном поцелуе. Он не отстранялся до тех пор, пока её тело не обмякло, а тонкие пальцы вновь не потянулись к его вьющимся локонам. Только в этот момент, слыша, как шаги хромого старика приближаются все ближе, Коста разомкнул губы и, подмигивая обескураженной девушке… прыгнул спиной вперед со второго этажа.

– Засранец… – донеслось сверху, а Коста уже, крутанувшись в воздухе, упал прямо на крышу проезжавшего по улице омнибуса.

Взбрыкнула четверка коней, охнули едущие внутри люди, а извозчик, приподнимаясь на козлах, закричал:

– Ах ты, мерзкий голодранец!

– И вам хорошего дня! – засмеялся Коста.

Перекатываясь по деревянной, горячей от солнечных ласк крыше, он свалился на землю и едва не потерял равновесие на подведшем его каблуке. Тот все норовил слететь с набойки. Давно уже требовалось поменять, но каждый наз на счету. До исполнения их с братьями и сестрами мечты оставалось сделать самый последний шажок.

А там – прощай, душный Кагиллур! И, может, если повезет, то в течение нескольких лет Косту перестанут мучить кошмары об Ордене Рыцарей…

– Я позову стражей! – все надрывался извозчик, размахивая нагайкой.

– Давай помогу, – предложил Коста и, сложив ладони рупором, закричал: – Стража! Стража! Конокрады угнали омнибус!

Извозчик, хмуря брови под местами просящим ремонта котелком, открыл было рот, но Коста, на ходу повязывая на волосы серую бандану и раскланиваясь переговаривающимся и указывающим на него пальцами пассажирам, уже скрылся среди хитросплетений узких переулков.