Текст книги "Твое любимое чудовище (СИ)"

Автор книги: Кира Сорока

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 23
Неправильно

Фил

– Поможешь мне так же, как Максиму? – оскаливается Ульяна. – Спасибо, не надо. Я справлюсь сама. И мой тебе совет: если ты сделал что-то с Максом, лучше иди с повинной в полицию. Я всё равно докопаюсь до сути. И всё это так не оставлю. Ты ответишь и за то, что его мучали с проверками. И за его пропажу.

И мне почти смешно от её праведной бурной гневной речи.

Было бы смешно, если бы не свербящая черепную коробку ревность и лютое желание вытрахать из этой девчонки все мысли о Литвинове.

Ревность… Ловлю себя на этом странном чувстве, пытаясь проанализировать, почему я решил, что это именно она.

Да нет, показалось.

Или… Блять!

Куда она пошла?

Ульяна уходит быстрым шагом, почти убегает.

Догоняю её в четыре широких шага, хватаю за талию, поднимаю. Она бьётся в моих руках, пытается пинуть.

Я пытаюсь отнести её обратно к дереву. Несколько минут назад нам там было очень хорошо обоим. Когда она вдруг решила нажать этот глупый «стоп»?

Сегодня не будет стопов. Моей выдержки просто не хватит. Сегодня у нас будет всё. Ей понравится…

– Да убери ты свои руки, – извивается в моей хватке Ульяна.

И мы почему-то валимся на траву, видимо я споткнулся.

Она приземляется локтями на мою грудь, и я хрипло выдыхаю остатки воздуха от этого удара. И башкой врезал в камень по ходу. На секунду прикрываю глаза, чувствуя, как начинает печь в районе затылка.

– Филипп… ты как? – шепчет надо мной Ульяна, пытаясь ощупать мою голову. – Ох, чёрт! У тебя кровь! Много крови, – звенит её голосок.

Он пропитан беспокойством. С чего бы?

Если я сдохну, она тоже выдохнет с облегчением.

Да, Уля, я знаю, что от моих поступков люди проливают слёзы. Но если бы мне было до этого дело…

– Филипп, вставай. Филипп, пожалуйста. Тебе нельзя закрывать глаза. Вдруг это сотрясение, а? – всё канючит и канючит, дёргая меня за руку. – У тебя там очень серьёзная рана.

– Не страшно, – бормочу, плавая где-то на периферии между сознанием и отключкой.

– Филипп, пошли в медпункт, – трясёт за плечи Ульяна. – Или я сейчас помощь позову.

Чувствую, что собирается покинуть меня. Не глядя протягиваю руку и умудряюсь схватить девушку за запястье. Дёргаю обратно к себе. Сжимаю за плечи, принуждаю лечь рядом.

– Побудь со мной, – утыкаюсь носом ей в висок.

Глубоко дышу, напитываясь ароматом её кожи. Зарываюсь носом в волосах. Меня качает будто бухого, то ли от нашей близости, то ли от пробитой головы.

Но это всё неважно сейчас. Важно то, что я задаю вопрос, который и мне кажется чертовски странным.

И даже жалким.

Но я об этом подумаю позже.

– Макс лучше, чем я? Он нравится тебе больше?

Я слышу, как она сглатывает, нервно ёрзая возле меня. Как вся сжимается в моих руках.

– Ну? Ответишь что-то? – начинаю терять терпение я.

– Не заставляй меня отвечать, – просит Ульяна, и её голос превращается в жалобный писк.

Понятно.

Значит, всё-таки Литвин. Значит, он моя проблема на ближайшее будущее.

Что она там болтала? Наш гений потерялся? Пропал?

Но это не моих рук дела. Пока что не моих.

– Филипп, твоя голова, – делает новую попытку меня уговорить. – Давай я за помощью схожу, и…

– Не надо, – перебиваю её. – Сейчас Игорю наберу и домой поедем.

– Но у меня ещё две пары, – протестует она.

Я так хочу домой. И с ней. И чтобы её руки обрабатывали мою рану.

– Ладно. Вали тогда, – отпускаю её и медленно сажусь.

– Филипп, там всё очень плохо, – причитает она, оказавшись за моей спиной.

Я ощупываю рану пальцами. Да херня вообще-то. Надо промыть, заклеить. Сам разберусь.

Молча встаю, набираю Игорю, прошу его прям сейчас приехать. И бреду через весь кампус, почти никого не встречая на пути. Сейчас пары, двор пуст.

Ульяна так и идёт рядом. Правда, слышу, как говорит своей подружке в трубку:

– Я рюкзак в столовой забыла. Ты не забрала? А, всё поняла. Спасибо… Нет, Жень, я потом объясню. Всё нормально.

Убирает телефон в карман и быстро убегает в сторону столовой.

Я варюсь в жгучем разочаровании в ожидании Игоря, поглядывая в том направлении, где она исчезла.

Вообще-то с парковки видно только часть столовки, да и то, лишь пара окон и глухая стена. Вход не видно, и я понятия не имею, нашла ли Ульяна свой рюкзак и пошла ли на пары.

Когда мерседес подъезжает, забираюсь назад и разваливаюсь полулёжа.

Башка тяжеленная.

– Всё хорошо, Филипп Всеволодович? – спрашивает с участием водитель.

– Со мной не бывает хорошо, – невесело усмехаюсь я. – Поехали.

Но он не трогается с места. Чего мы ждём-то?

Не успеваю быкануть и как-то возмутиться, как задняя дверь распахивается и в салоне появляется Ульяна. От неожиданности, что я тут валяюсь и занимаю почти всё кресло, она почти падает на меня. Её рюкзак валится на коврик, дверь захлопывается сама.

– Ой, прости, – выдыхает Уля и начинает суетиться, собираясь подняться.

Но я не даю. Обнимаю девушку за плечи, поднимаю перегородку, спроваживая нахер Игоря.

Вот теперь мы едем. И я чувствую массу всего неправильного от того, что держу эту девчонку в своих руках.

Сначала ревность, а теперь вот оглушающее чувство какого-то дичайшего восторга.

Это всё неправильно.

Но вместе с тем сейчас я не раздумывая убил бы, если кто-то попытался бы её отнять.

Глава 24
Уязвимый

Ульяна

Я не знаю, почему так безропотно следую за Филиппом, пока он ведёт меня прямиком в свою комнату.

Хорошо хоть нам не попадается навстречу тётя или её муж. Потому что я не знаю, как объяснила бы им вот это всё.

Ладно… Я просто обработаю ему рану, попробую заклеить пластырем или специальным клеем, а потом уйду.

Или попробую поговорить с ним по-человечески. Узнаю про Макса…

– Посиди-ка пока, – вталкивает меня Филипп в свои мрачные хоромы.

А сам тут же уходит, закрыв дверь.

Я осматриваюсь и невольно принюхиваюсь.

Тут пахнет сигаретами и парфюмом. На столе стеклянный стакан с окурками, ноутбук, колонки. Вообще-то много всякой техники, типа игровой приставки, новомодных наушников, джойстиков…

Перевожу взгляд на встроенный шкаф, открываю дверцу.

Но это не шкаф, а гардеробная. Опасливо заглядываю внутрь.

Удивительно, но тут чисто. Все вещи разложены по полочкам или висят на плечиках. Обувь тоже в ровный рядок выставлена.

Хлопает дверь, и я резко отшатываюсь от дверного проёма.

Филипп хмуро на меня косится. В руках у него пластиковая коробка – аптечка.

– Так… Давай посмотрим, что там есть, – пытаюсь, чтобы мой голос звучал ровно.

Забираю аптечку, мечусь взглядом по пространству, не зная куда сесть.

Либо на кресло, либо на кровать. И я выбираю второе.

Сажусь на самый край, изучаю содержимое ящика.

Перекись есть, ватные диски, пластырь широкий. Клея нет, ну и ладно.

– Садись, – указываю на пол перед собой.

Филипп какое-то время просто стоит, разглядывая меня с нечитаемым выражением лица. Потом молча опускается на пол, спиной ко мне, и вытягивая ноги.

Я осторожно раздвигаю его волосы на затылке. Пальцы тут же становятся липкими от крови. Рана длинная, но неглубокая. Камень рассёк кожу, но череп цел – и на том спасибо.

– Будет щипать, – предупреждаю, смачивая ватный диск перекисью.

– Мне плевать, – бросает он.

Прижимаю диск к ране. Перекись шипит, пенится. Филипп даже не дёргается. Сидит как каменная глыба.

Меняю диск. Потом ещё один. Кровь никак не хочет останавливаться, пропитывает вату мгновенно.

– Тебе бы швы наложить, – бормочу, прикусив губу.

– Обойдусь.

– Филипп, это серьёзно.

– Я сказал – обойдусь.

Ладно. Спорить с ним не буду.

Прижимаю чистый диск к ране и держу, пережидая, пока кровь хоть немного уймётся. Потом убираю. Края уже не сочатся, только поблёскивают влажно. Пусть подышит. Заклеивать такое нельзя – только хуже будет.

– Пока не заклеиваю… Пусть подсохнет. Потом посмотрим.

Он не отвечает. Не встаёт. Сидит так же, спиной ко мне.

Я собираю все окровавленные диски, потом вытираю пальцы чистой ватой. И вот сейчас бы встать и уйти. Сказать «выздоравливай» и закрыть за собой дверь.

Но я не двигаюсь.

Потому что его затылок прямо передо мной, и белые волосы вокруг раны слиплись от крови, и от него пахнет сигаретами и чем-то тёплым, и мне хочется провести ладонью по его макушке. Просто провести. Не знаю, зачем.

– Спасибо, – говорит Филипп.

Тихо. Почти неслышно. Как будто это слово царапает ему горло.

За всё время, что я здесь живу, он ни разу не говорил мне «спасибо». Ни разу не говорил ничего, в чём было бы хоть немного человеческого тепла.

– Не за что, – отвечаю, и голос всё-таки предательски дрожит.

– Я не трогал твоего Литвинова, – произносит Филипп всё так же, не оборачиваясь. – Мне нахер не сдался этот задрот.

– Тогда почему он пропал?

– Откуда мне знать? Почему ты вообще решила, что это я?

– Потому что всё плохое в этой академии так или иначе связано с тобой.

Он невесело хмыкает.

– Ладно. Справедливо.

Я кручу в пальцах крышку от перекиси, не зная, что делать дальше. Уйти? Остаться? Спросить про Эвелину? Нет, господи…

Про Эвелину я точно ничего не хочу знать.

– Ладно… – начинаю шевелиться, пытаюсь встать.

Молчание как-то затянулось.

Но Филипп не даёт мне подняться. Спиной прижимается к моим ногам и медленно опускает голову на мои колени. Край белой юбки пачкается кровью, но мне почему-то плевать.

Филипп поднимает взгляд, разглядывая меня вверх тормашками. На его лице вообще нет никаких эмоций, которые сказали бы мне, что он намерен делать.

Внезапно он очень тихо, едва шевеля губами, произносит:

– Дотронься до меня.

Боже… Что?

Я не должна играть в его игры.

Надо встать и уйти! Это лучшее, что я могу сейчас сделать. Но я остаюсь сидеть на месте, правда, не решаясь его потрогать.

А Филипп давит своим взглядом и вновь повторяет:

– Дотронься, Ульяна.

Робко касаюсь его подбородка, и Филипп морщится, словно ему больно. Веду пальцами по скуле, останавливаюсь на татуировке. Обвожу крест по контуру.

Филипп закрывает глаза, и так намного легче. Осмелев, веду пальцем к его губам, провожу по нижней, по верхней. Он невесомо целует подушечку пальца, потом прикусывает и открывает глаза.

Воздух в комнате будто накаляется.

Он такой красивый парень… И сейчас кажется мне уязвимым. И совершенно нормальным в этой уязвимости.

Не психом.

Не чудовищем.

Просто мальчиком, который нуждается в любви.

Или нуждался раньше, но не получил. И теперь всё вот так. Он болен.

– Уля, – выдыхает Филипп, обдавая жаром мои пальцы. – Тебе… правда лучше уехать. Ты тут лишняя.

Свет в комнате словно меркнет. Сердце пропускает удар.

Отталкиваю его, на дрожащих ногах поднимаюсь и вылетаю из комнаты.

Глава 25
Страшнее, потому что интимнее

Фил

Её страница прогружается. Кристина.

Последний раз в сети – 395 дней назад.

На аватарке счастливое лицо, словно и не было того, что она пережила, находясь в этом доме.

Находясь рядом со мной.

Вожу пальцем по экрану. Дотрагиваюсь до щеки, до губ, до косы.

То, что произошло с Кристиной, стало последней точкой невозврата. Моим полным обращением из человека в чудовище, которое больше ничего не хочет чувствовать. Отказывается чувствовать!

Она просто стала жертвой отца. А я ничего не сделал…

Вырубаю комп, и в комнате становится темно.

Забираюсь на подоконник, курю в открытое окно.

Ульяна убежала несколько часов назад, но, кажется, прошли годы.

На часах полночь.

Во дворе дома загорается фонарь, настроенный на датчик движения. Смотрю вниз и вижу, как Нинель тенью возвращается в дом из гаража.

Она иногда трахается с Игорем. В отместку ли отцу, который ни одной юбки не пропускает, или просто запала на нашего водителя – не знаю. Да и похуй как-то…

Фонарь гаснет, вновь становится темно.

У меня в душе тоже тьма от того, что Уля меня покинет.

Пусть покинет.

Пусть Марк поможет ей с другим универом. На другом конце страны.

Но вопреки собственной логике я ловлю себя на том, что стремительно спускаюсь по лестнице и оказываюсь возле её двери.

Не вламываюсь, нет.

Стучу.

Уля открывает почти сразу. Растрёпанная, с распущенными волосами, но не сонная.

Взволнованно и немного испуганно на меня косится, не решаясь отойти в сторону и впустить.

– Посмотришь?.. – прохрипев, указываю на свою голову. – Рану…

Ульяна прикусывает нижнюю губу, и её взгляд говорит мне «нет».

Она может отказаться, и будет права в этом выборе. Зачем помогать такому, как я? Зачем тратить на меня своё время?

– Да, – выдыхает вдруг Ульяна и отпускает дверь.

Та открывается шире, и я вхожу.

Девушка включает настольную лампу, и комната заливается тёплым жёлтым светом.

– Садись, – говорит Уля, указывая на кровать.

Сажусь. Она встаёт позади, упираясь коленом в матрас… Осторожно раздвигает волосы на затылке… Её тёплые пальцы хоть и невесомо скользят по коже, но я чувствую каждое прикосновение так, будто она водит оголённым проводом.

– Подсохло, – бормочет Уля. – Но выглядит всё равно плохо. Тебе реально нужен врач, Филипп.

– Не нужен.

– Ты как заевшая пластинка, – слегка раздражается она. – Неужели так сложно просто посетить врача? Зачем ты тогда вообще пришёл? Тебе же плевать на свою рану…

– Ты права, – перебиваю её. – Мне похуй на рану.

Слышу, как она сглатывает.

– Тогда зачем пришёл? – спрашивает чуть слышно.

Разворачиваюсь к ней. Она стоит совсем близко, в растянутой футболке, доходящей до середины её бёдер. Волосы на одну сторону, глаза блестят в свете лампы.

– Зачем ты здесь? – переспрашивает Уля, пытаясь отстраниться.

Не отвечаю. Вместо этого тяну за край футболки, вынуждая быть ближе.

Обхватываю её за бёдра, прижимаюсь лицом к животу. Веду губами по футболке, рвано втягивая аромат её тела и одежды через нос.

Но футболка определённо мешает – задираю её. Моя щека касается голой кожи, и Уля вздрагивает, но не отталкивает. Её рука ложится мне на макушку, пальцы осторожно зарываются глубже, перебирают волосы, обходят рану.

Я закрываю глаза.

И вот это ощущение – её живот под моей щекой, её пальцы в моих волосах, её сбивчивое дыхание – оно страшнее любого секса. Страшнее, потому что интимнее. Потому что я так ни с кем не сидел. Никогда.

Поднимаю голову. Уля опускает взгляд на меня. Её губы приоткрыты, нижняя подрагивает.

– Скажи мне уйти, – прошу я. – Скажи «уходи, Филипп», и я уйду.

Она молчит.

А потом качает головой.

Я поднимаюсь. Она запрокидывает голову, чтобы не терять мой взгляд. Между нами сантиметры. Чувствую её дыхание на своих губах.

И впервые в жизни целую так, будто прошу. Не беру, не вламываюсь, не тараню. Касаюсь её губ своими, замираю, жду. Даю ей выбор.

Её руки обвивают мою шею, и Уля целует в ответ. Мягко, неуверенно, по-своему. И у меня внутри что-то обрушивается, только не в пропасть, а наоборот. Как будто дно наконец выбили, и вместо тьмы там оказался свет.

Футболка летит на пол.

Мы заваливаемся на кровать.

Прижимаюсь к ней всем телом, её ноги обхватывают меня, пальцы впиваются мне в спину, и Ульяна выгибается, подаваясь навстречу.

– Уля, – выдыхаю ей в шею.

И в этом имени – всё, что я не умею сказать словами.

Стягиваю с неё бельё одним движением, чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения моих пальцев к внутренней стороне бедра.

Уля тянется к моей футболке, и я помогаю, стаскивая её через голову. Её ладони ложатся мне на грудь, скользят вниз по рёбрам, по животу. Пальцы замирают на ремне.

– Давай, – хриплю, накрывая её руку своей.

Вместе расстёгиваем. Вместе стягиваем. И когда между нами не остаётся ничего, вообще ничего – ни ткани, ни воздуха, ни расстояния – я на секунду замираю.

Потому что она подо мной. Голая, тёплая, с бешено колотящимся сердцем, которое я чувствую своей грудной клеткой. И её глаза – огромные, тёмные, испуганные и одновременно голодные.

Уля приподнимает бёдра и прижимается ко мне. Так плотно, так откровенно, что у меня темнеет перед глазами.

Ловлю её губы своими и сжираю громкий стон удовольствия, когда импульсивно вдавливаюсь в её тесноту.

Чувствую, как она сжимается, впускает, как ногти впиваются мне в лопатки. Она разрывает поцелуй, со стоном запрокидывает голову, и я целую её в открытое горло.

Меня срывает в какой-то полный животный неадекват.

Ускоряюсь. Вколачиваюсь глубже, жёстче, хватаю её за бедро, задираю ногу выше. Кровать бьётся о стену мерными толчками, и этот звук мешается с нашим рваным дыханием и её стонами, которые она уже не пытается сдержать.

Уля цепляется за моё плечо, за шею, тянет к себе, целует жадно, мокро, кусает за нижнюю губу. Я рычу ей в рот, перехватываю оба запястья одной рукой, вдавливаю в подушку над головой. Она выгибается подо мной дугой, и от этого я вхожу ещё глубже, и она вскрикивает так, что у меня гудит в ушах.

– Фил… – сипит Уля, извиваясь в моей хватке.

– Тише, – говорю, хотя сам уже не контролирую ни темп, ни силу.

Отпускаю её руки, подхватываю под поясницу, приподнимаю, меняя угол. Каждый толчок вырывает из неё новый звук – то стон, то всхлип, то моё имя, разорванное на слоги.

Чувствую, как она сжимается вокруг меня. Тесно, горячо, пульсирующе. Её тело натягивается как струна, и я вижу момент, когда её накрывает – глаза закатываются, рот распахивается в беззвучном крике, пальцы впиваются мне в загривок наверняка до крови.

И я срываюсь следом. Вколачиваюсь в последний раз, глубоко, до упора, утыкаюсь лицом ей в шею и глухо рычу сквозь зубы, чувствуя, как выворачивает наизнанку.

Несколько секунд мы просто лежим: мокрые, сплетённые так, что не разобрать, где чьё тело. Её сердце колотится о мои рёбра. Или это моё. Уже не различаю.

Скатываюсь набок, но не отпускаю. Утягиваю её на себя, прижимаю спиной к груди, обхватываю поперёк живота. Зарываюсь носом ей в мокрый затылок.

И не говорю ни слова.

Потому что слова сейчас всё испортят.

Глава 26
Осознание

Уля

Я сплю и не сплю.

Держу глаза закрытыми, свернувшись калачиком, и уговариваю себя остаться ещё немного там – на границе сна и яви.

Потому что когда наступит явь, когда открою глаза, мир заиграет совсем не радужными красками.

Придёт осознание: я в постели одна.

А ещё мой первый раз был с чудовищем, которое и не заметило моей боли. Не слышало моих криков. Не почувствовало то, как забирает мою невинность себе, как трофей.

И это чудовище не предохранялось.

И я знаю, что сама дура. Что позволила. Не остановила. Хотела. Отдалась. И даже получила несравнимое ни с чем удовольствие, когда боль отпустила. Когда на смену ей пришла нужда, голод, отчаянное желание остаться в моменте этого горячего хаоса.

Но вот реальный мир просыпается вместе с моим телом и разумом. В этом уродливом мире я одна.

Между ног липко от засохшей крови и чего-то ещё. Ясно чего…

После душа меня всё же выворачивает наизнанку. От нервов, жалости к себе, обвинений в собственной похотливости.

Я виновата сама!

Полностью!

Одеваюсь, заплетаю косу. В зеркало не смотрю. Не хочу видеть своего отражения.

Давно, словно в прошлой жизни, у меня был парень. Мы просто встречались. Иногда целовались. Но он никогда не переходил черту, потому что я просила его об этом. Причина расставания банальна. Он мне изменил. Но ведь нельзя же изменить человеку, с которым никогда не было секса. Так он сказал в своё оправдание. И это, надо сказать, раздавило меня.

Больше я ни с кем не встречалась. Хорошо училась, закончила школу с отличием и серебряной медалью.

Я гордилась собой.

Несмотря на то, что больше никто не гордился.

И вот во что я превратилась сейчас. Потаскушка чудовища Филиппа Сабурова. Который трахнул и ушёл.

Сегодня я даже завтракаю в столовой, глядя на свою тётю. Она свежа и бодра. Ни намёка на явную проблему с алкоголем.

– Ну как дела в академии? – спрашивает будничным тоном.

– Неплохо, – отзываюсь бесцветно.

А что ещё сказать?

– Ты довольна моим выбором факультета?

– Вполне, – снова вру я.

Очевидно, ей плевать, довольна я или нет.

Доедаю, тщательно пережёвывая.

Беру рюкзак, выхожу на улицу.

Игорь уже дожидается в машине. Я сажусь, приветствую его. И мы сразу едем…

Бросаю взгляд в окно. На входную дверь, на тёмные окна третьего этажа.

– А Филипп? – срывается с губ.

– Он уже уехал, – отвечает Игорь коротко.

Вот так. Не просто покинул постель. Он дистанцировался полностью.

Меня штормит так, что хочется попросить остановить машину, открыть дверь и вывернуть из себя весь чёртов завтрак на обочину.

Терплю тошноту, сжимая губы.

Всё, Уля. Всё!

Ты это переживёшь. Ну подумаешь, секс с чудовищем…

В академии пересекаемся с Женей. Она, слава богу, не замечает мой подавленный вид и радостно щебечет про Максима.

– Представляешь, нашёлся! Сволочь такая! К друзьям в Ривьеру ездил. Решил развеяться, видите ли. Бухал, короче. Наш айтишник и ботан тоже человек, представляешь?

Значит, Филипп и правда не имеет отношения к исчезновению Макса. А я его обвиняла…

Лекции высиживаю с большим трудом. В столовую не иду, прячась у дерева с лентами. Сижу на земле, прижавшись спиной к стволу. Гуглю какую-то хрень.

«Можно ли забеременеть с одного раза?» «Как избежать беременности после…»

Слёзы душат, но я их держу.

Филипп не попадался мне на глаза. Его, походу, вообще в академии нет. И я не уверена, что видела сегодня Элю.

Они сто процентов вместе.

Трахаются или угорают надо мной.

На маркетинг иду как на казнь. Ноги ватные, в голове каша, а перед глазами всё ещё стоят картинки прошлой ночи. Мои руки на его ремне, ширинке… Его пальце между моих ног. Его напористый рывок в мою плоть. И мой сдавленный вопль, утонувший на его губах.

Аудитория почти полная. Сажусь на последний ряд, у стены, надеясь, что никто не обратит на меня внимания.

Но не тут-то было.

– Не занято?

Тина Голубева плюхается рядом, не дожидаясь ответа. Длинные наращённые ногти, идеальный макияж, запах приторных духов…

Оглядываюсь, страшась увидеть и остальных – Маркалову и Бойко.

– Как тебе вообще у нас? – начинает она, листая что-то в телефоне. – Освоилась?

– Вполне.

– Да ладно тебе, расслабься. Я без наезда, – Тина откладывает телефон и поворачивается ко мне всем корпусом. – Давай поговорим про твоё посвящение.

– Нет, – обрываю сухо.

– Если бы не Филипп, оно бы не прошло для тебя так лайтово, – она видимо не слышала моё «нет». – Ты в курсе, да? Что он за тебя впрягся?

Молчу. Сжимаю ручку в пальцах.

– Вы вместе или как? – Тина наклоняется ближе, понижая голос. – Пипл желает знать.

– Какой пипл? – спрашиваю устало.

– Думаешь, у Фила мало фанаток? – она откидывается на спинку стула, скрестив руки. – Поверь, очень многие мечтают оказаться под ним. Почувствовать его животную страсть.

Меня передёргивает. Именно это слово – «животную» – бьёт точно в цель. Потому что вчера я чувствовала именно это. И сейчас не могу понять, было ли это страстью или просто жестокостью.

– И ты? – вырывается у меня.

– И я, – не отрицает Тина, пожав плечом. – Только он никого к себе не подпускает. Вообще никого.

Тут она ошибается, и мне хочется горько усмехнуться.

Он спит с Эвелиной. Когда вздумается и где захочет.

– … и тут ты приезжаешь, и он вдруг начинает вести себя как ненормальный, – продолжает щебетать Тина. – Всем интересно. Вы реально что ли вместе?

– Мне нечего тебе сказать.

– Ой, да ладно. Я не враг. Просто любопытно.

Преподаватель входит в аудиторию, и Тина замолкает, но продолжает бросать на меня короткие изучающие взгляды всю лекцию.

Я сижу, уставившись в тетрадь, и не записываю ни слова.

Лекция заканчивается, и я вылетаю из аудитории первой. Почти бегу по коридору, лавируя между студентами.

И замираю.

Филипп стоит у окна в конце коридора. Одно плечо прижато к стене, в руке незажжённая сигарета, которую он крутит между пальцев. Значит, он всё-таки в академии. Значит, никакой Эвелины. Значит, я нафантазировала.

Он поднимает взгляд.

Наши глаза встречаются через толпу, через двадцать метров коридорного шума, смеха и чужих разговоров.

И всё замолкает.

Не буквально, конечно. Но для меня – замолкает. Остаётся только его взгляд – тяжёлый, тёмный, нечитаемый. Ни улыбки, ни кивка, ни жеста. Просто смотрит.

А я просто смотрю в ответ.

Кто-то проходит прямо передо мной, разрывая зрительный контакт. Я моргаю, сглатываю, отворачиваюсь первой.

И ухожу.

На негнущихся ногах, с горящими щеками, с сердцем, которое колотится так, словно я пробежала марафон.

Не оборачиваюсь. Хотя всей спиной чувствую его взгляд.

Весь оставшийся день держусь от него на расстоянии. Это несложно – он тоже не подходит.

На парковке перед отъездом домой снова сталкиваемся взглядами. Он садится в машину Ларина, я – к Игорю. Разные двери, разные миры.

Дома закрываюсь в комнате и реву.

Тихо, в подушку, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал.

Осознание произошедшего практически ломает мне кости и выкручивает внутренности.

Я реву от того, что хочу его ненавидеть и не могу. От того, что между ног до сих пор ноет, а я всё равно хочу, чтобы он пришёл.

Чтобы снова постучал в мою дверь.

Чтобы снова соврал про рану.

Я жалкая! Ненавижу…