Текст книги "Твое любимое чудовище (СИ)"

Автор книги: Кира Сорока

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Кира Сорока
Твоё любимое чудовище

Пролог

Она зажмуривается и прижимает ладони к лицу. Я вижу, как дрожат её пальцы, как плечи ходят ходуном.

Я знаю, как выглядит паническая атака – видел чужие, наблюдал, запоминал. Она на грани. Ещё немного – и перестанет соображать, начнёт задыхаться по-настоящему, и тогда либо я открываю дверь, либо она теряет сознание. Ни то, ни другое меня не устраивает. Мне не нужна сломанная девочка на полу. Мне нужна та, которая огрызается.

– Я помогу тебе справиться со страхом, – говорю тихо, успокаивающим голосом. – Хочешь?

Она отрывает ладони от лица и смотрит на меня с лютой ненавистью.

– Хочу… – хрипло выдыхает. – Я хочу, чтобы ты открыл чёртову дверь. Просто открой её. Или дай мне чёртовы ножницы, и я отрежу косу.

Цокаю языком.

– Нет, это не борьба. Это капитуляция. Ты меня разочаровываешь.

– Ой, прости, я не хотела, – цедит она.

Её бросает из страха в ненависть, из ненависти – в глупое смирение.

– Переключись на ненависть, – даю ей совет. – Ненавидь меня. Сильно. Чертовски сильно. Пусть эта ненависть тебя поглотит. Всю без остатка.

– Да куда уж больше-то? Куда больше⁈ – выкрикивает, толкая меня в грудь.

Но это было слабо. Неинтересно.

Вжимаюсь в неё, обхватываю ладонями лицо. Коленом упираюсь между ног. Наши лица в жалком сантиметре друг от друга.

– Нет… нет, – её губы дрожат.

Снова страх, а мне нужна другая эмоция.

– Шшш… – успокаивающе глажу её лицо большими пальцами. Потом провожу по нижней губе. – Я знаю, ты меня ненавидишь.

Её рот открывается на очередном рваном вдохе, и я надавливаю на пухлую губу, оттягивая её вниз.

– Мне нравится, как ты ненавидишь. Как твои глаза горят. Как ты кусаешь губы, чтобы не застонать… Прошу, ненавидь меня громче…

Едва касаюсь её губ своими. Мой палец всё ещё между ними, открывает ей рот. Ульяна резко дёргается, в глазах вспыхивает пламя. Она с силой толкает меня и тут же делает шаг вперёд.

Теперь её ненависть реальна. И она сильнее любого страха. Пока Ульяна меня ненавидит – она дышит, она здесь, она не падает.

Я это знал. Знал, что сработает. Но…

– Ты – чудовище! – говорит она с яростью. – Самое настоящее чудовище. И я тебя не боюсь, понял?

Усмехаюсь.

Мы застываем надолго, глаза в глаза. Жру её эмоции. Которые желал и не желал.

– Ты выйдешь отсюда, – говорю наконец.

Она яростно раздувает ноздри, ожидая подвоха. Он есть, конечно…

– Когда поцелуешь меня. Сама.

Глава 1
Псих

Пригород Ривьера-сити, вблизи академии Листермана.

Уля

Такси останавливается у кованых ворот, и я какое-то время просто сижу, разглядывая то, что теперь должно стать моим домом.

Особняк. Настоящий особняк с колоннами, огромными окнами и подъездной дорогой, вдоль которой выстроились фонари.

Мама говорила – тётя Нинель хорошо устроилась. Но она не уточняла, что это «хорошо» выглядит как декорация к фильму о жизни людей, которые никогда не проверяют цены в магазине. Да и в магазин такие люди не ходят, чего уж там.

– Приехали, – таксист смотрит на меня в зеркало заднего вида, и в его взгляде читается плохо скрытое нетерпение.

Ему явно хочется поскорее вернуться обратно в нормальный мир, где дома не похожи на музеи.

Расплачиваюсь, вытаскиваю чемодан из багажника, забрасываю на плечо рюкзак – старый, потёртый, с дурацким брелоком в виде кота. Единственная вещь, которую я не готова оставить в прошлой жизни.

Ворота открываются сами, похоже, кто-то видит меня через камеру. Конечно, и камеры, и охрана – всё как положено у людей с такими домами.

Тётя Нинель ждёт на крыльце. Я не видела её лет семь, может, и больше. Она изменилась: дорогое платье, укладка, осанка. Но глаза те же – мамины. Только взгляд холоднее. Намного холоднее.

– Здравствуй, Ульяна.

Она не обнимает меня, просто кивает и отступает в сторону, пропуская в дом.

– Как добралась?

– Здравствуйте. Нормально, – отвечаю я, хотя дорога была ужасной.

Пять часов в душном автобусе до города, потом такси до пригорода Ривьера-сити. Мама не поехала провожать – у неё нашлись дела поважнее. У неё всегда находятся дела поважнее, когда речь идёт обо мне. Но тётке это знать необязательно.

Внутри особняк кажется ещё больше, чем снаружи. Высокие потолки, мраморный пол, широкая лестница, ведущая куда-то в недосягаемую высь. Пахнет цветами – свежие букеты стоят в огромных вазах – и чем-то ещё. Деньгами, наверное. Видимо, именно так пахнут деньги, когда их очень много.

– Ужин через полчаса, – тётя идёт по холлу, цокая каблуками по мрамору. – Познакомишься с моим мужем.

Я тащусь следом, волоча чемодан по безупречному полу. Колёсики грохочут неприлично громко, и мне хочется провалиться сквозь землю.

– Филипп, – тётя на секунду притормаживает на лестнице, словно подбирая слова, – скорее всего, тоже спустится.

Филипп – её пасынок. Мама о нём немного рассказывала – сын тётиного мужа от первого брака, мой ровесник, учится в элитной академии. Туда же запихнули и меня, потому что тётя «договорилась». Потому что мама решила, что так будет лучше.

Потому что мама решила избавиться от меня, а тётя оказалась единственной, кто согласился взять на себя эту ношу.

Подружка Светка поступила в Москве. Вера – в Питере. А меня сослали в эту глушь – в «Лист». Точнее, в академию Листермана.

Тётя распахивает передо мной одну из многочисленных дверей второго этажа.

– Обустраивайся, Уля.

Заглядываю в комнату и невольно вздрагиваю. Она больше моей старой раза в три. Кровать вообще можно использовать как посадочную площадку для вертолёта. А в шкафу наверняка поместится вся моя жизнь и ещё останется место.

Вкатываю чемодан. Тётя Нинель не заходит.

– Поболтаем чуть позже, – говорит она и уходит.

Подхожу к окну, попутно сбрасывая рюкзак на кровать. За окном вид, конечно, роскошный. Даже в свете сумерек. Или особенно в свете сумерек. Деревья, кустарники, фонарики, какие-то строения. Беседки? Оранжереи? Или как это называется?

Чемодан пока ставлю в угол. Сажусь на кровать, вытаскиваю телефон из рюкзака. Ни одного сообщения, ни одного звонка. Мама так и не написала ничего. Ни «Доехала?», ни «Как ты?» Ничего.

Впрочем, чего я и ожидала.

Перекидываю косу через плечо и рассеянно перебираю кончики волос. Дурацкая привычка – когда нервничаю, всегда так делаю. Коса длинная, почти до задницы, тёмно-русая. Мама вечно ворчала: отрежь, с ума сошла, столько возни. Но я не отрезала. Привыкла к ощущению этой тяжести. Подстричься – всё равно что голой остаться.

На ужин спускаюсь в том же, в чём приехала – джинсы, футболка, кеды. Уж не знаю, есть ли у них какой-то дресс-код для приёма пищи… Короче, сейчас это выясним.

Столовая размером с нашу с мамой квартиру. Длинный стол накрыт на четверых: хрусталь, фарфор, свечи. Но нас здесь только трое – тётя, мужчина, который уже сидит во главе стола, и я.

– Ульяна, это мой муж Всеволод Родионович Сабуров.

Тётя делает жест в сторону мужчины, и тот поднимается, чтобы пожать мне руку. Высокий, подтянутый, с сединой на висках. Лицо из тех, что называют «представительными» – правильные черты, уверенный взгляд. Мужчина улыбается мне, но улыбка эта не доходит до глаз. Они смотрят оценивающе, будто он решает, стою ли я потраченного времени.

– Рад наконец познакомиться, – его рукопожатие крепкое, деловое. – Нина много рассказывала о тебе.

Вряд ли. Тётя и мама почти не общаются, а значит, и рассказывать было особо нечего. Но я киваю и улыбаюсь в ответ, потому что так положено.

– Спасибо, что согласились меня принять.

– Семья есть семья, – он произносит это так, будто зачитывает слоган из рекламы. Красиво и пусто.

Садимся за стол, и тётя принимается разливать суп из фарфоровой супницы. Я смотрю на четвёртый стул, на нетронутый прибор напротив.

– А… – начинаю я.

Но тётя перебивает, перехватив мой взгляд.

– Филипп не спустится, – в её голосе что-то вроде извинения, смешанного с раздражением. – У него бывает.

Бывает… Что именно «бывает», я не понимаю.

Всеволод никак не комментирует. Он неторопливо ест, спрашивает меня про дорогу, про школу, про то, какие предметы мне нравились. Вежливые вопросы, на которые я даю вежливые ответы. А тётя молчит, лишь изредка вставляя слово.

Ужин тянется бесконечно, и я чувствую себя как на собеседовании, которое медленно, но верно проваливаю. Почему проваливаю? Не знаю… Но всё же точно проваливаю, потому что глава семейства быстро теряет ко мне интерес.

После ужина тётя провожает меня наверх. На втором этаже уже погасили свет, и теперь он освещён редкими бра на стенах. Моя комната в самом конце коридора.

– Завтрак в восемь, – говорит тётя, останавливаясь у моей двери. – После завтрака водитель отвезёт вас с Филиппом в академию. Форму я принесу тебе утром.

– Хорошо, – я касаюсь дверной ручки и оборачиваюсь к ней. – Спасибо… за всё.

– Не стоит, – она небрежно проводит ладонью по моему плечу. – Мы всё-таки родственники.

Киваю.

– Спокойной ночи.

– Спокойной, – она тоже коротко кивает и уходит, цокая каблуками по паркету.

Я смотрю ей вслед, пока она не скрывается за поворотом, и поворачиваюсь к двери. И в этот момент чувствую за спиной… что-то. То ли поток воздуха, то ли чьё-то дыхание. Так явно. Так ужасающе.

Табун мурашек проносится по позвоночнику…

Но самый настоящий ужас случается, когда чужие руки хватают меня за плечи. Я не успеваю вскрикнуть – меня разворачивают так резко, что перехватывает дыхание. Спиной впечатываюсь в дверь, и прямо передо мной возникает лицо. Чужое. Слишком близко.

Белые волосы, растрёпанные, короткие. Резкие скулы. Под левым глазом прямо на скуле – татуировка, маленький крест. А глаза – голубые, яркие, почти светящиеся в полумраке коридора.

Парень смотрит на меня в упор. Не моргая, не двигаясь. Просто смотрит. Его пальцы впиваются в мои плечи так, что наверняка останутся синяки.

Я не могу пошевелиться. Не могу вдохнуть. Тело будто парализовало, и я только смотрю в эти голубые глаза, пытаясь понять, что происходит, кто это, зачем он…

Он наклоняется ближе. Ещё ближе. Так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Так близко, словно собирается меня понюхать. И от этой мысли по спине пробегает волна ледяного ужаса.

Его взгляд скользит по моему лицу. Медленно. Внимательно. Он словно изучает меня – лоб, брови, нос, губы. Словно ищет что-то. Словно пытается узнать кого-то другого в моих чертах.

Кого он там хочет найти?

Наконец его глаза встречаются с моими, и я вижу в них злость – яркую, почти осязаемую. И ещё что-то, чему не могу найти названия. Что-то похожее на разочарование.

А потом он разжимает пальцы. Так же резко, как схватил. Разворачивается и уходит в темноту коридора. Не сказав ни единого слова. Просто исчезает, будто его и не было.

Я сползаю по двери на пол. Сердце колотится где-то в горле, руки трясутся, плечи горят там, где впивались его пальцы. Сижу и пытаюсь дышать, но воздух застревает в лёгких, не хочет ни входить, ни выходить.

Что это было? Кто это был? Филипп? Тот самый Филипп, который не спустился на ужин?

Кое-как поднимаюсь на ноги, вваливаюсь в комнату и запираю дверь на замок. Проверяю – точно закрыта? Дёргаю ручку. Закрыта. Проверяю ещё раз.

Первая ночь в новом доме – и я не сплю почти до рассвета. Лежу в огромной чужой кровати, вслушиваюсь в тишину, вздрагивая от каждого скрипа. Дом живёт своей жизнью: где-то хлопает дверь, где-то шумит вода, где-то скрипят половицы. А может, это просто моё воображение.

Он где-то в этом доме. Где-то совсем близко.

Голубые глаза преследуют меня, вижу их даже с закрытыми веками, а крест на его скуле почему-то кажется мне страшнее всего остального.

Утром просыпаюсь от стука в дверь и подскакиваю на кровати с бешено колотящимся сердцем. За окном светло. Утро. Я в безопасности.

Хотя какая тут, к чёрту, безопасность.

– Ульяна, – голос тёти из-за двери, – через сорок минут завтрак. Форма у порога.

Слышу её удаляющиеся шаги и заставляю себя встать. В зеркале отражается бледное лицо с тенями под глазами – прекрасное начало новой жизни, ничего не скажешь.

Открываю дверь и подбираю с пола аккуратную стопку одежды. Чёрная рубашка из ткани, которая явно стоит больше всего моего гардероба. Белая юбка типа плиссе. Белый жилет с эмблемой на груди: чёрный круг, а внутри него белый лист. То ли берёзовый, то ли кленовый – не разберёшь.

Одеваюсь, натягиваю белые носочки и кеды, заплетаю косу – туго, аккуратно, привычными движениями, которые немного успокаивают. Рюкзак с котом-брелоком выглядит нелепо на фоне этой формы, но мне плевать. Хоть что-то моё.

На завтрак спускаюсь без пяти восемь. В столовой только тётя – она сидит за столом с чашкой кофе и просматривает что-то в телефоне.

– Всеволод уехал рано, – поясняет она, не поднимая глаз. – У него дела.

Я сажусь на своё место и смотрю на пустой стул напротив. Тот самый.

– А Филипп?..

– Он не завтракает с нами, – тётя отвечает коротко, тоном, который ясно даёт понять: тема закрыта. – Водитель Игорь будет ждать вас у входа в девять. Не опаздывай.

Завтрак на вкус как картон. Не потому что еда плохая – она наверняка идеальная. А потому, что перед глазами до сих пор стоят те голубые глаза, крест на скуле, белые пальцы на моих плечах.

Кое-как запихиваю в себя несколько ложек йогурта и отодвигаю тарелку.

Без пяти девять выхожу к машине. Чёрный Mercedes с тонированными стёклами, водитель в костюме.

– Ульяна? – он открывает мне заднюю дверь. – Добрый день, меня зовут Игорь. Приятно познакомиться.

– Здравствуйте. Взаимно, – отвечаю я и забираюсь на заднее сиденье.

Машина пахнет кожей и чем-то новым, дорогим. Слишком просторная для одного человека. Я сижу, перебираю кончик косы и стараюсь не думать о том, что сейчас он появится и сядет рядом со мной.

Ровно в девять он выходит из дома и неторопливо идёт к машине, засунув руки в карманы белых брюк. Чёрная рубашка почти такая же, как моя. Безрукавку он не надел – видимо, плевать хотел на дресс-код. Очень светлые, почти белые волосы растрёпаны, будто он только что встал с кровати. Солнечный свет делает их серебристыми. На скуле всё тот же крест, и на руках я замечаю ещё татуировки – что-то тёмное выглядывает из-под закатанных рукавов.

Он открывает переднюю дверь и садится рядом с водителем. Не ко мне. Облегчённо выдыхаю и только сейчас понимаю, что задерживала дыхание.

– Доброе утро, Филипп Всеволодович, – говорит Игорь, заводя мотор.

Молчание в ответ.

Машина трогается, и я смотрю на его затылок – белые волосы, широкие плечи, чёрная ткань рубашки. Вчера ночью эти плечи были так близко. Эти руки держали меня.

Решаю, что хуже уже не будет.

– Я – Ульяна, – говорю в его спину, и голос звучит почти нормально, почти не дрожит. – Мы не успели познакомиться вчера.

Он поворачивает голову медленно, будто это стоит ему невероятных усилий, и смотрит на меня через плечо. Тот же взгляд, те же голубые глаза. Только теперь в них нет ни злости, ни разочарования. Только холод. Бесконечный арктический холод.

Он отворачивается, так и не сказав ни слова.

Игорь бросает на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида, и мне кажется, что в нём мелькает сочувствие, но он тут же отводит глаза.

– Понятно, – говорю я тихо, но достаточно громко, чтобы он точно услышал. – Значит, помолчим.

Остаток дороги проходит в тишине.

Когда за очередным поворотом появляется академия, я на мгновение забываю обо всём – о молчаливом психе на переднем сиденье, о вчерашней ночи, о белой юбке, которая переживёт от силы один день. Потому что это не школа. Это замок…

Старинные корпуса из серого камня, увитые плющом, башенки с узкими окнами, широкая лестница к главному входу с массивными дубовыми дверями. А рядом – современные здания из стекла и бетона. Два мира, сшитые вместе.

У входа – бронзовый бюст на постаменте. Мужчина с острыми чертами лица смотрит куда-то вдаль, а на табличке выгравировано: «Александр Листерман, основатель».

Машина останавливается, и Филипп выходит первым, не оглядываясь и не дожидаясь меня. Идёт к группе людей у входа. Два парня и девушка – они встречают его как своего. Рукопожатия, похлопывания по плечу, смех. Он что-то говорит им, и все четверо поворачиваются в мою сторону.

Девушка – высокая блондинка в идеально сидящей форме – улыбается так, как улыбаются, глядя на что-то жалкое и забавное. Я отвожу глаза первой.

– Удачи, – тихо говорит Игорь, и почему-то это звучит как соболезнование.

Выхожу из машины, поправляю рюкзак на плече и стою перед этой академией с её башнями и бюстами, с её студентами в чёрно-белой форме, которые наверняка знают друг друга с детства. А те, кто не с детства, уже сбились в стайки. Ведь прошла целая неделя с начала учебного года.

Короче… Только я могу быть новенькой среди новеньких.

Делаю глубокий вдох, потом – первый шаг…

Глава 2
Декорация

Фил

У входа Артём ржёт над чем-то в телефоне Романа, Эля висит на его локте.

Они – не друзья. Обстановка. Привычная.

– О, Сабуров почтил присутствием, – Артём поднимает глаза и пристально смотрит на меня.

Так смотрят на дикого зверя, пытаясь понять, сыт он или нет. Но я стабилен сегодня. Сегодня – да.

– Чё за тёлка в тачке? – Артём переводит взгляд на Mercedes.

Тоже оборачиваюсь на мгновение.

– Племянница Нинель. Так… декорация.

– Симпатичная? – Эля прищуривается, глядя в сторону машины, и фыркает. – Ничего такая декорация.

Рома тоже смотрит. На губах расплывается улыбка, и он бормочет что-то типа «какой ценный экземпляр». А Артём выдаёт:

– Так вы типа родственники?

Морщусь. Как он, блять, такие выводы сделал?

Эля припечатывает ему ладонью по грудной клетке.

– Ну какие родственники, малыш? – воркует сладко. – Ты не помнишь, кто такая Нинель? Ещё вчера пол мыла, а теперь… В общем, ещё одну обслугу сюда притащила. Соболезную, Фил.

Эля переводит на меня взгляд, прикусывает сочную губку – и пару секунд между нами искрит. Искрит по её инициативе, и уже давно. Тёмыч, конечно, не в курсе.

Дверь машины хлопает, и я оборачиваюсь. Она выходит – рюкзак на плече, коса до задницы. Идёт ко входу, не глядя по сторонам. Притормаживает, глазея на бюст Листермана.

Нос у него натёрт так, что поменял цвет. Дебильная традиция. Одна из многих.

– Это что за чудо? – Артём хмыкает. – Эй, потерялась? Приют для бездомных в другой стороне!

Она поворачивается и смотрит на Артёма так, будто он заговорил на незнакомом языке. И выдаёт ровным голосом:

– Странно, что ты ещё здесь. Там же тебя заждались.

Идёт дальше. Спокойно. Не ускоряясь.

Артём багровеет. Рома хмыкает.

– Кусачая.

– Сука, – Артём сплёвывает. – Я запомнил.

Эля щурится, провожая её взглядом. К ней подруливают Лера с Тиной – эти двое всегда рядом, как приклеенные. Эля отходит к ним, шепчет что-то. Обе смотрят вслед удаляющейся косе. Кивают, лыбятся.

Звонок прорезает пространство. Пока первый.

– Бля, Штейн… – Артём морщится. – Опять будет пиздеть про Листермана. Третий год подряд.

– Пошли, – Рома убирает телефон. – Хоть поспишь.

Аудитория набивается быстро. Первокурсники жмутся к первым рядам – тянут шеи, пялясь на кафедру. Мы садимся наверху. В последний ряд, в самый угол.

Штейн уже здесь – раскладывает бумажки, протирает очки полой пиджака. Твидовый, как всегда. У него их штук пять одинаковых. Или один, который он никогда не снимает.

Она входит почти последней. Оглядывается в поисках места. Садится в середине, вешает рюкзак на спинку. А на рюкзаке болтается кот.

Эля оборачивается к Тине и Лере. Те встают и пересаживаются на ряд прямо за ней.

– Итак, – Штейн водружает очки на нос, обводит аудиторию взглядом. – Первый курс, поднимите руки.

Лес рук внизу.

– Хорошо. Вы услышите эту историю впервые. Остальные – вспомнят. Кто-то, возможно, даже проснётся.

Косится на Артёма. Тот даже не дёргается – уже устроился поудобнее, глаза закрыты.

– Тысяча восемьсот тридцатый год. На свет появляется Александр Эрнстович Листерман.

Штейн выходит из-за кафедры. Ему не нужны записи – он это рассказывал сотню раз и расскажет ещё сотню.

– Русский немец. Физиолог. Одержимый одной идеей – понять, как работает человеческий мозг. Узнать не о том, что мы думаем, а как. Разобраться с механикой мысли.

Он смотрит на первый ряд.

– Кто-нибудь знает, где находилась его лаборатория?

Первокурсники переглядываются.

– Третий курс? – Штейн поднимает глаза на нас. – Сабуров. Не спите? Где?

– Здесь. На территории.

– Конкретнее.

– Старый флигель.

– Именно, – Штейн кивает. – Тот самый, мимо которого вы ходите каждый день. Закрытый, с заколоченными окнами. Кто знает, почему он закрыт?

Артём рядом бормочет, не открывая глаз:

– Потому что там бродит призрак безумного профессора.

Раздаются смешки.

– Господин Ларин почти прав, – одобрительно кивает Штейн. – Почти. Александр Листерман погиб в том флигеле. В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Тело нашёл его сын Эрнст, четырнадцатилетний мальчик. Обстоятельства смерти так и не были установлены.

Первокурсники притихли. Даже Артём приоткрыл один глаз.

– Что он там делал? – голос девчонки с первого ряда.

– Проводил эксперименты, – Штейн слегка улыбается, немного безумно. – Какие именно – никто не знает. Записи не сохранились. Или…

Делает паузу. А-ля интрига.

– Или сохранились, но спрятаны. Якобы существует некая тетрадь Александра. Кто из старших курсов расскажет первокурсникам эту легенду?

Все молчат.

– Господин Ларин?

Артём вздыхает, садится прямее.

– Тетрадь с записями последнего эксперимента, – говорит раздражённо. – Якобы спрятана где-то во флигеле. Кто найдёт – сойдёт с ума.

– Или обретёт безграничную силу разума, – добавляет Штейн. – Зависит от версии. «Разум без границ» – девиз академии. Знаете, откуда он?

– От Эрнста, – это уже Роман. – Сын основателя. Открыл техническую школу в девяносто первом.

– Верно. Эрнст отказался продолжать дело отца, подался в точные науки. Пережил революцию и умер в тридцать втором, в своём кабинете. В том самом, который сейчас занимает ректор.

Движение внизу. Краем глаза вижу, что Тина наклоняется к её рюкзаку на спинке стула.

– Но самое интересное, – Штейн снимает очки, протирает снова, – это последний эксперимент Александра.

Пальцы Тины отстёгивают кота. Быстро, ловко.

– Есть версия, что он пытался отделить разум от тела.

Кот плывёт по рукам. Кто-то хихикает.

– И что ему это удалось.

Племянница Нинель строчит в тетради. Не почувствовала.

– Тело умерло. Разум – остался, – продолжает вещать Штейн.

Кот доходит до Эли. Она достаёт маникюрные ножницы.

– Говорят, он до сих пор ходит по третьему этажу старого корпуса. Шаги слышны по ночам между двенадцатой и четырнадцатой аудиторией…

Блеск лезвий. Эля режет плюшевую шерсть не торопясь.

– Тринадцатой аудитории, кстати, не существует. Проверьте, если не верите. Двенадцать, потом сразу четырнадцать…

Клочья шерсти падают на пол. Тина давится смехом. Лера снимает на телефон.

Племянница Нинель поднимает голову от тетради. Что-то почуяла. Оборачивается – и в руках Эли видит своего кота – облезлого, изуродованного. Эля поднимает глаза. Улыбается, срезая последний клок. И кот летит дальше по рядам.

Она смотрит, как брелок переходит из рук в руки. Её лицо ничего не выражает.

Кот падает на парту передо мной. Она смотрит на меня. Возможно, я даже вижу мольбу в её взгляде. Или хочу её там видеть. Кидаю брелок через плечо. Слышу шлепок где-то сзади.

Она резко отворачивается. А я сосредотачиваюсь на лекции.

Штейн вещает про традиции академии. Третий курс оживляется.

– Ночь посвящения, малышня! – выкрикивает Артём, обращаясь к первым рядам. – Запасайтесь антидепрессантами.

Некоторые оборачиваются, а кто-то боится даже повернуться.

Когда лекция заканчивается, все поднимаются и тянутся к выходу. Она тоже встаёт. Идёт назад – туда, где валяется её кот. Поднимает его, смотрит на уродливые проплешины, на клочки оставшейся шерсти. Лицо всё ещё ничего не выражает. Направляется вниз, к выходу.

Эля пересекает ей дорогу и бодает плечом. Обе останавливаются.

– Ты ведь в курсе, – голос Эли негромкий, но в полупустой аудитории слышно каждое слово, – что тебя сюда устроила прислуга Сабуровых?

– Моя тётя – не прислуга.

Эля смеётся. Коротко, снисходительно.

– Наивная.

Разворачивается и уходит, всё ещё посмеиваясь.

Я иду следом.