Текст книги "Твое любимое чудовище (СИ)"

Автор книги: Кира Сорока

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 20
Я больная

Уля

Мне снится лицо. Красивое, с яркими голубыми глазами и белыми волосами. Под глазом татуировка – маленький крестик. Губы на этом лице мягко улыбаются.

Филипп. Только не такой, каким я его знаю. Не замкнутый, не агрессивный, не сломанный, не сумасшедший.

Другой.

И мне нравится эта его версия.

И мне нравится этот сон. Я почему-то знаю, что Филипп мне просто снится.

Он что-то говорит, но слов не разобрать. Но кажется, это что-то приятное.

Мне легко, мне даже как-то воздушно рядом с ним.

Филипп трётся носом о мою скулу, потом его губы касаются уголка моих губ.

Я хочу отвернуться, потому что мы так не договаривались. Но он вдруг становится напористым, его рот впивается в мой, а руки сжимают запястья до боли.

– Моя, – выдыхает Филипп. – Ты теперь моя, и я тебя не отпущу.

Я вздрагиваю всем телом и распахиваю глаза.

И первое, что чувствую, – это чужую руку на своей.

Из горла рвётся вопль, но он тут же глохнет под чужой ладонью.

В одночасье меня придавливают к кровати. Я бьюсь под весом чужого тела, в панике не понимая, что происходит. Не понимая, проснулась я или ещё нет.

– Чч, расслабься, – этот шёпот не просто пробирается под кожу, а просачивается до самых внутренностей, скручивая их узлом. – Я уже тут. И никуда не уйду. Ты же вторглась в моё личное, значит, и мне можно.

Я перестаю биться и отважно встречаюсь взглядом с яркими голубыми глазами.

– Не будешь кричать? – с предыханием спрашивает Филипп.

Качаю головой.

Он азартно облизывает верхнюю губу. Задумывается… Потом всё же убирает руку, и я не кричу.

Смотрю на Филиппа исподлобья.

– О каком личном ты говоришь? Я всего лишь была на твоём этаже. А ты издевался надо мной всю неделю. И вообще! – бесстрашно отчитываю его. – Ты не имеешь права ко мне приближаться, раз уж к тебе наведывается психиатр каждую неделю. А твои друзья-то в курсе? Или мне им рассказать?

Не самый лучший ход, я знаю.

Но меня просто бесит то положение, в которое попала.

Я не могу уехать, мне некуда. Не могу ему противостоять. Не могу позаботиться даже о друзьях.

Последнее, что написал мне Макс вчера, – это то, что он знает, кто виноват в его проблемах. И он это так не оставит.

Я прочитала его сообщение только сегодня, позвонила Максу несколько десятков раз. Он не берёт. И одному только богу известно, вляпался он во что-то или нет. Успел ли поиздеваться над ним Филипп или его друзья?

Поэтому да, я бесстрашно пытаюсь его шантажировать.

Бояться я просто устала.

Филипп усмехается, но эта усмешка не касается его глаз.

– Ну и что ты скажешь моим друзьям?

– Правду, – шиплю в ответ. – И вообще пусть вся академия знает.

– Вся академия и так знает.

– Они строят теории, называют тебя реинкарнацией Листермана. Им нравятся страшилки, а реальной угрозы они не замечают. Угроза – это ты!

– Ты права, – соглашается он внезапно. – Но для тебя я наиболее опасен.

– И почему? – вздёргиваю подбородок.

– Потому что мы оба сейчас тут, – он нашёптывает, ведя губами по моему подбородку. – Твоя тётя далеко. Выпила лишнего за ужином. Спит, не проснётся до утра. Эта ночь наша, Ульяна.

Я очень сильно напоминаю себе не бояться.

Но, чёрт возьми, боюсь.

– Если ты меня изнасилуешь, я пойду в полицию, – мой голос подрагивает.

– Зачем мне тебя насиловать? – изумляется Филипп. – Ты отдашься сама.

Господи… Что?

У меня уши горят от его слов.

– Ты же не жертва, Уля, – продолжает он на полном серьёзе. – Ты не позволишь мне так тебя унизить. Будешь верить в то, что сделала это по собственному желанию. Сама захотела такое чудовище, как я.

Что он несёт, боже?

Зажмуриваюсь, качаю головой.

– Уходи. Я не хочу. И не захочу… – мой голос похож на жалобный писк.

А потом я затихаю. Потому что губы Филиппа невесомо прикасаются к моей шее. Спускаются ниже. А потом снова выше.

В ушах у меня стучит пульс, и я цепляюсь лишь за этот звук.

Поверить не могу, что оказалась в этой точке невозврата.

Поверить не могу, что тело откликается.

Почему?

Почему мурашки бегают по коже?

Почему я реагирую на этого психопата?

Он больше ничего не говорит, общаясь со мной лишь собственным телом, языком, губами и зубами.

Моё тело будто парализовано, я даже оттолкнуть его не могу.

И в какой-то момент перестаю пытаться.

Его рот находит моё ухо, прикусывает мочку, и у меня вырывается звук, которого я от себя не ожидала. Тихий, задушенный стон, который я пытаюсь проглотить обратно, но поздно.

Филипп замирает. Отстраняется ровно на секунду, и в темноте я вижу его глаза, яркие даже без света. В них что-то переключается. Что-то голодное и хищное, от чего у меня поджимаются пальцы на ногах.

Он целует меня. Не напористо и жёстко. Медленно. Так медленно, что я успеваю почувствовать каждое движение его губ, каждое прикосновение языка, каждый выдох. И от этой медленности меня ведёт сильнее, чем от любого напора.

Мои руки, которые должны его оттолкнуть, почему-то лежат на его плечах. Не отталкивают. Просто лежат. А потом пальцы сами сжимаются на ткани его футболки.

Филипп опускается ниже. Целует ключицу, сдвигая ворот моей футболки. Его ладонь скользит по моему бедру, и я выгибаюсь, хотя приказываю себе лежать неподвижно.

Не реагируй. Не реагируй. Не реагируй.

Реагирую.

Каждой клеткой.

Почему?

Его рука забирается под футболку, ложится на голый живот, и от этого прикосновения меня прошивает таким разрядом, что я хватаю воздух ртом.

– Видишь, – хрипит он мне в кожу. – Не насилие.

И я ненавижу его за эти слова, потому что он прав. Потому что сама льну к нему навстречу, потому что мои пальцы уже не на его футболке, а в его волосах, и потому что мне хочется, чтобы он не останавливался. Хочется так сильно, что стыд отступает, и страх отступает, и здравый смысл тоже отступает, остаётся только его рот на моей коже и его руки, которые знают, куда двигаться.

Он стягивает мою футболку выше, целует рёбра, живот, и я закусываю губу почти до крови, чтобы не стонать. Не дать ему этого удовольствия. Не дать ему знать, что он выигрывает.

Но он знает. Конечно, знает.

Его пальцы цепляют резинку моих шорт, и я не останавливаю его. Не останавливаю. Лежу, вцепившись в простыню, с закрытыми глазами и бешено колотящимся сердцем, и жду. Жду, что будет дальше, потому что я уже не могу сказать «нет». Не могу и не хочу. И это самое страшное.

Его губы скользят по краю шорт, дыхание обжигает кожу внизу живота. Я запрокидываю голову, сжимаю зубы. Пальцы в его волосах сжимаются крепче, и я не понимаю уже, притягиваю я его или пытаюсь удержать.

Филипп поднимается. Нависает надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы. Смотрит внимательно, как будто читает что-то на моём лице. Я открываю глаза и утыкаюсь в его взгляд.

И мне страшно от того, что я в нём вижу.

Не похоть. Не жестокость. Не азарт.

Голод. Тот самый, который невозможно утолить простыми поцелуями.

Как мы вообще очутились здесь?

После всего, что я знаю о нём… Вообще после всего, что между нами было.

Почему. Я. Не хочу. Прекращать?

– Скажи, что хочешь меня, – произносит он тихо.

Тяжело сглатываю.

– Скажи, – повторяет он. Его большой палец скользит по моим губам, сминая их и отпуская. – Скажи, Уля.

И я почти говорю. Почти. Слово уже на языке, уже в горле, ещё секунда, и оно вырвется наружу, потому что тело кричит «да», и кожа горит везде, где он касался, и между ног пульсирует так, что больно.

Почти.

Филипп наклоняется ближе. Его губы в миллиметре от моих. Я чувствую его дыхание, рваное, горячее. Приподнимаюсь навстречу, потому что тело уже не слушается.

А он резко отстраняется.

Как будто его дёрнули назад за шкирку. Садится на край кровати, спиной ко мне. Опускает голову, упирается локтями в колени.

Моя футболка задрана, дыхание рваное, сбитое. А тело продолжает пульсировать и хотеть его.

– Филипп…

– Нет, – выдыхает глухо.

Резко встаёт и идёт к двери.

Через мгновение его уже нет в этой комнате. Словно и не было до этого, и мне это всё приснилось.

Но не приснилось.

Рывком одёргиваю футболку, сворачиваюсь в клубок.

По телу расползается густой, липкий стыд. За то, что когда он ушёл, первое, что я почувствовала, – не облегчение.

Разочарование.

Я больная.

Больная!

Глава 21
Не способен чувствовать

Фил

Утром курю на крыльце, в ожидании Игоря. Он меняет на мерсе колесо, которое так не вовремя спустило.

Ульяна тоже вышла. Неуверенно топчется поблизости. Ловлю её взгляды украдкой на себе, но ближе она не подходит.

И нет, мы не будем говорить о прошлой ночи. Я и внутренний голос свой вырубил, чтобы даже мысленно всё это не мусолить.

Короче, ей повезло – я её не трахнул. Всё!

Наконец машина готова, Игорь подгоняет её ко входу. Ульяна садится назад, я вперёд.

Прибавляю громкость магнитолы, там играет что-то инструментальное без слов. Пойдёт.

Любой громкий шум, чтобы не думать о…

Сука, но я всё же думаю!

И эта мелодия в салоне авто будто накладывает спецэффектов на воспоминания. И мы двигаемся с Ульяной под эту музыку. Мои губы скользят по её коже. Мои глаза пожирают её лицо и тело. Мои уши в экстазе, блять, от её стонов.

Убавляю музыку, въёбываю кулаком в пластик панели. И откидываюсь затылком в подголовник.

Ульяна там сзади притихла, и мне жизненно необходимо на неё взглянуть.

Оборачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом. В её глазах лёгкая паника.

Вполне нормальная на меня реакция. Привычная даже.

Я не отворачиваюсь, зависая на её лице. На губах, которые она время от времени покусывает, на проступающем на щеках румянце, на косе, лежащей на плече, на двух забавных родинках: одна возле носа, другая на подбородке. Кажется, я не замечал их раньше.

Одной рукой впиваюсь в обшивку кресла, сдерживая себя на месте.

Хочется перемахнуть назад, отгородиться от Игоря и всего, что происходит вне этого салона. И вновь почувствовать её гладкое тело, её дыхание на своих губах.

Машина резко останавливается, и я не сразу понимаю, что мы приехали.

Внутренне встряхнувшись, покидаю тачку. Вижу Ларина, Северцева, Эвелину у ворот и направляюсь к ним.

– Филипп, – раздаётся сзади.

Резко разворачиваюсь.

Ульяна уже вышла из машины. Робко двигается в мою сторону, а я молча дожидаюсь её, сжимая ладони в кулаки, пряча их в карманы брюк.

Желание к ней прикоснуться просто нестерпимое.

– Нам надо поговорить, – произносит она твёрдо, подходя так близко, что я улавливаю аромат её шампуня.

– О чём?

В моих мыслях лишь прошлая ночь. И это единственная тема, которую я не стану поднимать.

– О Марке, – вдруг выдыхает Уля.

От его имени на её устах во мне начинает подниматься волна гнева.

– О моём брате? – просаживается мой голос. – Что тебе нужно от моего брата?

– Мне нужно с ним поговорить, – кажется, она даже не замечает, на каком волоске я вишу, чтобы не взорваться. – Можешь дать его номер?

Агрессивно оскаливаюсь.

– Зачем?

– Он сказал, поможет с общежитием. Я хотела бы переехать.

И всё. Меня сносит этими словами как ледяным цунами.

Больше не в состоянии себя контролировать, разворачиваюсь и просто иду вперёд.

Никого из моего окружения больше нет на входе. На каком-то автопилоте высиживаю лекцию, потом другую, черкая в тетради хаотичные линии.

Она хочет переехать – жирная продольная линия.

Она просто выкинет меня из головы – продольную линию пересекают две крест-накрест.

Я должен её отпустить – вдавливаю ручку, протыкая страницу.

Перед обедом мне на глаза попадается Эвелина.

Она стоит с Лерой, что-то рассказывает ей, яростно жестикулируя.

Торможу рядом с ними, смотрю на Элю в упор, не замечаю Маркалову. Та, к счастью, быстро ретируется, оставляя нас с Бойко вдвоём.

Эля явно довольна, что я инициирую нашу встречу.

– Какие люди, – пропевает язвительно. – Неужели сам Сабуров почтил меня своим вниманием. А как же твоя девочка с косой.

– Понятия не имею, о ком ты, – проговариваю медленно.

– Ты запорол её посвящение, – выплёвывает Эля, при этом нежно гладя пальцами моё плечо. – И ты ушёл с ней, я видела. Хочу сразу предупредить, для нас она какой-то особенной не будет. Ахматова – не нашего круга. Запомни это, Филипп.

– Я сейчас здесь не из-за неё, – перехватываю её руку, сжимаю пальцы.

– А из-за чего? – тут же меняет гнев на милость Эля.

А я сокращаю расстояние между нами до минимума и шепчу ей на ушко:

– Хочу тебя.

– Фил, нет, – легонько толкает меня в грудь. – Сегодня ты хочешь, завтра избегаешь. Не хочу так.

– А как хочешь? – вновь напираю я.

– Хочу, чтобы ты только моим был, – улыбается с вызовом.

– Тогда сделай меня своим. Ты знаешь, как надо, – дожимаю её.

Эля мгновенно расслабляется и теплеет. Пробегает пальчиками по пуговицам моей рубашки.

– Что ты предлагаешь? – азартно вспыхивают её глаза.

Я не отвечаю. Просто обхожу её и двигаюсь к спорткомплексу. Зная, что Эвелина идёт за мной.

Сейчас все на обеде, в коридорах пусто.

Направляюсь к раздевалке, толкаю дверь.

– Филипп, подожди, – цепляется за мой локоть Эля. – Артём и так уже о нас догадывается…

Не вовремя она начала сопротивляться.

И я всё-таки затягиваю её внутрь и сдвигаю лавку к двери, чтобы заблокировать вход.

– Мне казалось, тебе нравится ходить по краю, – расстёгиваю пуговицы на рубашке. – Что сделает Ларин, когда узнает о нас?

– Не знаю.

Она следит за движениями моих пальцев хищным взглядом.

Снимаю рубашку, надвигаюсь на Эвелину. Она пятится, врезается спиной в шкафчик.

– Фил… – громко сглатывает. – Я не хочу вот так.

– Как? – упираюсь ладонями в металл.

– Вот так! – возмущённо вспыхивает. – Ты даёшь мне только своё тело. И то, когда сам этого хочешь. А я хочу всего тебя.

– Ты просишь слишком много. Бери либо тело, либо это наша последняя подобная встреча, – отрезаю я.

Не испытывая при этом никаких эмоций, несмотря на то, что я вижу, как что-то меркнет в глазах девушки.

Я не способен ни на симпатию, ни на эмпатию – вот что я пытаюсь себе доказать.

Не способен чувствовать по-настоящему!

Тогда какого хрена я чувствую к Ульяне?

Эвелина сначала медлит, а потом разворачивается ко мне спиной и молча задирает юбку.

И теперь медлю я.

Утыкаюсь лбом в её затылок, зажмуриваюсь.

– Филипп, возьми меня, – она прижимается к моему паху ягодицами. Делает красивую волну спиной, прогибается, выгибается, как кошка. – Ну? – звучит требовательно. – Почему ты медлишь?

Я отшатываюсь от неё, забираю рубашку, отодвигаю лавку и выхожу в коридор, игнорируя гневные тирады Эли.

И лоб в лоб сталкиваюсь с Ульяной…

Глава 22
Ненавижу

Уля

– Я тоже ему звонила, Жень. И он так же не берёт трубку, – тараторю я, пока идём с ней по кампусу в сторону столовой.

– Когда звонила последний раз? – допытывается она, нервно дёргая меня за рукав.

– Две минуты назад.

– Блин. И я тоже. Чёрт. Что-то у меня предчувствие нехорошее, – кусает губы она.

Глядя на то, как она нервничает, моя расшатанная нервная система сейчас, кажется, даст окончательный сбой.

Я по горло сыта Сабуровым! А теперь ещё и Макс пропал. В этом Филипп замешан, я уверена.

Мы что-то набираем на подносы, садимся за столик у окна, но кусок в горло не лезет.

Я внимательно оглядываю всю столовую.

Может, Макс тут и просто сторонится нас? Почему мы вообще решили, что парню с третьего курса будет с нами интересно?

Взгляд скользит от столика к столику, пока не доходит до стола элиты.

Ларин, Северцев, подпевалы Эвелины. Ни Филиппа, ни её самой.

– Его сосед в общаге сказал, что видел его вчера. Вчера, Уль! – тихо взрывается Женя. – Уже пора в полицию обращаться.

– Может и пора, – бормочу я, зависнув взглядом в окне.

Там Филипп собственной персоной. А за ним шагает Эвелина. И эти двое куда-то идут вместе.

Женя тоже прилипает к окну.

– Если кто и знает, где Максим, то это они, – стучит пальцем по стеклу Женя. – Это из-за них у Макса проблемы.

Формально только из-за Фила, но кого интересуют детали?

– Так давай у них и спросим, – решительно поднимаюсь я.

Не знаю, что на меня нашло. Наверное, после этой безумной ночи перестала так бояться Филиппа Сабурова.

Скорее, я его ненавижу. За то, что так меня унизил.

Мы с Женей бросаем подносы и выбегаем из столовой. Успеваем заметить, как Филипп и Эвелина заходят в спорткомплекс. Бежим следом, влетаем внутрь, но коридор оказывается пустым. Все двери по обе стороны закрыты, и тишина прямо гробовая.

– Куда они делись? – озирается Женя.

Дёргаю одну дверь, вторую. Заперто. Третья – спортзал. Пусто. Четвёртая – подсобка. Тоже пусто.

Мы бродим по этажу как две идиотки. Женя заглядывает в каждый угол, я прислушиваюсь. Ничего. Вообще ничего не слышно.

Женя вдруг истерично хохочет. И тут же выставляет перед собой руки и произносит «прости».

– Прости, это просто истерика уже, – говорит, отдышавшись. – Нет ну надо же, в кои-то веки решили припереть к стенке этих заносчивых ушлёпков, а они будто в воздухе растворились. Вот что я называю «не повезло, не фартануло».

Я тоже хихикаю, выпуская из себя хоть немного скованных от беспокойства эмоций.

– Ладно. Пошли отсюда, – разворачиваюсь к выходу.

И сзади слышу какой-то скрежет. Поворачиваюсь на шум и утыкаюсь почти носом в грудь Филиппа.

В обнажённую грудь.

Он вышел из раздевалки. Без рубашки, её он комкает в кулаке. Волосы у парня растрёпаны. Взгляд – стеклянный.

Он замирает. Я тоже замираю.

И через его плечо вижу Эвелину. Она внутри, у шкафчиков. Раскрасневшаяся, поправляет юбку, приглаживает волосы. Поднимает на меня взгляд и медленно, торжествующе улыбается.

Мне всё понятно.

Всё предельно, кристально, наичистейше понятно.

Лицо Филиппа ничего не выражает. Абсолютный ноль. Как будто я – стена, мимо которой он проходит каждый день. Наверное, это так и есть.

У меня внутри что-то обрушивается. Тяжело, гулко, как плита перекрытия, и я физически чувствую этот удар где-то в солнечном сплетении.

Глаза обжигает непрошенными слезами.

Нет. Нет, нет, нет.

Только не перед ним. Только не сейчас.

Но слёзы уже катятся, и я ничего не могу с ними сделать. Они просто льются, горячие, злые, унизительные.

– Уля? – Женя хватает меня за плечо. – Ты чего?

Не могу ей ответить. Не могу объяснить, почему реву из-за человека, которого должна ненавидеть. Не могу объяснить, потому что сама не понимаю.

Этой ночью он был другим. Я чувствовала его каждой клеткой тела. Не холодного психа Филиппа Сабурова. А какую-то совсем новую версию.

Он был нежен. И он хотел меня. Мне же это не показалось, верно?

А через несколько часов просто взял и трахнул другую в раздевалке спорткомплекса.

И мне не должно быть больно.

Не должно!

Я ему никто. Он мне никто. Мы ничего друг другу не обещали. Между нами нет ничего, кроме его больных игр и моей глупости.

Но больно так, что не вздохнуть.

Разворачиваюсь и бегу к выходу.

– Уля, подожди! – кричит Женя где-то сзади.

Не подожду. Не могу. Мне нужно оказаться как можно дальше от него, от этой раздевалки, от ухмылки Эвелины, от его пустых глаз, в которых я для него – ничто.

Выскакиваю на улицу, хватаю ртом воздух.

И ненавижу себя за каждую слезу.

Потому что каждая слеза – это доказательство. Доказательство того, что мне не безразлично это чудовище.

Ноги сами приносят меня к дереву с лентами, и тут я позволяю себе отдышаться, прижавшись лбом к шершавой коре.

«Да выкинь ты это из головы», – уговариваю сама себя. – «Да ничего он для тебя не значит! Просто первый парень, с которым ты была так близка».

Слёзы не спешат высыхать, на губах уже от них солёный привкус.

Какая же я дура!

Зачем побежала?

Надо было собрать волю в кулак и спросить про Макса. Мы ведь за этим пошли к Филиппу, а не ради моей тупой истерики.

Стою, глубоко дышу, прижимаясь лбом к коре. И внезапно понимаю, что больше тут не одна.

Так остро чувствую чужое присутствие, что по спине проходит волна мурашек, а волосы на затылке встают дыбом.

Сглатываю. Отрываюсь от дерева и медленно разворачиваюсь.

Филипп… Стоит в полуметре от меня, своей высокой и крепкой фигурой закрывая дневной свет.

Его лицо ничего не выражает, но глаза. Они не светло-голубые сейчас, а почти чёрные. Пугающие и до абсурда будоражащие.

– Что тебе нужно? – нахожу в себе силы прошептать.

Но Филипп не отвечает. Подходит вплотную, сжимает мои щёки ладонями и буравит моё лицо таким взглядом, будто просверлить дыру хочет.

Я пытаюсь вырваться, но это бесполезно.

– Из-за меня плачешь? – спрашивает он с усмешкой.

Я тоже усмехаюсь, как мне кажется, цинично.

– Думаешь, из-за твоих поступков люди не плачут?

– Ты не так плачешь. Ты по-другому. Зря.

У меня не находится слов, чтобы ответить. Буквально задыхаюсь от его гнилой натуры.

– Отвали от меня! – что есть сил толкаю парня в грудь.

Он почти не качается даже, перехватывает меня за запястья, прижимает мои ладони к бёдрам. Наваливается всем телом так, что я больно бьюсь затылком об ствол дерева.

Вскрикиваю с отчаянием. Но этот крик тонет во рту Филиппа.

Он целует меня со страшным голодом, вдавливая в дерево, задирая мою ногу и укладывая себе на бедро. Мощными рывками таранит меня там снизу, словно мы занимаемся сексом.

Я чувствую его твёрдое возбуждение так, словно на нас и нет одежды. Моё тело начинает гореть, внизу живота разрастается вихрь, ноги подгибаются. Но Филипп держит меня крепко. Кусает мои губы, потом переходит на подбородок и на шею. И всё так и таранит, таранит и таранит, не давая мне хоть один раз нормально вдохнуть воздух.

И вместо слов ненависти, которые я должна кричать ему в лицо, с моих губ срываются жалобные стоны.

Мне кажется, если он захочет меня раздеть и довести дело до конца – я сдамся. Я позволю.

И буду как Эля, которую он имеет там, где хочет. У стеночки сарая, в раздевалке спорткомплекса. А у нас вот своя локация – это дерево.

Эти мысли резко отрезвляют меня.

Потому что я – не Эвелина.

Мои руки он больше не держит. Занят тем, что расстёгивает мою блузку.

И не ожидает этого толчка. А я толкаю чертовски сильно и кричу:

– Не смей меня трогать! Я тебя не хочу!

Филипп замирает в метре от меня. Мгновенно его взгляд становится пустым, стеклянным – как в спорткомплексе десять минут назад.

А потом он подаётся ближе и шепчет мне на ухо:

– Тогда сваливай, Ульяна. Чё ты забыла в моём доме?

– И свалю, – вновь толкаю его. – Твой брат поможет мне с комнатой. Он обещал.

– Нет, не будет никакой общаги, – отрезает Фил. – Ты сваливаешь совсем. Из этой академии, из этого города. От меня – нахуй! Поняла? Тебе помочь свалить, Ульяна?