Текст книги "Твое любимое чудовище (СИ)"
Автор книги: Кира Сорока
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
Глава 12
Моя
Фил
Я пока не уничтожаю Литвинова. Просто устроил показательную порку.
Его помотают с этими проверками пару дней, а потом отпустят. Скажут – недоразумение, приносим извинения, всё в порядке.
Но мы-то оба будем знать. Он – что кто-то может дотянуться до его жизни и смять её, как бумажку. А я – что могу это сделать в любой момент снова.
Иду следом за Улей и её подружкой. Не прячусь. Зачем?
Они сворачивают к главному корпусу, болтают о чём-то. Точнее, Ульяна лишь слушает. Или не слушает – она напряжена, я вижу это по её спине. По тому, как она втягивает голову в плечи.
Чувствует меня своей круглой аппетитной попкой?
Они заходят внутрь. Я захожу следом, держу дистанцию в десяток шагов. Уля оборачивается – один раз, быстро. Видит меня. Отворачивается.
Коса мотается по спине, толстая, тёмная. До поясницы.
У Кристины была похожая и такого же цвета.
Быстро стряхиваю воспоминания. Не о ней сейчас…
Они идут к приёмной комиссии – понятно, Литвинова искать. Там очередь, первокурсники с бумажками. Уля с подружкой встают в стороне, ждут.
Я прислоняюсь к стене напротив. Достаю телефон, листаю ленту. Правда, недолго. Среди серой массы интернетовских друзей мне ни про кого не интересно.
Открываю её профиль. На стене ничего нового. Зато под старой записью добавилось комментариев.
Открываю.
«Ну как ты там, Уль? Как академия?» – пишет некая Света Вилкова.
От Ульяны ответ короткий: «Обживаюсь».
Поднимаю взгляд, а Уля как раз смотрит на меня. Исподлобья, зло. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже валялся с дыркой во лбу.
Забавная. Усмехаюсь.
Из кабинета, возле которого они с подружкой пасутся, выходит Литвинов. Бледный, взъерошенный, потерянный.
Порка удалась, похоже.
Уля бросается к нему. Хватает за руки, что-то спрашивает. Он качает головой, отвечает. Я не слышу слов, но вижу, как он наклоняется к ней. Близко. Слишком близко.
Его рука ложится ей на плечо.
Опять.
Внутри – ничего похожего на ревность. Ревность – это когда боишься потерять. Я не боюсь. Она и так моя, просто ещё не поняла.
Это другое. Это когда кто-то трогает твоё без спроса. Берёт в руки, оставляя мерзкие отпечатки.
Неприемлемо.
Убираю телефон, отлипаю от стены, подхожу к ним.
Литвинов замечает меня первым. Напрягается, но руку не убирает.
– Слышал, у тебя проблемы какие-то, – говорю Литвинову, делая тон участливым, почти дружеским. – С документами?
Он смотрит на меня настороженно.
– Разберусь.
– Да это же бред полный, – качаю головой и возмущаюсь: – Два года всё нормально было, и вдруг – проверка? Бюрократы, блять! Слушай, если нужна помощь – скажи, – продолжаю тем же тоном. – У отца в попечительском совете связи. Могу замолвить словечко, чтобы ускорили процесс.
Повисает пауза.
Уля смотрит на меня так, будто у меня вторая голова выросла. Её подруга хлопает глазами. Литвинов явно не ожидал.
– Э… спасибо, – выдавливает он наконец. – Я сам справлюсь.
– Как знаешь, – пожимаю плечами. – Предложение, если что, в силе. Бывайте.
Разворачиваюсь, с лица сползает улыбка.
Ухожу, правда, недалеко.
Сажусь на скамейку в холле, откуда видно коридор к приёмной. Жду, так и зависнув на странице Ульяны.
Ещё один новый комментарий под постом о начале её новой жизни.
«Скучаю, Уля», – написал некий Артём Горин.
Хм…
В груди разрастается буря.
А чё у тебя с ней было, Горин?
Слышу голос Литвинова, отвлекаюсь от телефона.
Втроём они проплывают мимо меня.
Литвинов что-то объясняет, размахивая руками. Уля кивает, хмурится. Потом она поворачивает голову и видит меня.
Я улыбаюсь ей. Легко, открыто.
Она отворачивается первой.
Весь день хожу за ней. На совместных лекциях не сижу рядом – сажусь сзади. Она чувствует мой взгляд, ёрзает на стуле, то и дело оборачивается.
На перерыве она идёт в столовую – я иду в столовую.
Она садится с подружкой за столик у окна – я сажусь за соседний.
Ларин что-то там орёт, пытаясь выяснить, какого хрена я вообще делаю, почему сижу один, но быстро сдувается.
Правда, ко мне подсаживается Эля.
– Фил, ты долго будешь за ней бегать? – спрашивает, понизив голос.
Перевожу взгляд со спины Ульяны Эвелине в глаза.
– У тебя свои игры, у меня свои. Не мешай.
– Какие игры, Фил? – цедит сквозь зубы.
– По коллекционированию членов. Ты же и Северцеву даёшь, я знаю. Только не подумай, что ревную. Я не умею.
Её идеальное, как она считает, лицо перекашивается от злости.
– Откуда?
Вот и всё. Вот и всё, что надо знать про Эвелину Бойко.
Вижу, как Уля поднимается из-за стола.
Она выходит на улицу подышать – я выхожу следом.
Не подхожу. Не говорю ничего. Просто – рядом. Всегда рядом. Весь день рядом.
К последней паре она уже на взводе. Руки дрожат, когда берёт стакан с кофе. Пятно на юбке – пролила. Глаза затравленные.
Напуганная, почти сломанная… красивая.
– Фил, подожди, – ловит меня Рома, когда я двигаюсь к парковке.
Останавливаюсь. Осматриваю территорию кампуса и слушаю Северцева вполуха.
Не хочу пропустить появление Ульяны, она сбежала в туалет.
– … короче, так будет лучше. Давай завтра. Они не будут готовы. Все ждут следующую пятницу, а тут такой сюрприз. Что скажешь?
Наконец вникаю в то, что втирает.
– Посвящение завтра? Отличная идея, – дёргаю губами в подобии улыбки.
– Я знал, что ты оценишь, Филипп. Тогда завтра все получат приглашение. За пару часов до начала.
– Лучше за час. Так больше напряжения.
– Ты прав, – хмыкает Рома. – Ладно, всё. Не задерживаю. Проследи, чтобы твоя… ну, кто она там тебе, явилась обязательно. Для неё интересное испытание будет.
Он уходит к своей тачке, я – к мерину.
И что там за испытание для Ульяны?
Стою у машины, жду её.
Когда она появляется на парковке, то идёт к машине очень-очень медленно, как на казнь.
Останавливается в метре, испепеляет меня взглядом.
– Залезай, – дёргаю подбородком на дверь. – Поехали домой.
Её плечи слегка опускаются, и она садится в машину. Я сажусь рядом.
Какое-то время едем в гробовой тишине, и мне кажется, я слышу, как бешено стучит её сердце.
На середине пути Ульяна поворачивается ко мне. Глаза красные, губы ранимо подрагивают.
– Это ведь ты, – говорит тихо. – С Максом. Ты это устроил.
– Что устроил? – изображаю недоумение.
– Проверку. Документы. Всё это. Я не дура, ясно? Утром ты показываешь мне его фотки, спрашиваешь, кто он мне. А потом я узнаю, что его вызвали на комиссию. Совпадение?
– Иногда совпадения случаются, Ульяна.
– Не такие.
– Ну-у… допустим, – говорю медленно. – И что?
– Зачем? – её голос срывается. – Он ничего тебе не сделал!
– Мне – нет.
– Тогда за что?
– Потому что могу. Я тебе уже объяснял. Потому что он должен усвоить урок, и он его усвоит. Ещё пара таких уроков – и он будет обходить тебя по другой стороне коридора.
– Ты! – шипит на меня Ульяна.
Резко подаюсь к ней, близко-близко. На автомате жму на кнопку, поднимая стекло и отгораживаясь от Игоря.
– Кто? Ну? Кто я? – рычу ей в лицо.
Она пытается отвернуться, отгородиться. Хватаю её за подбородок, разворачиваю.
– Ты урод! – выплёвывает Ульяна. – Я тебя ненавижу.
– Я знаю, что ненавидишь. Мне это не мешает.
– Зачем ты это делаешь, а? – глаза её блестят, слёзы вот-вот прольются.
– Делаю что? – глажу её по щеке.
Она дёргается, пытаясь сбросить мои руки.
– Делаешь это! Трогаешь меня, изводишь.
– Потому что ты моя, – наклоняюсь, шепчу напротив её губ: – Тебе осталось это принять.
Глава 13
Посвящение. Часть 1
Уля
Библиотека академии по субботам – вымершее место. Ни души, только я и бесконечные стеллажи с неимоверным разнообразием литературы.
Тётя сказала не высовываться из комнаты в эту субботу. Сегодня та самая суббота, и я предпочла сбежать на весь день.
В доме Сабуровых сейчас суета – Нинель с самого утра носится по этажам, гоняя нанятую на этот вечер прислугу, проверяет сервировку. Сегодня приезжают какие-то партнёры Всеволода и его старший сын Марк. И вроде бы ещё брат самого Всеволода. Присутствие приживалки-первокурсницы в этой картине явно лишнее.
Вообще-то мне только повод нужен был, чтобы сбежать из этого дома на весь день. Подальше от Сабуровых. От всех Сабуровых!
Купив кофе в автомате у входа в корпус и прихватив пару булок из пекарни через дорогу, устраиваюсь за дальним столом, у окна. Выкладываю из рюкзака ворох учебников и тетрадей.
Открываю конспект, вчитываюсь…
Стратегии выхода на зарубежные рынки. Франчайзинг, лицензирование, совместные предприятия. Буквы складываются в слова, слова в предложения, но голова отказывается впускать их внутрь.
«Потому что ты моя. Тебе осталось это принять».
Его шёпот напротив моих губ. Его пальцы на моём подбородке. Перегородка, поднимающаяся между нами и водителем.
Захлопываю конспект. Тру лоб.
Ладно. Лучше пусть будет маркетинг.
С маркетингом чуть проще – там много схем и таблиц, и мозг цепляется за структуру, за стрелки и рамки. Через час втягиваюсь настолько, что даже забываю про кофе.
Телефон вибрирует, сообщение от Макса.
«Уль, похоже, разобрался. Поковырялся в их системе. Заморозка была проведена вручную, не автоматически. Кто-то руками поменял статус моей заявки. Я скинул скрины в деканат, обещали к среде всё восстановить».
Вручную. Не сбой, не ошибка, кто-то целенаправленно залез в систему и поменял данные. И Макс, конечно, с его мозгами, это раскопал.
Пишу в ответ:
«Слава богу! Главное, что нашёл причину».
«Ага. Кто-то конкретный постарался, Уль. И мне хочется выяснить кто. Там логи остались».
Внутри холодеет. Вот не надо тебе, Максим, туда копать.
«Макс, может лучше остановиться? Раз уже разбираются – ну и ладно. Зачем ворошить?»
«Ты серьёзно? Кто-то специально испортил мне документы. Я хочу знать, кто и за что».
Что ответить? «Не лезь, потому что этот человек может сломать тебе жизнь»? «Потому что это сын миллиардера, которому ты случайно положил руку на плечо его собственности»?
В итоге пишу:
«Просто будь осторожен, ладно?»
«Ты странная сегодня. Всё нормально?»
«Да. Просто устала. Сижу в библиотеке, ботаню».
«Хочешь, составлю тебе компанию?»
Хочу. Посидеть рядом с нормальным, безопасным человеком. Выпить кофе. Поговорить не о том, кто кому принадлежит.
Но перед глазами – Филипп, его улыбка, ленивая и хищная одновременно. «Ещё пара таких уроков…»
«Не, спасибо. Я скоро закругляюсь».
«Лады. Береги себя, Уль».
Убираю телефон. Кофе совсем остыл, допиваю одним глотком и морщусь от горечи. Доедаю булку.
Открываю учебник по маркетингу, пытаюсь вернуться к схемам и таблицам. Получается плохо – голова забита Максом, логами, Филиппом.
К четырём спина гудит от жёсткого библиотечного стула, а в тетради вместо конспекта – спирали и стрелки в никуда.
Без пятнадцати семь собираю вещи. Библиотека закрывается. Надо выходить – а идти некуда. Домой нельзя, там гости. Может, к Жене? Она живёт в комнате в общежитии на территории кампуса, можно попроситься. Хотя она там не одна, у неё две соседки.
Решаю прогуляться до дерева с лентами, чтобы как-то убить время.
Последний автобус уходит в девять, и до дома Сабуровых я могу добраться на нём. Ну или на такси.
Но если я вернусь так рано, вряд ли гости разойдутся.
Мда… Что-то как-то я не продумала момент своего возвращения. А надо сделать это так, чтобы меня никто не увидел.
Но есть же задний вход! Он ведёт на кухню, а оттуда можно попасть к боковой лестнице.
Да, так и сделаю.
У дерева останавливаюсь. Поднимается ветер, треплет ленты. Моя где-то там наверху, рядом с синей. Снизу их не видно.
Телефон вибрирует входящим сообщением.
«Посвящение первокурсников. Сегодня, 20:00. Старый флигель. Ночь от заката до рассвета. Кто не явится – пожалеет. Совет старшекурсников».
Перечитываю, не веря своим глазам. Сегодня⁈ Все ждали через неделю…
Тут же прилетает сообщение от Жени.
«ТЫ ВИДЕЛА???»
«Видела».
«ЧЕРЕЗ ЧАС??? Я НЕ ГОТОВА!!!»
«А к чему тут готовиться?»
«МОРАЛЬНО!!! Уль, ты где вообще? Ты успеешь до флигеля добраться? Опаздывать нельзя».
«Я рядом. Из библиотеки вышла».
«Оо. Приходи к общаге».
«Уже иду».
Убираю телефон. Дерево шумит надо мной, ленты бьются на ветру.
Ну вот и решился вопрос с возвращением домой. Не надо никакого заднего входа и боковой лестницы. Ночь в старом флигеле – и утром вернусь, когда гости уже разъедутся.
Если, конечно, переживу эту ночь. В смысле – морально. Не сказать, что я сильно боюсь, но за неделю наслушалась всякого о Листермане.
Да и флигель выглядит жутко, надо признать. Мрачная кирпичная коробка на задворках кампуса, заросшая плющом, с заколоченными окнами и просевшей крышей. Табличка на стене есть, но текст давно стёрся.
И надо провести там ночь. В закрытом здании.
В закрытом…
Нет. Это большой зал. Там будет куча народу. Это не лифт, не чулан. Справлюсь.
Женя ждёт у входа в общежитие. Бледная, с пледом под мышкой. В руке пакет.
– Я взяла перекус, – объясняет она. – Если я умру, то хотя бы не голодной.
– Ты не умрёшь.
– Откуда ты знаешь? Может, там призрак Листермана бродит и жрёт первокурсников.
– Листерман был учёным, а не каннибалом.
– А вдруг совмещал?
Не могу не фыркнуть. Женя – единственный человек, который умудряется рассмешить меня, даже когда всё паршиво.
Идём через кампус. Вечер тёплый, но ветер усилился – гонит листья по дорожкам, треплет волосы. Проходим мимо стелы Эрнста Листермана – гранитной, строгой. «Разум без границ». Днём тут всегда полно студентов, а сейчас скамейки пустые, и надпись в сумерках выглядит не вдохновляюще, а как-то… зловеще.
– Может, не пойдём? – Женя замедляет шаг.
– «Кто не явится – пожалеет». Хочешь проверить, что они имели в виду?
– Нет.
– Тогда идём.
У флигеля уже толпа. Весь первый курс – человек тридцать, наверное. Кто-то с пледами и спальниками, кто-то с термосами и пакетами из пекарни. Одна девчонка с огромным плюшевым медведем. Над ней смеются, но беззлобно.
Дверь флигеля открыта. Изнутри тянет сыростью и чем-то сладковато-затхлым – старое дерево, плесень, пыль десятилетий.
Заходим…
* * *
Коридор длинный, узкий, стены в облупившейся краске. Под ногами хрустит штукатурка и ещё что-то – стекло? Женя вцепляется мне в локоть и не отпускает.
Поворот, ещё один – и мы выходим в большой зал. Когда-то лекционный, наверное. Высокий потолок, остатки мебели по углам – сломанные стулья, перевёрнутый стол без ножки. Окна забиты фанерой, но в щелях ещё пробивается вечерний свет.
Пока не страшно. Пока это просто старое здание, набитое студентами.
Народ расстилает пледы на полу, рассаживается. Гул голосов, смех, кто-то уже жуёт, кто-то фоткает обшарпанные стены для сторис. Нормальная, почти уютная суета – если не думать о том, где мы находимся.
Устраиваемся с Женей у дальней стены. Она расстилает плед, достаёт бутерброды, разливает чай из термоса в крышку и пластиковую чашку.
– Будешь? – протягивает мне чашку.
– Давай.
Чай горячий, сладкий, вкусный. От него даже настроение улучшается.
– Телефоны сдаём!
Все оборачиваются ко входу.
Там три фигуры. Чёрные балахоны до пола, капюшоны надвинуты низко. А на лицах – маски. Белые, гладкие, абсолютно пустые. Ни рта, ни носа, ни бровей – только прорези для глаз. Как лица, с которых стёрли всё человеческое.
Зал замирает. Кто-то из девчонок охает. Женя впивается мне в руку с такой силой, что я чувствую каждый её ноготь.
Трое идут по залу медленно, молча. Балахоны шуршат по грязному полу. В руках у одного – большой чёрный мешок.
Несколько секунд – мёртвая тишина.
А потом какой-то парень, вроде с журфака, откидывается на своём пледе и выдаёт:
– Ну, костюмчики так себе, если честно.
Кто-то хмыкает. Потом хихикает. Потом – прорывает. Смех прокатывается по залу. Кто-то откровенно ржёт, показывая пальцем на балахоны.
– Это чё, «Крик», новая часть?
– Не, скорее «Слендермен»!
– Братан, тебе маска великовата!
Трое в масках не реагируют. Вообще. Идут по залу всё так же медленно, молча, и это молчание постепенно гасит смех. Потому что одно дело – шутить над ряжеными. И совсем другое – когда ряженые не шутят в ответ. Не двигают головой, не поворачиваются на голос. Белые пустые лица, чёрные прорези глаз – и тишина.
Смех стихает очень быстро.
Один из них останавливается в центре зала. Вытягивает руку с мешком. Жест простой и понятный: кладите.
– А если не сдам? – дерзит парень через два пледа от нас.
Маска поворачивается к нему. Медленно, не говоря ни слова.
Парень сглатывает и лезет в карман.
Все по очереди сдают свои смартфоны и айфоны. Я кладу телефон в мешок, и последнее, что вижу на экране, – непрочитанное от Макса: «Уль, я кое-что нашёл в ло…»
Не успеваю дочитать.
Женя тоже сдаёт, хотя пальцы у неё белые от того, как крепко она сжимала его до последнего.
Без телефона мир сразу сужается. Ни часов, ни связи, ни экрана, в который можно уткнуться. Только старые стены, чужие голоса и темнеющие щели в фанере.
Правда, нам выдают фонарики. Их хватает не всем.
– А что нам делать-то? – спрашивает кто-то.
Маски не отвечают. Дверь за ними захлопывается с такой силой, что мы подпрыгиваем.
По залу прокатывается волна тревожного шёпота. Один парень пробует открыть дверь, но она не поддаётся.
– Блять! Они нас заперли, – негодует он.
– В этом и прикол. Это же посвящение, – находятся те, кто вполне себе доволен происходящим.
Ждём.
Свет в щелях тускнеет. Розовый закат сменяется серым, серый – ничем. Темнота заползает в зал медленно, а потом становится совершенно темно.
Женя включает фонарик. И не только она. Лучи мечутся по стенам, выхватывая паутину, подтёки на штукатурке, чьи-то надписи маркером – «Листерман жив», «здесь были Федя и Оля 2019», какой-то кривой череп с подписью «беги».
– Весёленькое местечко, – бормочет Женя, вжимаясь мне в бок.
– Народ, – подаёт голос парень где-то слева от нас. – Ну чего сидим-то? Давайте хоть страшилки, раз уж антураж позволяет.
– Я знаю историю, – девочка с плюшевым медведем сидит в метре от нас. – Мне бабушка рассказывала. Она тут тоже училась.
– Самого Листермана застала? – вклинивается тот же парень.
Половина студентов смеётся, вторая половина просит заткнуться.
– Александр Листерман был помешан на страхе, – продолжает девушка, когда все замолкают. – Не на мозге вообще, а именно на страхе. Считал, что сильный, запредельный страх открывает в человеке что-то скрытое. Ресурсы какие-то, способности. И ставил эксперименты. Прямо здесь, в этом здании. Запирал людей в подвале на несколько суток. В полной темноте. Без еды, без воды. Наблюдал через смотровое окошко в двери.
– Бред, – бросает кто-то.
– Не бред. Документы есть. Их потом засекретили, но бабушка видела копии.
– И чё с ними было? – Женин голос тонкий, звенящий. – С людьми в подвале?
– На второй или третий день они начинали слышать голоса. Сначала шёпот. Потом – будто зовёт кто-то по имени. А некоторые видели кого-то в темноте. Листерман списывал на сенсорную депривацию – мозг сам генерирует образы, когда лишён раздражителей. Но подопытные… подопытные говорили другое. Что в подвале кто-то есть. Что он был там до них. И останется после.
Тишина такая, что слышно каждый вдох. Слышно, как ветер скребёт по фанере снаружи.
– Ну всё, хорош, – Женя ёрзает на пледе. – Давайте не будем, а?
– Я не выдумываю, – обижается девочка.
– Верим, верим. Давайте лучше в «правда или действие» или ещё во что-нибудь…
Дальше становится немного легче. Кто-то затевает игру, кто-то травит анекдоты. Девочка с медведем замолкает, но её история висит в воздухе, как что-то зловещее и даже осязаемое.
Женя постепенно оттаивает, смеётся над чьей-то шуткой, делится со мной бутербродами. У меня с собой ничего нет, кроме учебников и тетрадей.
Я тоже пытаюсь расслабиться, жуя бутерброд и запивая чаем.
Но никак не расслабляюсь. Потому что думаю о подвале. О темноте за стенами этого зала. О помещениях, которых не видно – кладовках, каморках, комнатах с закрытыми дверями.
О замкнутых пространствах.
Время тянется. Без часов невозможно понять, сколько прошло – час? Два? Разговоры постепенно стихают. Кто-то засыпает, кто-то шепчется. Один парень справа от нас размеренно похрапывает. Нормальный, бытовой, мирный звук. Я зеваю, привалившись спиной к стене и вытянув ноги. Женя кладёт голову мне на колени.
А потом фонарики гаснут.
Все. Разом. Будто кто-то выдернул из них батарейки одновременно.
– Эй!
– Какого чёрта⁈
– Мой не работает!
Щелчки, тряска – бесполезно. Темнота – абсолютная, непроглядная.
– Это старшаки! Часть посвящения! – кричит кто-то, и голос вибрирует от натянутых нервов.
Откуда-то сверху – скрежет. Что-то тяжёлое словно тащат по полу мимо нас.
Белые маски мелькают в темноте.
Крик.
Не игровой, не нарочитый – настоящий. Девчачий, пронзительный.
– Лена! Лена, где ты⁈
– Она только что была рядом!
– Как рядом⁈ Куда делась⁈
Кто-то исчез. Из середины толпы, в полной темноте, беззвучно. Была – и нет.
Женя хватает меня за руку, ногти впиваются сквозь рукав.
– Ульяна…
– Тихо. Это розыгрыш. Ничего они нам не сделают, – убеждаю её и себя заодно.
Ещё крик – с другой стороны зала. Ещё один. И ещё.
Каждый раз – кто-то пропадает. Паника нарастает, люди вскакивают, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь.
Тяну Женю за собой, поднимаю на ноги. Прижимаюсь спиной к стене – так хотя бы сзади никто не подберётся. Пробираемся через темноту, спотыкаясь о чьи-то вещи. Так и двигаемся вдоль стены, пока не упираемся в угол.
Крики продолжаются. Зал пустеет. Голосов всё меньше.
Внезапно чувствую руку на своём плече. Кто-то стоит сзади. Прямо за мной.
Но я же у стены…
Рывок – Женю отдирают от меня. Она визжит, но голос быстро обрывается, будто ей зажали рот.
– Женя! – кричу я и тянусь к ней в темноте.
Рука на моём плече сжимается, разворачивает, толкает в спину.
Это розыгрыш. Это посвящение. Просто тупые старшекурсники в идиотских костюмах.
Кто-то грубо перехватывает меня за запястья. Я не кричу. Не дам им такой радости. Пусть думают, что облажались и мне не страшно.
Хватка на запястье становится жёстче.
Меня тащат куда-то вперёд. Упираюсь ногами, пытаюсь вырваться – бесполезно, пальцы как тиски. Колено врезается во что-то твёрдое, боль прошивает до бедра, но меня волокут дальше. Поворот, ещё поворот, скрип двери – и меня впихивают внутрь.
Здесь почему-то чуть светлее, чем было там. Наверное, для того, чтобы я смогла разглядеть весь масштаб катастрофы.
Маленькое, очень-очень маленькое помещение. Стены так близко, что можно расставить руки и коснуться их.
Кладовка.
Боже… нет!
Разворачиваюсь и дёргаюсь к двери. Та пока не закрыта, и я могу выскользнуть снова в ту тьму. Лучше туда!
Но когда я оказываюсь в дверном проёме, передо мной словно вырастает стена. Живая стена.
Меня толкают обратно, и эта стена протискивается вслед за мной. Вот тогда дверь закрывается.
Нет-нет-нет-нет.
Пячусь назад, правда, быстро упираюсь лопатками в стену.
Таращусь на человека в балахоне, на белую маску.
Этот человек сначала снимает капюшон, а потом открывает и лицо.
Сглатываю, колени подгибаются.
Филипп. Ну конечно. Кто же ещё⁈
