Текст книги "Твое любимое чудовище (СИ)"
Автор книги: Кира Сорока
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
Глава 14
Ночь посвящения. Часть 2
Фил
Эвелина раскладывает на столе инвентарь. Прибор, который вырубит фонарики, маски, верёвки, жидкость с хлороформом, огромные портняжные ножницы.
– Это что, малыш? – подваливает к ней Ларин. – Ты сегодня хочешь быть очень плохой? Собралась кого-то зарезать?
– К сожалению нет, – её глаза сверкают азартным блеском.
– Зачем ножницы, Эля? – вклинивается Северцев.
Свита Эвелины хихикает в сторонке. Походу в курсе плана.
Эвелина не спешит отвечать. Берёт в руки ножницы, щёлкает ими. И коварно смотрит на меня.
– Когда запрём Ульяну, там будут лежать эти ножницы, – говорит она, улыбаясь. – Бедняжка будет проситься выпустить её. Она же так боится замкнутых пространств. И мы выпустим, конечно. Сразу после того, как она отрежет себе косу.
Я приподнимаю бровь.
– Что за бред?
– Кстати, идея огонь, малыш, – поддерживает её Ларин.
Северцев цокает языком, и по его мимике непонятно, за он или против.
А я конечно против. А значит Эвелина идёт нахер с такими идеями.
– В чём дело, Филипп? – Эля идёт ко мне, щёлкая ножницами. – Тебе жалко её волос?
– Ты даже не уверена, что она боится замкнутого пространства.
Эля бросает взгляд на Голубеву.
– Ну если Тина ошиблась, значит мы отрежем волосы ей.
– Я не ошиблась, Эль, – блеет Голубева. – Она точно споткнулась на этом пункте. Это её единственная фобия.
– Ну вот, – Эля вновь плавно двигается ко мне. – Либо пусть Ульяна борется со своим страхом, либо пусть отрезает косу. Мы же не чудовища. Мы выбор даём.
Протягиваю руку.
– Дай мне ножницы, Эля.
– Зачем? – резко пятится назад.
– Я сам их ей вручу.
Она показательно смеётся, поглядывая на своего дружка. Ларин скупо поддерживает её веселье, но правда затыкается, когда я начинаю надвигаться на Элю.
– Фил, не заводись, – вклинивается между нами Артём. – Ничего с твоей родственницей не будет.
– Она мне не родственница, дебил. И если твоя подружка не отдаст мне ножницы, ты найдёшь её на рассвете с вспоротым брюхом.
Эвелина охает и швыряет ножницы на стол.
– Спасибо тебе, Сабуров. Вот такой ты друг, да?
– Друг? – смотрю на неё поверх плеча Артёма.
Стушевавшись, Эля отходит к подружкам.
Северцев хлопает меня по плечу.
– Вот иногда я думаю, ты и правда псих, Филя, – звучит это со странным восхищением.
– О таких вещах лучше не думать, – бросаю ему.
Забираю ножницы, сажусь у стены, вытягивая ноги. Закуриваю. Пытаюсь расслабиться.
Никакие, сука, волосы ей не отрежут. Её волосы, её тело, её страхи – это всё моё. Она там внизу, в старом лекционном зале, ждёт начала посвящения. Но дождётся только меня. Я – её посвящение. Ведь она боится меня больше, чем замкнутого пространства.
На улице темнеет. Мы собираемся, надеваем маски.
Маски не бутафорские. Северцев не поскупился – в глазных прорезях линзы ночного видения. Натягиваю свою, и мир за белым пластиком становится зеленоватым, резким, чужим. Каждая тень как на ладони.
Рома проверяет свою, вертит в руках.
– Красиво, – говорит с каким-то детским восторгом. – Прямо маньяки из фильма.
– Ты и есть маньяк, Рома, – бросает Эля, натягивая капюшон.
Балахоны чёрные, длинные. Маркалова хихикает, крутится перед куском зеркала на стене. Маскарад, блять.
Северцев подходит ко мне.
– Филь, мы с тобой берём борзых. Там человек пять, которые точно не будут лежать тихо.
Киваю.
– Ножницы забрал?
Хлопаю по карману балахона, они там.
– Ахматову берёшь после, – добавляет Рома. – Когда закончим с остальными.
– Я помню.
– Без самодеятельности.
Не отвечаю, иду первым.
В дверном проёме Эля догоняет.
– Ты же не обиделся на меня, – шепчет и касается моего бедра. – У нас же с тобой всё хорошо, да?
– Не понимаю, о чём ты, – бросаю небрежно.
Ларин за спиной буквально дышит мне в затылок, но всё ещё ничего не знает про свою девицу.
Спускаемся по боковой лестнице.
Зал я уже видел сверху – час сидел на втором этаже, смотрел через щель в перекрытии. Знаю, кто где лежит. Кто не спит, кто уже вырубился, кто болтает с соседями. Тридцать с лишним человек на пледах, с термосами, с едой. Одна притащила плюшевого медведя. Студенческий лагерь.
Ульяна – у дальней стены, в углу. Рядом подружка. Обе не спят. Ульяна привалилась к кирпичу, смотрит в потолок, коса на плече. Она теребит браслет на запястье, явно нервничает.
Рома поднимает руку. Показывает три пальца. Потом два. Один.
Щелчок.
Фонарики дохнут разом. Все до одного, одновременно, как будто кто-то выдернул из каждого батарейки.
Секунда тишины. Может две. Мозг не успевает понять, что произошло – темнота пришла слишком быстро, слишком полно. Абсолютная, непроглядная. Для них.
Для меня – зелёный мир, чёткий, как днём.
– Эй!
– Какого чёрта⁈
– Мой не работает!
– Это старшаки! – кричит кто-то, и голос вибрирует, срывается. – Часть посвящения!
Начинаем.
Первую забирает Эля. Девчонка с крайнего пледа – сидела одна, обхватив колени. Эля подходит бесшумно, зажимает рот, уводит. Через линзы это выглядит как фокус – была и нет. Плед пустой, только вмятина осталась.
Крик. Девчачий, пронзительный. Соседка заметила.
– Лена! Лена, где ты⁈
– Она только что была рядом!
– Как рядом⁈ Куда делась⁈
Паника поднимается. Я стою в темноте и смотрю, как она расползается по залу – от одного к другому, как зараза. Люди вскакивают, хватаются друг за друга, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь, но её мы заперли снаружи.
Ещё крик. С другой стороны зала. Ещё один. И ещё.
Если бы первокурсники могли видеть то, что вижу я, – они бы увидели, как мы скользим между ними. Бесшумно, точно, каждый знает свой сектор.
Перевожу взгляд на угол.
Ульяна уже на ногах. Тянет Женю за руку, поднимает, прижимает к себе.
– Пошли, – Северцев дёргает меня за рукав.
Иду за ним.
У левой стены – трое. Вцепились в фанеру на окнах, пытаются отодрать. Один орёт что-то про пожарную тревогу – голос уже сорван, хрипит.
Стягиваю одного с подоконника, держу за горло, прикладываю тряпку с хлороформом к его лицу. Он дёргается – здоровый, на голову выше меня, хватает за запястье, пытается отодрать руку. Но он не видит ни хрена, а я вижу всё. Хватка слабеет через пять секунд. Через десять обмякает, и я укладываю его на пол. Вяжу руки за спиной. Второго уже вяжет Северцев.
Третьего берём вдвоём.
– Дай верёвку, – шепчет Рома.
Лезу в широкий карман, достаю моток…
Стоп!
Не почувствовал металла под пальцами. Снова лезу в карман.
Ножниц нет.
Оборачиваюсь, нахожу Ульяну глазами. Она возле стены вместе с подружкой. И возле них двое в балахонах.
Бросаю верёвку Северцеву.
– Фил, ты куда? – он оборачивается, но я уже устремляюсь через весь зал.
Ульяну волокут за руки в сторону каморки. Ларин, сука! Это не его сектор, не его девочка! Она моя!
Он тащит её. Она упирается ногами в пол, пытается вырваться. Не кричит. Не плачет.
Спотыкается, коленом влетает в дверной косяк, каменный, острый. Дёргается от боли.
Что-то поворачивается внутри. Не в груди – глубже. Там, где у нормальных людей что-то живое, а у меня обычно тихо и пусто. Но сейчас – не пусто. Холодное и точное, как лезвие, которое медленно повернули.
Ларин вталкивает Ульяну в кладовку. Сам разворачивается в дверном проёме. Может, собирался закрыть дверь. Может, собирался зайти следом.
Не узнаю. Мой кулак уходит ему в солнечное сплетение – коротко, жёстко, яростно. Ларин складывается пополам, отлетая к стене. Маска съезжает набок, он хрипит, сползает по стене вниз, прижимая руки к животу.
Дёргаюсь к дверному проёму кладовки, и в меня врезается Ульяна. Лбом мне в грудь. Ладонями в плечи.
Перехватываю. Она бьётся, дёргается, пытается вывернуться. Не издаёт ни звука. Ни одного.
Вталкиваю обратно, захожу следом.
Дверь за мной захлопывается, закрывается.
Мудак Ларин всё-таки додумался это сделать.
В кладовке тусклый свет от лампы под потолком.
Ульяна пятится. Спиной упирается в стену.
Вижу, как она оглядывается – влево, вправо, вверх. Слышу, как меняется её дыхание. Становится частым, рваным, поверхностным. Руки дрожат.
Но глаза. В глазах – не только страх. Злость. Настоящая, живая, та, которая не даёт рухнуть на колени и заскулить, моля о пощаде.
Снимаю капюшон. Потом маску.
Она таращится на моё лицо. Сглатывает. Колени подгибаются – но держится.
– Филипп, – выдыхает глухо.
И замирает, прижавшись затылком к стене.
Она боится меня больше, чем любого замкнутого пространства. Это хорошо. И это внезапно… ранит.
Глава 15
Ночь посвящения. Часть 3
Фил
Я не двигаюсь. Двигаться тут особо некуда – кладовка крошечная, метр на два от силы, с обеих сторон старые деревянные стеллажи до потолка, заставленные какой-то дрянью: банки с краской, тряпки, свёрнутые рулоны бумаги, вёдра. Между стеллажами узкий проход, в котором два человека помещаются только если стоят друг напротив друга. Под потолком тусклая лампа, и она гудит – монотонно, нудно, этот звук забирается под кожу.
Ульяна вжалась в дальнюю стенку и скребёт пальцами по кирпичу – бессмысленно, будто ищет дверь за своей спиной, которой нет. Дыхание загнанное, мелкое, а коса растрёпана так, что прядки прилипли к мокрому лицу. Между нами полметра. Полметра, стеллажи по бокам и одна дверь за моей спиной.
– Дыши, – говорю я. Не потому что переживаю. Просто если она сейчас грохнется в обморок – будет скучно.
– Пошёл к чёрту, – выдыхает она сквозь зубы, и голос ломается на последнем слоге.
Я бросаю маску на полку стеллажа и замечаю ножницы. Они лежат между банкой с засохшей краской и стопкой тряпок. Портняжные, огромные, те самые.
Мм, сука, и как они тут оказались?
Взяв их в руку, щёлкаю лезвиями. В этой тесноте звук получается резкий, неприятный, он отскакивает от стен и стеллажей. Ульяна вздрагивает.
– Знаешь, зачем они здесь?
Она молчит.
– Эвелина хотела дать тебе выбор. Сидишь тут, пока не задохнёшься от страха, или отрезаешь себе косу – и тебя выпускают. Гуманно, правда?
На её лице появляется омерзение. Наконец начинает понимать, какого сорта люди её окружают?
– Я забрал их у неё, – продолжаю, делая полшага вперёд. – Пообещал вспороть ей брюхо, если не отдаст. Так что ты мне должна, Ульяна.
– Я тебе ничего не должна, – шепчет она.
Но в голосе уже не только дрожь. Что-то твёрдое проступает сквозь страх.
Я кладу ножницы обратно на стеллаж и отодвигаю подальше, за банки.
Упираюсь рукой в стену рядом с её головой. Но наши тела пока не соприкасаются.
– Расскажи мне про свой страх, Ульяна.
– Что?.. – морщится она.
– Замкнутое пространство. Когда это началось?
Она смотрит на меня так, будто я спросил что-то непристойное. Будто этот вопрос хуже любой угрозы.
– Ты серьёзно? Ты запер меня в кладовке и хочешь поговорить?
– А что тебе ещё остаётся?
Она судорожно сглатывает и оглядывается – стеллажи, лампа, стеллажи, заветная дверь хоть и близко, но далеко. Дыхание опять частит, пальцы снова скребут по стене.
– Что ты чувствуешь прямо сейчас? – продавливаю её, глядя в глаза.
– Зачем тебе?
– Интересно.
Она коротко и зло смеётся, почти без звука.
– Тебе интересно. Ты запер меня в коробке и тебе интересно.
– Ты трясёшься, но огрызаешься. Я такого раньше не видел.
– Рада, что развлекаю.
– Развлекаешь, – соглашаюсь я.
Она зажмуривается и прижимает ладони к лицу. Я вижу, как дрожат её пальцы, как плечи ходят ходуном. Я знаю, как выглядит паническая атака – видел чужие, наблюдал, запоминал. Она на грани. Ещё немного, и она перестанет соображать, начнёт задыхаться по-настоящему, и тогда я либо открываю дверь, либо она теряет сознание. Ни то, ни другое меня не устраивает. Мне не нужна сломанная девочка на полу. Мне нужна та, которая огрызается.
– Я помогу тебе справиться со страхом, – говорю тихо, убаюкивающе. – Хочешь?
Она отрывает ладони от лица и смотрит на меня с лютой ненавистью.
– Хочу, – хрипло выдыхает. – Я хочу, чтобы ты открыл чёртову дверь. Просто открой её. Или дай мне чёртовы ножницы, и я отрежу косу.
Цокаю языком.
– Нет, это не борьба. Это капитуляция. Ты меня разочаровываешь.
– Ой, прости, я не хотела, – цедит она.
Её качает из страха в ненависть, из ненависти в глупое смирение.
– Переключись на ненависть, – даю ей совет. – Ненавидь меня. Сильно. Чертовски сильно. Пусть эта ненависть тебя поглотит. Всю без остатка.
– Да куда уж больше-то? Куда больше! – выкрикивает, толкая меня в грудь.
Но это было слабо. Неинтересно.
Вжимаюсь в неё вплотную. Обхватываю ладонями лицо. Коленом упираюсь между ног. Наши лица в жалком сантиметре друг от друга.
– Нет… нет, – её губы дрожат.
Снова страх, а мне нужна другая эмоция.
– Шшш… – успокаивающе глажу её лицо большими пальцами. Потом провожу по нижней губе. – Я знаю, ты меня ненавидишь.
Её губы распахиваются на очередном рваном вдохе, и я надавливаю, оттягиваю пухлую губу вниз.
– Мне нравится, как ты ненавидишь. Как твои глаза горят. Как ты кусаешь губы, чтобы не застонать… Прошу. Ненавидь меня громче…
Едва касаюсь её губ своими, мой палец всё ещё между нами, открывает ей рот. Ульяна резко дёргается, в глазах вспыхивает пламя.
Она с силой толкает меня и тут же делает шаг вперёд.
Её ненависть – теперь это реальность.
Она сильнее любого страха. Пока она меня ненавидит – она дышит, она здесь, она не падает. Я это знал. Знал, что сработает. Но…
– Ты чудовище, – говорит она с яростью. – Самое настоящее чудовище. И я тебя не боюсь, понял?
Усмехаюсь.
Мы застываем надолго глаза в глаза. Жру её эмоции. Которые желал и не желал.
– Ты выйдешь отсюда, – говорю наконец.
Она яростно раздувает ноздри, ждёт подвоха. Он есть.
– Когда поцелуешь меня. Сама.
Она вновь отступает к стене, а потом начинает смеяться. Надломленно и с привкусом истерики.
– Ты больной. Ты конченый больной ублюдок.
– Так и есть. Но дверь открыть могу только я.
Она перестаёт смеяться и облизывает сухие губы. Оглядывается – стеллажи, банки, тряпки, стена. Я вижу, как внутри неё сцепились две вещи – страх, который тянет на пол, и ненависть, которая держит на ногах.
– Почему поцелуй? – спрашивает она тихо.
Потому что это единственное, что я не могу забрать. Поцеловать могу, но это будет совсем не то. Мне нужно, чтобы она сама.
– Считай это платой за ножницы, – говорю я вслух.
Она долго молчит и рвано дышит. Я буквально вижу, как за её глазами скачут мысли. Поцелуй или кладовка. Я или стены.
Она выбирает.
Делает шаг – и она уже вплотную. Я чувствую её дыхание на своей шее, потом на губах, когда Ульяна задирает голову и встаёт на цыпочки. Берёт меня за ворот балахона и сжимает ткань в кулаке.
И целует. Коротко, жёстко, сухими губами, не закрывая глаз. Проходит секунда. Может две.
Отскакивает и вытирает рот тыльной стороной ладони. Демонстративно, будто хочет стереть не только мои губы, но и меня из своей памяти.
А я стою и чувствую, как горит в груди. Одна сраная секунда – а внутри что-то сдвинулось. Я не должен ничего чувствовать. Это не входило в план.
– Открывай, – говорит она глухо.
Качаю головой.
– Нет. Попробуй ещё раз. Я просил поцелуй.
– А это что было? – взвивается она.
– Это была плохая актёрская игра.
– Я не играла.
– А ты сыграй. Сыграй желание, страсть.
– Я не смогу, – сжимает виски руками. – Не с тобой.
Это тоже ранит, блять! Раздирает грудную клетку.
– Тогда мы остаёмся тут.
Она отворачивается от меня, утыкается лбом в стену. Я гашу в себе странный порыв коснуться её плеча.
Ульяна резко разворачивается.
– Ладно, – бросает коротко и виснет на моей шее.
Впивается в мой рот, ныряет в него языком. И теперь её так много на мне. Водоворот ощущений. Подхватываю под бёдра, приподнимаю. Ульяна выдыхает, и этот звук так похож на стон. Вибрация этого стона проходит по моему языку, отключая нахрен все тормоза.
Припечатываю её к стене, кусаю за нижнюю губу, втягиваю в рот.
Её глаза закрыты, и я свои закрываю, теряя контроль над происходящим.
Она чертовски вкусная. Такая вкусная, что я ещё долго не смогу забыть. И, определённо, желая повторить.
Её напор внезапно сходит на нет. Она отворачивает лицо, и я утыкаюсь губами в её скулу. Глаза не могу открыть. И дышать нормально не могу.
– Всё, Филипп, – шепчет Ульяна. – Открывай дверь.
Внутри меня борьба.
Я могу взять намного больше. Намного…
Молча отпускаю её, разворачиваюсь и выбиваю ногой дверь.
Глава 16
Испытания не закончены
Уля
Он выбивает дверь ногой и оборачивается.
Я всё ещё вжимаюсь в стену. Не могу поверить, что Филипп сейчас подарит мне свободу.
Он хватает свою маску и тут же прячет лицо под этим уродливым пластиком. Протягивает мне руку.
– Пошли, – его голос из-под маски звучит глухо и устрашающе.
Хотя, казалось бы, напугать меня больше уже невозможно.
Качаю головой, не могу больше играть по его правилам.
– Ульяна, возьми мою руку, – чеканит Филипп. И добавляет чуть мягче: – Без меня ты не выйдешь.
И я сдаюсь. Робко берусь за его большую ладонь, и он переплетает наши пальцы.
Он тянет меня за собой, и я отлипаю от стены. Ноги ватные, колени подгибаются, и первый шаг получается кривой, неуверенный – я чуть не впечатываюсь в его спину. Филипп сжимает мою руку ещё крепче и идёт дальше.
В коридоре густая темнота. После тусклой лампы в кладовке глаза не успевают привыкнуть, и я не вижу вообще ничего – ни стен, ни потолка, ни пола под ногами. Только его руку чувствую. Сухую, тёплую, уверенную. Он знает, куда идти. А я нет.
И это бесит меня так, что хочется выть. Пять минут назад он вжимал меня в стену, а теперь ведёт за руку, как маленькую девочку. И я позволяю. Потому что альтернатива – стоять одной в кромешной темноте, в этом подвале, где за каждым углом кто-то в маске. Тело выбирает за меня. Тело выбирает его, и я себя за это ненавижу.
Где-то впереди крики, музыка, топот. Посвящение продолжается. Люди бегают, визжат, смеются – для них это весёлая ночь, приключение, история, которую они будут рассказывать за пивом через неделю. А я иду по тёмному коридору за человеком, который только что заставил меня его поцеловать. Дважды.
Господи… Я не хочу об этом думать.
На губах до сих пор его вкус. Я вытирала рот, но не помогло. Он там, въелся, впитался, и с каждым вдохом я чувствую его – мятный, тёплый, чужой. Первый поцелуй был ничем. Сухие губы, секунда, всё. Плата за выход, разменная монета. А второй…
Не думать!
Филипп резко останавливается, и я налетаю на его спину. Он выставляет руку, прижимает меня к стене, и я слышу шаги – кто-то бежит мимо, тяжело дыша, совсем рядом. Чьё-то хихиканье, шорох балахона, и всё стихает. Филипп ждёт ещё несколько секунд, потом снова тянет меня за собой.
Тут до меня доходит – он меня прячет! От остальных. От тех, кто в масках. Эта мысль такая дикая, что я не знаю, куда её деть. Он – то самое чудовище, которое заперло меня в кладовке – сейчас ведёт меня через темноту и прячет от других чудовищ. Как будто я его добыча и он не собирается ни с кем делиться.
Да это же просто ужас!
Впереди появляется свет. Тусклый, серый, но после этой темноты он кажется ослепительным. Я вижу кусок неба и фонарь, и с губ срывается то ли всхлип, то ли выдох, который я держала всё это время.
Я вырываю руку.
Потому что теперь могу. Теперь я вижу, куда идти. Теперь он мне не нужен.
Пытаюсь шагать уверенно и чёртовски быстро. Подальше отсюда. Подальше от него.
А он, чёрт возьми, идёт за мной.
– Я позвоню Игорю, и он за тобой приедет, – говорит мне в спину Филипп.
Резко останавливаюсь, разворачиваюсь, обхожу Сабурова по большой дуге и двигаюсь обратно к флигелю.
Но успеваю сделать всего несколько шагов, потому что Филипп ловит меня за плечи и разворачивает к себе. Стоит, возвышаясь надо мной огромной чёрной тучей. Маску он снял, и сейчас я отчётливо вижу его лицо. Горящие нездоровым блеском голубые глаза, раздувающиеся ноздри, сжатые в линию губы, чёртова тату под глазом.
– Куда ты собралась? – он шепчет, но этот шёпот звучит очень зловеще в ночной тишине кампуса.
– Женя! – выпаливаю я. – Моя подруга! Она всё ещё там.
– Она в порядке.
Что? Что он блин несёт? Кто там может быть в порядке? Старший курс, который это всё устроил? Нет, там полная клиника, вашу мать. Или их жертвы в порядке?
– Лучше отпусти меня, – цежу сквозь зубы. – Я возвращаюсь за подругой.
Но он не отпускает. Наоборот, сжимает мои плечи сильнее.
– Ты слышала музыку? – спрашивает вдруг. – Это вторая часть посвящения, каждый из первокурсников прошёл своё испытание. Теперь там все бухают, танцуют, кто-то трахается. Ты точно туда хочешь, Ульяна?
Нет, не хочу. Но я не оставлю Женю там.
– Мне плевать, что там происходит, – говорю, глядя ему в глаза. – Я иду за ней.
Скидываю его руки, разворачиваюсь и иду к флигелю. Ноги всё ещё ватные, колени подгибаются, но мне плевать. Женя там одна, среди этих людей, и я не знаю, что с ней сделали и какое «испытание» досталось ей.
Филипп догоняет в три шага. Не хватает, не останавливает – просто идёт рядом. Молча. Как тень, которую я не просила.
– Я не звала тебя, – бросаю, не оборачиваясь.
Он не отвечает.
Внутри флигеля темнота обрушивается разом, как стена. Я останавливаюсь на пороге, и тело реагирует раньше, чем голова – горло сжимается, сердце подскакивает к рёбрам. Замкнутое пространство. Темнота. Снова.
Его рука ложится мне на поясницу. Я дёргаюсь.
– Не трогай меня.
– Тогда ты будешь тыкаться в стены, – говорит он спокойно. – Тут три поворота и лестница вниз.
Ненавижу его за то, что он прав. Ненавижу себя за то, что не скидываю его руку. Она лежит у меня на пояснице, тёплая и уверенная, направляет – чуть левее, чуть правее, стой, ступенька. Я иду и ненавижу каждую секунду этого пути, каждое его прикосновение, каждый свой шаг, который подчиняется его руке.
Музыка нарастает. Сначала глухой бас через стены, потом всё отчётливее – какой-то трек с тяжёлым битом. И голоса. Много голосов. Смех, визг, чей-то пьяный вопль.
Филипп открывает дверь, и я щурюсь от света. Не яркого – фонарики, экраны телефонов – но после кромешной темноты всё это бьёт по глазам.
Людей тут – десятки. Всё перемешалось: старшекурсники в балахонах без масок, с красными от алкоголя лицами. Первокурсники, некоторые в чужих балахонах, нахлобучив маски набок. Дурачатся, фоткаются, кто-то снимает сторис. В углу целуются двое, не разберёшь кто. Ещё две тени чуть дальше, и они…
Резко отворачиваюсь, поняв, чем они там занимаются.
У стены на перевёрнутых ящиках – бутылки, пластиковые стаканы, кто-то разливает из канистры что-то мутное. Танцуют в центре зала, и пьяные тени скачут по стенам, как в каком-то безумном театре.
Я сбрасываю руку Филиппа с поясницы. Оглядываюсь, ищу Женю. Не вижу. Слишком много людей, слишком много движения.
И тут замечаю её. В дальнем углу, на каком-то старом продавленном диване сидит Женя, а рядом с ней… Роман Северцев. Развалился, закинул руку ей на плечо, в другой руке держит стакан. Женя смеётся, запрокинув голову, громко и неестественно. Она пьяная. Не подвыпившая – пьяная. Глаза блестят, щёки горят, и она вся обмякла, привалилась к Роме, будто без него не усидит.
Рома замечает меня первым. Вскидывает стакан, улыбается.
– О, Ульяна! – тянет он. – А мы тут за тебя переживали.
Делаю шаг вперёд, но Филипп хватает меня за запястье и не даёт сдвинуться.
– Как я и сказал, она в порядке. А тебе лучше уйти.
– Почему? – разворачиваюсь к нему. – Это же тоже часть посвящения. Почему я могу быть запертой, но не могу развлечься, а?
Я не хочу развлекаться, но не позволю ему собой манипулировать. Двух чёртовых поцелуев было вполне достаточно.
Вырываю руку, иду к Жене. Сажусь с ней рядом.
Она утыкается мне в плечо носом, бормочет нечленораздельно:
– Я такая пьяная, Уль… Мне так плохо… И так хорошо…
Мне кажется, она сейчас отключится. И я понятия не имею, как поведу её до общежития.
– Хочешь уйти, Жень?
– У-у. Это же посвящение.
Мне кто-то всучивает пластиковый стаканчик. Беру его машинально.
Филипп стоит у стены, смотрит на меня безотрывно. Как хозяин на вещь. И в его взгляде красноречивый приказ «не пить».
Но пошёл ты к чёрту, Филипп!
Рома пересаживается ближе ко мне, наклоняется, его губы почти касаются моего уха.
– Расслабься, Ульяна. Худшее позади, – шепчет он, кивая на стакан в моей руке. – Выпей. Отключи мозги.
Я смотрю на мутную жидкость. Потом на Женю, которая обмякла у меня на плече и бормочет что-то про звёзды на потолке. Потом на Рому, который улыбается так, будто он тут самый добрый человек на свете.
На Сабурова не смотрю.
Делаю глоток. Горло обжигает, глаза слезятся. Какая-то сладкая дрянь с водкой. Крепкая.
– Что у неё было? – спрашиваю Рому. – Какое испытание?
– Ерунда. Погуляла по лабиринту в темноте, попугали немного. Она молодец, не визжала почти.
Он говорит это так легко, так буднично, будто речь идёт об аттракционе в парке. Будто всё это – нормально. Будто запирать людей в кладовках и пугать в темноте – просто традиция, просто шутка, просто так тут принято.
Меня мутит. Не от алкоголя.
– Жень, – трогаю подругу за плечо. – Жень, мы уходим.
– М-м-м, – она мотает головой, не открывая глаз. – Пять минут…
Рома откидывается на спинку дивана и смотрит на меня с ленивым интересом.
– Куда ты её потащишь? Она на ногах не стоит. Пусть посидит, протрезвеет. Я присмотрю.
Вот именно этого я и боюсь. Его присмотра.
Допиваю стакан одним длинным глотком. Внутри разливается тепло, и мне хочется думать, что это храбрость, а не глупость.
– Женя, – говорю твёрдо. – Мы. Уходим.
– Она не хочет, – Рома разводит руками. – Ты же слышала.
Я чувствую взгляд Филиппа. Он всё ещё там, у стены. Не подходит, не вмешивается. Просто стоит и смотрит. Ждёт, что я сделаю. Как будто это тоже часть его эксперимента.
– Жень, – я беру её лицо в ладони и разворачиваю к себе. Её глаза мутные, расфокусированные, но она меня видит. – Ты мне доверяешь?
– Уль… – она моргает. – Ты чего такая серьёзная…
– Ты мне доверяешь?
– Ну да.
– Тогда встаём.
Я закидываю её руку себе на плечо и поднимаю с дивана. Женя виснет на мне, и мои ватные ноги чуть не подкашиваются. Рома наблюдает за этим с кривой усмешкой, но не останавливает. Ему, кажется, всё равно. Развлечение закончилось – найдёт другое.
Мы ковыляем через зал. Женя бормочет мне в ухо какую-то ерунду, цепляется за меня, спотыкается. Я держу её и думаю только об одном – выход. Где выход.
Нас встречает тёмный коридор. Опять.
Я останавливаюсь на пороге. Темнота смотрит на меня, и я чувствую, как сжимается горло.
– Прямо, потом направо, потом лестница вверх, – раздаётся за спиной голос Филиппа. Близко. Слишком близко. – Я посвечу.
Экран его телефона вспыхивает, выхватывая из темноты узкий коридор с облупленными стенами. Я не благодарю. Просто иду.
Правда, через полшага моя ноша становится значительно легче. А потом рука Жени соскальзывает с моего плеча, и она вся полностью оказывается на руках Филиппа.
– Лучше ты свети, – всучивает мне свой телефон. И дёргает вперёд подбородком. – Ну, мы идём или как?
Мы. От этого «мы» мне ещё хуже. Никаких «мы» нет, даже в этой чёртовой миссии по транспортировке Жени до кровати.
Сжимаю зубы, иду вперёд. Филипп двигается за мной, Женя что-то бормочет во сне.
Наконец выходим на улицу. Я не знаю, как погасить фонарик на его телефоне, да и не хочу спрашивать. Направляю луч на асфальт.
Наши телефоны остались где-то в мешке, мой рюкзак брошен где-то на полу. Но сейчас я совершенно точно не готова вернуться туда снова.
У общаги Женя вдруг приходит в себя. Начинает беспокойно ёрзать. А когда видит, что Филипп её несёт, пытается вырваться. Он сразу ставит её на ноги.
– Ульян, там такое было, – шепчет она, обнимая меня.
Мы медленно бредём дальше, заходим в общежитие. Женя сбивчиво рассказывает про то, как бегала в темноте. Как её касались невидимые пальцы. Как кто-то кричал возле её лица, а когда она протягивала руку, то касалась лишь пустоты.
– Моя комната, – говорит она шёпотом, притормозив у двери с табличкой «восемь». – Хочешь на одной кровати поспим?
Хочу. Хочу оставить Филиппа там, одного на улице. И больше никогда его не видеть. Вот только он войдёт скорее всего. Я почему-то уверена на двести процентов, что для меня на сегодня испытания не закончены.
– Нет. Я домой, – мотаю головой. – Увидимся в понедельник.
– Да, – она растерянно убирает волосы за ухо. Окликает меня, когда я уже иду на выход: – А что было у тебя? Какое посвящение?
– Кладовка. Четыре стены.
– Жуть, – морщится Женя.
Махнув ей на прощание, выхожу на улицу.
Филипп стоит на крыльце. Маски на нём больше нет, но и в этом балахоне он выглядит жутко.
– Твой телефон, – протягиваю ему смартфон, который случайно упёрла с собой.
Он забирает, выключает фонарик.
– Игорь скоро подъедет, – небрежно бросает Филипп.
Я не смотрю на него, вперивая взгляд в почти пустую парковку. А вот он смотрит на меня. Я чувствую этот взгляд, как физическое давление. Он сжирает меня заживо.
– Что тебе от меня нужно? – не выдерживаю я.
– Я пока не решил.
Голос у него спокойный. Будничный. Как будто речь идёт о выборе блюда в ресторане, а не о живом человеке.
Внезапно на парковку заворачивает чёрная машина. Слава богу! Игорь!
Машина останавливается. Филипп открывает заднюю дверь и жестом предлагает мне сесть. Я забираюсь внутрь, вжимаюсь в угол, к самому окну. Он садится рядом. Дверь захлопывается.
Филипп нажимает кнопку, и между нами и водителем поднимается перегородка. Тёмное стекло отрезает Игоря, свет приборной панели, весь нормальный мир – и мы остаёмся вдвоём. Снова.
Машина трогается.
Филипп сидит неподвижно. Не смотрит на меня, не говорит. Но напряжение буквально пульсирует в воздухе. Я даже пошевелиться боюсь. Словно сейчас просто моргну и Филипп сделает свой следующий ход. И я понятия не имею, что это будет.
Ничего не происходит, машина едет вперёд.
Я начинаю немного расслабляться, потом считаю фонари за окном. Один. Два. Три. Перекрёсток. Поворот. Ещё фонарь. Через пару минут появится силуэт знакомого особняка…
Он двигается. Резко, одним рывком, будто всё это время сдерживал пружину, и она наконец лопнула. Его рука сжимает мой подбородок, задирает голову, и его рот впивается в мой – жёстко, жадно, без предупреждения. У меня перехватывает дыхание от шока. От его напора, от языка, от того, как его пальцы вдавливаются мне в скулы.
Пощёчина получается звонкой. Ладонь горит. Его голова дёргается вбок, и на секунду мне кажется, что он остановится.
Не останавливается. Перехватывает мою руку, прижимает к сиденью и снова целует – грубо, зло, как наказание. Рычит мне в губы:
– Вот в этом разница. Когда я сам – вкус не тот. Хочу, чтобы ты сама целовала.
– Не дождёшься! – выплёвываю ему в лицо.
Машина резко останавливается. Я отталкиваю его обеими руками, нашариваю ручку двери и вылетаю наружу.
Воздух. Двор. Дом Сабуровых.
И только через несколько секунд до меня доходит. Дом не спит. Окна горят. Во дворе машины – много, штук пять. Из-за двери доносятся голоса.
