Текст книги "Твое любимое чудовище (СИ)"

Автор книги: Кира Сорока

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 31
Снова это сделал

Уля

Мои кеды остались где-то там у бассейна. Мой телефон в сумочке Жени…

А моё самообладание летит к чёрту.

– Отпусти меня! – из меня вырывается позорный вопль.

Колочу эту сволочь по спине. Дёргаюсь, пытаюсь пинуть.

Вишу мешком на его плече и ничего (НИЧЕГО) не могу сделать.

– Отпусти! Сказала же: отпусти!

Филипп несёт меня через толпу полуголых пьяных тел. Никто не обращает внимания, думая, что это игра у нас такая. Кто-то даже довольно улюлюкает и желает Филу зачётный трах.

Господи…

Я сгораю со стыда. И полыхаю от злости.

Какого чёрта, а?

Почему этот парень не может оставить меня в покое? У него же так прекрасно это получалось последнее время.

Вечеринка остаётся позади, Филипп несёт меня по узкому проулку мимо двух заборов.

– Иди к чёрту! Поставь меня быстро! – продолжаю кричать и извиваться. – Ты не имеешь права! Да кто ты мне такой, а?

Внезапно кожу на ягодице обжигает жгучей болью.

Он меня шлёпнул.

Он припечатал мне рукой по заднице.

Аааа!

Колочу по его спине с новой силой.

– Ублюдок! Сволочь!

Филипп так резко опускает меня, что на секунду перехватывает дыхание. Правда, ставит мои голые ступни не на асфальт, а на свои кроссовки. И с силой стискивает бока, чтобы я не смогла отпрянуть.

Тянет меня к себе ещё ближе, а я упираюсь ладонями в его обнажённую грудь, пытаясь отстраниться.

Попа позорно горит в месте удара.

– Ненавижу тебя, – шепчу сквозь слёзы.

– Ненавидь! – рычит Филипп. – Но ты не будешь разгуливать в таком виде.

– Это не тебе решать…

– Тебя же здесь просто трахнут, дура! – рявкает он.

– И что? Тебе можно, другим нельзя, что ли? – кричу в ответ.

– Закрой рот, Ульяна, – окончательно звереет это чудовище. – Только я могу, ясно тебе?

Глаза у него просто бешеные. Не стеклянные, как это чаще бывает. Они полны эмоций.

Злость, желание, боль. Я почему-то упиваюсь этой его болью. Потому что мне самой больно постоянно.

Филипп снова приподнимает меня, но не закидывает на плечо. Просто смещает в сторону, открывает дверь машины, и я оказываюсь на заднем сиденье мерседеса.

Даже не заметила его.

– Музыку вруби! И поехали! – рявкает Фил, забираясь следом.

Я не успеваю повернуться, сесть прямо, вжаться в дверь или попробовать выскочить с другой стороны. Филипп дёргает меня за ногу, разворачивает, накрывает собой, припечатывает к сиденью своим весом. Дышит мне в губы, рукой тянется к двери, и перегородка начинает ползти вверх.

– Нет… Нет, Игорь…

Я не знаю, что собиралась сказать. Наверное, попросить помощи. Хотя на двести процентов уверена, что Игорь не поможет.

Музыка начинает орать. Что-то инструментальное и тяжёлое.

– Возьмёшь меня силой? – цежу сквозь зубы, бесстрашно глядя Филиппу в глаза.

– Мы уже это проходили, – говорит он, касаясь губами моего уха. – Ты не жертва. Не позволишь мне так себя унизить. И сама меня захочешь в итоге. Ты ведь хочешь, да?

Заглядывает в глаза. В моменте его лицо меняется, и я вижу в нём ранимость.

Он и правда ждёт ответа?

– Не захочу, – выдыхаю я.

Филипп касается моих губ своими. Сначала невесомо, потом пытается углубить поцелуй.

Но я кусаю его за нижнюю губу и луплю по щеке ладонью.

– Ты прав, я не жертва! Иди к чёрту!

Пульс стучит где-то в горле на сверхчастотах, пока я наблюдаю трансформацию Филиппа из раненого парня в чудовище. Его взгляд сатанеет, губы сжимаются, челюсть каменеет.

Рука забирается под подол платья, грубо сминает бельё, и в меня втыкаются пальцы.

Я взвизгиваю.

Вновь бью его по лицу. И ещё. И снова.

Но Филипп не отступает. Его голова не дёргается от моих ударов. Он просто смотрит мне в глаза, продолжая вворачивать в меня пальцы.

Я начинаю сдаваться.

Не потому что тело подводит… А может, и подводит. Чёрт!

Слышу, как он спускает свои джинсы вниз, чувствую, как на смену пальцам приходит его горячая твёрдая плоть. И он медленно вдавливается в меня, сфокусировавшись на моих глазах так, словно в самые недра сознания заглянуть хочет.

Я кусаю губы, чтобы не стонать, не плакать, не скулить позорно. Вообще ни одного звука ему не дам.

Но сквозь губы прорывается всё же жалобный писк, потому что моё сердце сейчас просто этого не выдержит.

Потому что после всего… он снова уйдёт.

– Шш… Уля, – шепчет Филипп, гладя моё лицо губами. – Вот так должно было быть… Осторожно, да? Чтобы тебя не напугать. Чтобы не было больно. Сейчас всё правильно, да?

Что он, чёрт возьми, говорит?

Хочет исправить ситуацию?

Нет, я не верю.

Но двигается и правда медленно и осторожно. И словно пытается считать каждую эмоцию, которую, наверное, выдают глаза, но не лицо. Его я держу непроницаемым.

– Скажи мне, Уля… Так лучше? Или лучше вот так?

Поднимает мою ногу, несколько раз мощно дёргает бёдрами. И я взвизгиваю.

– Всё, малыш, я понял, – воркует чудовище.

Его ладонь обхватывает мой затылок, приподнимает голову так, чтобы я смотрела только на него. Только в его глаза. И я смотрю, потому что больше не могу сопротивляться.

Не ему. Себе.

Филипп двигается в этом новом ритме – мощно, но медленно. Каждый толчок глубокий, выверенный, и от каждого по телу разливается горячая волна, которую невозможно сдержать.

Я ненавижу его за это. За то, что смотрит вот так, словно… любит меня.

Но он ведь не любит, верно?

– Перестань… Остановись… – шепчу, но руки уже не бьют. Пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают кожу. Я держусь за него, как за край обрыва.

– Не остановлюсь, – отвечает он в мои губы. – Не сегодня.

Не сегодня. Ну конечно. Завтра у нас уже не будет. Есть только это.

Его рука скользит по моему бедру, забирается под колено, раскрывает меня шире. И следующий толчок выбивает из меня звук, который я так отчаянно пыталась удержать. Стон. Громкий, откровенный, отчаянный.

– Вот так, – выдыхает Филипп. – Не прячься от меня.

Я мотаю головой. Слёзы текут по вискам, и я не понимаю, от чего плачу. От удовольствия, от злости, от обиды, от того, что хочу его так сильно, что это уже не желание, а болезнь.

Он слизывает мои слёзы. Языком, губами. Целует мокрые виски, скулы, уголки глаз. И продолжает двигаться – ровно, настойчиво, не ускоряясь.

– Почему ты плачешь? – спрашивает тихо, почти нежно.

– Потому что ненавижу тебя. И потому что ты уйдёшь.

Филипп останавливается. Замирает внутри меня, и эта неподвижность хуже любого движения. Его лоб прижимается к моему. Дыхание рваное, горячее.

– Не уйду, – говорит он.

– Врёшь.

– Ты сама уйдёшь.

Я зажмуриваюсь, пытаясь оттолкнуть его. Но он перехватывает мои руки, прижимает к сиденью над головой и начинает двигаться снова.

И я сдаюсь. Окончательно, позорно, с потрохами.

Выгибаюсь ему навстречу.

Филипп рычит мне в шею. Его движения ускоряются, теряют ритм. Пальцы стискивают мои запястья до боли, но эта боль уже неотделима от удовольствия. Всё смешалось – его дыхание, моё, пот, слёзы, звуки, которые издаёт кожаное сиденье под нами.

Моё тело выламывает дугой, и крик застревает в горле, превращаясь в беззвучный хрип. Пальцы на ногах поджимаются, внутри всё пульсирует и сжимается, и я слышу, как Филипп шипит сквозь зубы, чувствуя это.

Он делает ещё несколько рваных, отчаянных толчков и вздрагивает всем телом.

Мы лежим друг на друге, мокрые, задыхающиеся. Его лицо уткнулось мне в шею. Моя рука – не помню когда – оказалась в его волосах.

Музыка за перегородкой. Стук двух сердец, которые колотятся вразнобой.

И он всё ещё во мне.

Он… снова это сделал…

Глава 32
Должен потерять

Фил

Она закрывается от меня мгновенно.

Вот вроде была моей вся, без остатка. А уже сейчас возводит бронированные стены.

– Слезь с меня, мне больно, – шепчет, глядя пустым взглядом.

Я… Не хочу вот так.

Мне было очень хорошо минуту назад.

Почти правильно, почти нормально, по-человечески.

Секс, который не просто физика, а что-то больше. Пиздец, как больше.

А она… всего этого не почувствовала?

Приподнимаюсь, и Уля быстро выбирается из-под меня. Садится к окну, одёргивает платье, тянет подол так, что ткань жалобно трещит.

Я медленно сажусь, застёгиваю ширинку.

Салон вибрирует от басов, машина едет…

Шарю по карманам. Где-то проебал футболку. Зато нахожу смятую пачку сигарет и зажигалку. Опускаю стекло, закуриваю.

На улице накрапывает дождь.

Вновь смотрю на Улю. А она водит пальцем по тонированному стеклу, размазывая мутную влагу – последствие жара наших тел.

Я… не понимаю, блять!

Был груб?

Но ей же понравилось. Я видел, я чувствовал…

– Уля, – хриплю, глядя на девушку.

Она медленно поворачивает голову, обжигая меня злым взглядом.

– Скажи, – прошу я. – О чём думаешь?

– Тебе вообще всё равно, что ли? – бросает обвинительно. – Ты дважды это сделал! Дважды!

– Что… сделал?

– Я не хочу забеременеть. Я просто поверить не могу, что ты оказался таким безответственным, – шипит она.

Вот она о чём.

Я медленно затягиваюсь, выпускаю дым в окно.

Ульяна ждёт ответов.

– Об этом… Можешь не париться, – говорю в итоге. – От меня ты точно не забеременеешь.

И я не хочу видеть немой вопрос в её взгляде. Потому что и так уже всё сказал.

Отодвигаюсь к двери, докуриваю в две затяжки, выкидываю окурок в окно. Стекло не поднимаю, дождевые капли, запрыгивающие в салон, приятно остужают кожу.

– Что это значит, Филипп? – шепчет Ульяна.

Нервно тру лицо ладонями, взъерошиваю волосы.

Ааа, сукабля…

Это больше, чем просто признание в собственном бесплодии. Это как болезненный поддых. Я не собираюсь…

– Объясни мне! – повышает она голос.

Поворачиваюсь к ней.

Глаза у Ули горят, волосы взъерошенные. Чума какая роскошная. Красивая до дрожи.

– Я уже всё сказал. От меня ты детей иметь не будешь. И это ещё один пунктик, чтобы свалить, кстати. Можешь начинать.

Блять, меня несёт. Я не могу тормознуть. Не получается.

– Сейчас свалить? – бросает она с вызовом.

– Как хочешь.

Ульяна громко стучит в перегородку. Игорь опускает её, убавляет музыку.

– Остановите! – требует она.

– Филипп Всеволодович? – водитель ловит мой взгляд в зеркале.

Я коротко качаю головой, и он не останавливается.

Ульяна всплёскивает руками.

Вновь забивается в свой угол.

Меня потрясывает.

Словно сейчас, если я ничего не сделаю, потеряю её навсегда.

Наверное, и должен потерять. Не должно в её жизни быть такого, как я.

Сжимаю челюсти, заставляю себя больше не открывать рот.

Машина останавливается у ворот, Ульяна распахивает дверь и бежит в дом. Я остаюсь сидеть.

– Филипп Всеволодович? – вновь смотрит на меня Игорь.

– Давай… прокатимся, – лениво взмахиваю рукой. – Просто едь вперёд.

Машина трогается. Поднимаю перегородку, зажмуриваюсь.

Отец сделал всё, чтобы такой, как я, не оставил после себя потомства. Но я не мог сказать это девушке, которую… люблю.

Если я правильно понял это чувство.

Глава 33
Срыв

Уля

– Ульяна, что случилось?

Всеволод, к моему стыду, ловит меня в гостиной.

А я так мечтала не встретить ни его, ни Нинель.

– Ничего…

– Как это ничего? – хватает меня за локоть, тянет к дивану. – А ну-ка сядь.

– Правда, всё в порядке… Я попала под дождь и…

– Где твоя обувь?

Всеволод смотрит на меня так, как смотрел бы отец на свою дочь, которая загуляла допоздна. Строго смотрит. И под этим взглядом я почему-то не могу уйти.

– Там, на вечеринке, я разулась возле бассейна… И кто-то украл мою обувь, – сбивчиво сочиняю я.

Зубы стучат не от холода, но мужчина думает иначе.

– Сделаю тебе чай, – говорит он.

– Не надо…

Но он уже усадил меня на диван, а сам уходит на кухню.

Через минуту Всеволод возвращается с кружкой, от которой поднимается пар.

– Пей. Ты вся дрожишь.

Обхватываю кружку, грею ладони. Тепло расползается по пальцам, и я цепляюсь за это ощущение, потому что всё остальное внутри – ледяной ком.

Всеволод садится рядом.

– Спасибо. Я допью и уйду к себе.

– Подожди. Раз уж ты здесь – поговорим. Насчёт общежития.

Мысли мои путаются. Не сразу понимаю, о чём он.

– Я звонил сегодня, – продолжает Всеволод. – Свободных мест нет. Академия переполнена, очередь длинная, и никто не гарантирует, что до конца года что-то освободится.

Внутри всё обрывается.

Мест нет.

– Но я обещал помочь – и помогу. Есть другой вариант. Квартира, рядом с академией. Я могу это устроить.

– Нет. Я не могу принять…

– Можешь. И примешь, – он улыбается. – Но об этом позже. Сейчас мне важнее другое.

Я чувствую, как он разглядывает порванную бретельку платья, спутанные волосы и мои босые ноги.

– Ты уехала два часа назад красивая и весёлая. А вернулась босая и в слезах. Расскажи взрослому человеку, что произошло.

– Ничего. Просто вечеринка.

– Если кто-то причинил тебе вред, я хочу знать, – давит он. – Не как хозяин этого дома. Как человек, которому не всё равно.

Горло перехватывает. Мне сейчас так отчаянно нужно, чтобы кому-то было не всё равно.

– Никто мне ничего не причинил, – шепчу, и это почти правда.

– Хорошо. Верю.

Его ладонь ложится мне на спину, между лопатками, и начинает медленно гладить кругами. Как ребёнка. Мне бы напрячься, отодвинуться. Но я слишком разбита для бдительности.

– Тебе здесь не нравится, я понимаю, – говорит он негромко. – Чужой дом, чужие правила. Но пока ты здесь – ты под моей защитой.

Его рука перемещается на плечо. Пальцы бережно поправляют порванную бретельку и задерживаются на голой коже.

– Мне пора наверх, – пытаюсь встать.

– Допей чай, – его рука мягко, но уверенно возвращает меня на место. – Ты всё ещё бледная.

Послушно делаю глоток. И не замечаю, как его ладонь перемещается на моё колено.

– Я что-нибудь придумаю с жильём. Дай мне пару дней. Ты заслуживаешь место, где тебе будет спокойно.

– Спасибо…

Большой палец начинает чертить круг по коленной чашечке. Потом скользит чуть выше. На бедро. Под задравшийся подол.

Каждый нерв в моём теле натягивается.

– Не надо, – перехватываю его запястье.

– Ты вся в мурашках, – он улыбается ласково. – Замёрзла?

– Я сказала – не надо.

– Ульяна, – наклоняется ближе. – Ты заслуживаешь, чтобы с тобой обращались бережно. Я умею бережно…

Мы оба вздрагиваем от грохота.

С каминной полки летит ваза и разбивается о мрамор. Осколки веером по полу, один долетает до моей босой ступни.

Филипп стоит в центре гостиной. Без футболки, с безумными глазами. Грудь ходит ходуном, вены на предплечьях вздулись так, что видно каждую.

Его взгляд впивается в руку отца на моём бедре.

– Убери. Руку.

Всеволод убирает ладонь. Откидывается на спинку дивана. И улыбается.

Улыбается.

У меня от этой улыбки внутри всё переворачивается.

– Филипп. Мы просто разговаривали. Ульяна расстроена, я просто…

– Я видел, как ты разговаривал.

– Ты видел то, что хотел увидеть. Как всегда.

Филипп пересекает гостиную в три шага. Хватает отца за ворот рубашки, рывком поднимает, встряхивает.

– Фил, не надо! – вскакиваю с дивана.

Он не слышит. Тот Филипп, который шептал мне в машине «малыш, я понял», который гладил моё лицо губами – исчез. Остался другой. Тот, о котором ходят слухи в академии. Псих, чудовище с диагнозами.

Он мощно бьёт отца в лицо.

Кровь из разбитой губы брызжет на белую рубашку.

Всеволод не падает. Вытирает рот и произносит спокойно:

– Животное. Ни капли контроля.

Филипп бьёт снова. В скулу, в грудь, в плечо. Всеволод отступает, пошатывается, но не поднимает рук. Принимает удары с терпеливой гримасой человека, который знал, что так и будет. И мне вдруг становится страшно. Не за Всеволода – за Филиппа. Потому что его отец подставляется намеренно. Словно провоцирует.

– Хватит! – бросаюсь между ними, упираюсь ладонями в грудь Филиппа. – Остановись! Посмотри на меня!

Его глаза – два чёрных колодца. Зрачки затопили радужку, ничего живого. Он смотрит сквозь меня. Только на отца. Только на него.

Отодвигает меня в сторону. Не грубо – просто убирает с дороги.

Хватает отца за горло и вжимает в стену. Всеволод хрипит, лицо наливается багровым. Он уже не улыбается.

– НИНЕЛЬ! – ору я в темноту дома.

Колочу Филиппа по спине, по плечам, тяну его руку от горла Всеволода. Бесполезно. С тем же успехом можно сдвинуть бетонную плиту.

Нинель влетает в гостиную в халате, с всклокоченными волосами. Бросает лишь один взгляд на происходящее, разворачивается и исчезает в дверях кухни. Возвращается почти мгновенно со шприцом в руке.

Господи, что это?

Она держала его наготове? Мне дурно от осознания.

– Филипп! – командует Нинель. – Отпусти его! Сейчас же.

Филипп не реагирует, и Нинель подбирается к нему.

Я хочу вмешаться… И не могу.

Если Филиппа не остановить, он убьёт отца.

Нинель подходит сбоку. Стягивает колпачок зубами, выплёвывает на пол. Левой рукой берёт Филиппа за плечо – коротко, цепко, обозначая присутствие. И втыкает иглу.

Поршень идёт вниз.

Три удара моего сердца – и пальцы Филиппа разжимаются. Всеволод сползает по стене, хватая ртом воздух – судорожно, жадно, со свистом.

Филипп отшатывается. Его качает из стороны в сторону. Взгляд ползёт по пространству.

– Уля… – шепчет он.

Я бросаюсь к нему.

Его колени подламываются. Он опускается на пол, упирается ладонью в мрамор и проезжает рукой по осколкам вазы. Стекло впивается в кожу, кровь расползается по полу.

– Уля… – повторяет он тихо, слабея на глазах.

Я его держу и не могу удержать.

И слова не могу сказать – в моём горле застрял ком.

Глаза его закрываются. Тело обмякает и заваливается вперёд. Подхватываю его голову, не даю удариться о пол. Прижимаю к себе. Дыхание Филиппа замедляется.

Глажу его мокрые волосы. Слёзы текут по моим щекам, капают ему на лоб, смешиваются с кровью на полу.

Слышу хриплый, но твёрдый голос Всеволода:

– Нинель, позвони Леониду. Пусть завтра забирает его.

Глава 34
Мое любимое чудовище

Фил

Сижу на подоконнике, высунув ноги в окно. Сигарета тлеет между пальцами. Руки подрагивают.

Дождь хлещет в лицо, ледяные капли ползут по груди.

Накидываю капюшон толстовки на голову, но она остаётся расстёгнутая. Пальцы не слушаются, не смогу застегнуть молнию…

С трудом доношу сигарету до губ, затягиваюсь. Сигарета мокнет от дождя, выбрасываю её.

Разглядываю вспоротую ладонь, потом костяшки пальцев. Кровь на них запеклась в толстую корку.

Его кровь. Или моя.

Последнее, что помню, – это ублюдка отца, которого мечтал задушить, прикончить, разорвать на куски.

И я помню её лицо. Огромные глаза, наполненные страхом, отчаянием даже.

Но я не помню, как сюда попал.

Должен был проснуться на полу гостиной, а проснулся в своей постели. Ульяна спала рядом. Она и сейчас там, прямо за моей спиной, на моих чёрных простынях.

Я не стал её будить.

Её вообще не должно здесь быть.

Меня скоро заберут… А ей надо бежать.

– Фил… – её слабый шёпот за спиной.

Или мне просто кажется.

Шум дождя путает мысли.

– Филипп…

Прикосновение к плечам. Нежное, невесомое.

– Ты весь промок… Пожалуйста, давай закроем окно.

Сижу, не двигаюсь, смотрю в одну точку перед собой.

Тело ватное, чужое. Но это мелочи вообще-то. Просто эффект после укола, который скоро пройдёт.

А вот разум – хуже. Как будто кто-то выгреб из черепной коробки всё содержимое и набил её мокрой ватой. Эмоции, мысли, страхи – всё это где-то есть, я знаю, что оно существует. Но не могу дотянуться. Не чувствую ничего, кроме тупой гулкой пустоты.

– Филипп, пожалуйста.

Она обнимает меня сзади. И теперь я остро ощущаю не свою дрожь, а её.

Хотя бы что-то ощущаю.

Позволяю Уле стащить себя с подоконника, и мы оба валимся на пол. Она забирается на меня, обхватывает ладонями моё лицо. Заглядывает в глаза. Ищет меня там, внутри, за ватной пустотой.

И я откликаюсь.

Не сразу. Не целиком. Но что-то в самой глубине вздрагивает и тянется к ней.

– Ты ледяной, – шепчет Уля. Её пальцы забираются под мокрый капюшон, зарываются в волосы. – Пойдём в кровать. Встать можешь?

Могу. Наверное. Не уверен.

Она помогает мне подняться. Доводит до кровати, усаживает на край. Стягивает с меня толстовку – осторожно, рукав за рукавом, как с больного. Я и есть больной.

Мокрая ткань шлёпается на пол. Уля опускается на колени, стаскивает носки. Потом берётся за джинсы. Пальцы у неё тёплые, и там, где они касаются кожи на животе, пустота ненадолго отступает.

Джинсы ползут вниз. Я остаюсь в одних боксёрах, мокрый, в мурашках, и мне должно быть холодно, но я не чувствую температуру. Только её руки. Только их.

Уля откидывает одеяло, укладывает меня, забирается следом. Прижимается всем телом – грудью к моей спине, лбом к моему затылку. Настоящая, тёплая, живая. Натягивает одеяло на нас обоих и обнимает, просунув руку мне под мышку, положив ладонь на грудь. Туда, где сердце.

Лежим.

Дождь за незакрытым окном шумит, ветер треплет штору.

Её дыхание щекочет шею. Пальцы медленно гладят грудь – вверх, вниз, по рёбрам, по ключице. Не гладят даже – просто трогают. Будто Уля убеждается, что я здесь. Что я настоящий. Что я живой.

Перехватываю её руку. Подношу к губам. Целую ладонь.

– Филипп, я так испугалась за тебя, – сдавленно шепчет она. – Такое не должно повторяться. Никогда. Это… безумие. Это всё просто ужасно.

Её потряхивает мелкой дрожью.

Разворачиваюсь к ней лицом.

– Шшш… Не надо.

Не хочу её слёз. Мне больно от них. Больно совершенно новой ни на что не похожей болью.

Касаюсь её щеки. Она поворачивает голову и целует мою ладонь.

Её губы находят мои. Я отвечаю на поцелуй. Медленно, потому что быстрее не могу. Каждое движение даётся с усилием, будто двигаюсь под водой.

Но мне нужно это. Нужно касаться её. Нужно чувствовать, что хоть что-то в этом мире – моё. По-настоящему моё.

Стягиваю с неё мятое платье через голову. Она помогает, приподнимается, и на секунду я чувствую, как её сердце колотится под моей ладонью – часто и испуганно.

– Больно? – спрашивает она, касаясь раны на моей руке.

– Нет… Больнее внутри.

Уля выдыхает мне в шею и притягивает ближе. Ногой обвивает моё бедро, и мы вжимаемся друг в друга так плотно, что непонятно, где заканчиваюсь я и начинается она.

Вхожу в неё медленно. Не трахаю – вплавляюсь. Она обхватывает меня руками, прячет лицо у меня на груди. И мы двигаемся вместе – тихо, в одном ритме, под шум дождя и собственное дыхание. Не за удовольствием. За теплом. За ощущением, что ты не один. Что кто-то держит тебя, пока мир рушится.

В этот раз мой мир рушится окончательно.

В этот раз я впервые хочу его удержать.

Кончаем одновременно. Это просто волна, которая поднимается и мягко опускает обратно. Уля вздрагивает в моих руках, я вздрагиваю в её. И мы замираем, не размыкаясь, не отодвигаясь. Дышим друг другом.

Лежим.

Вата в голове начинает рассеиваться. По краям, по кусочкам, как туман на рассвете. Мысли возвращаются – рваные, бессвязные, болезненные.

– Как я сюда попал? – спрашиваю хрипло.

– Тебя нёс Марк. Он приехал ночью, я не знаю, откуда. Нинель, наверное, позвонила.

Марк. Значит, Марк.

– Марк отказался со мной разговаривать. Тогда я спросила Нинель, кто такой Леонид, – Уля говорит тихо, не поднимая головы с моей груди. – Она не ответила. Кто это?

Молчу. Глажу её волосы. Считаю удары её сердца, которые чувствую рёбрами.

– Кто такой Леонид, Фил?

– Психиатр.

Слово падает в тишину и остаётся лежать между нами.

– Куда он должен тебя забрать?

Не отвечаю. И она не переспрашивает. Потому что и так понятно куда.

Лежим. Время течёт. Дождь за окном стихает, небо за шторой медленно сереет. Рассвет подбирается к нам, заползает в комнату, ложится тусклыми полосами на пол, на скомканную одежду, на наши переплетённые тела.

– Давай убежим, – вдруг шепчет она. – Вместе. Просто возьмём и уедем. Убежим.

Я молчу.

Ей нельзя убегать со мной. Я – опасен.

– Филипп, – она пытается поймать мой взгляд. – Ну что тебя здесь держит? Академия? Да чёрт с ней! Давай убежим!

Качаю головой.

– Разве ты не видела вчера, какое я чудовище? – почти беззвучно шевелятся мои губы.

Но она слышит. Дотрагивается ладонью до моей щеки, заглядывает в глаза.

– Ты не чудовище…

– Я знаю кто я такой. Самое настоящее чудовище.

Она импульсивно целует меня, потом шепчет мне в губы:

– Хорошо… Но ты моё чудовище. Моё любимое чудовище.

Любимое…

Сглатываю. Хочу ответить. Хочу сказать, что тоже её люблю.

Но мы оба вздрагиваем от стука в дверь.