Текст книги "Твое любимое чудовище (СИ)"

Автор книги: Кира Сорока

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Глава 35
Монстр

Фил

Стук повторяется. Настойчивый и такой громкий в тишине этого утра.

– Кто это? – шепчет Уля.

– Фил, это я. Открой, – голос Марка за дверью.

Уля напрягается рядом, натягивает одеяло до подбородка. Я сажусь на край кровати, нахожу на полу боксёры, натягиваю. На компьютерном кресле валяется какая-то одежда, выуживаю спортивные штаны, футболку. Надеваю.

– Фил! – барабанит Марк в дверь.

– Сейчас…

Открываю, но не впускаю брата, замерев на пороге.

Взгляд Марка сразу скользит за моё плечо, цепляет Улю на кровати, задерживается на секунду и возвращается ко мне.

– Собирайся. Я увезу тебя к себе, – чеканит брат без прелюдий.

Качаю головой.

– Забей на меня. Помоги ей. Увези её от него.

– От кого, Фил? – болезненно морщится Марк. – Ты снова видишь монстра в шкафу. Его тут нет. Монстр – плод твоей больной фантазии.

Да. Вот так считает мой брат.

Отец толкнул мою мать с лестницы. Она сломала шею и умерла. Мне внушали, что она просто споткнулась, ведь отца якобы не было дома в ту ночь.

Помню, как Марк тогда сказал: может, и правда её кто-то толкнул. Полтергейст, блин.

Ему было пятнадцать. Мне шесть. Я не знал, кто такой полтергейст, и начал думать, что это монстр, который живёт в шкафу.

Мой отец был этим монстром. Он убил мою мать, он затыкал мне рот: унижая, избивая, вливая в меня всякое дерьмо. А Марк этого не понимал. Хотел верить, но не мог. И сейчас тоже не верит.

– Помоги ей, – повторяю я.

– Филипп, – Ульяна уже за моей спиной. – Филипп, я без тебя никуда не поеду.

Марк ошалело смотрит на нас обоих.

– Это чё, блять, за детский сад? Леонид будет здесь через час. Хочешь быть связанным? Под капельницей?

– Мне плевать…

– Фил, – трясёт за руку Ульяна. – Поезжай. Без меня поезжай. Я сама справлюсь.

Ни за что не оставлю её здесь.

– Марк, забери её, – умоляю его. – Пожалуйста… Забери её, пожалуйста.

Брат матерится себе под нос, резко разворачивается и уходит. Пересекает холл, оборачивается у лестницы.

– Пять минут. Я жду у машины.

Нас обоих ждёт.

Я не беру никаких вещей. Мы спускаемся в комнату Ули, и она быстро переодевается. Чемодан не берёт, только рюкзак, в который запихивает какой-то минимум одежды.

Спускаемся на первый этаж, держась за руки. Её пальчики подрагивают в моих.

А монстр из шкафа поджидает нас внизу.

Поллица у него заплыло и налилось синевой, губы разбиты. За его спиной стоит бледная Нинель.

– Ты никуда не пойдёшь, – начинает двигаться на нас отец.

Воспоминания – как вспышки, которые ослепляют.

Его рука на бедре Ульяны, пальцы забираются под платье. Она хочет вскочить, но он ей не даёт. Всё как было с Кристиной. Правда, с одним «но». Оказывается, есть «но», о котором я узнал лишь недавно. И это «но» перевернуло весь мой грёбаный мир.

Кристину монстр не насиловал. Она сама ему отдалась. Систематически спала с ним за моей спиной несколько недель. Потому что, сука, так ей захотелось. Именно с этим она пришла ко мне на исповедь, когда её страничка вдруг стала онлайн.

От меня Кристине понадобились деньги, потому что жирный куш от моего отца она потратила за этот год.

Я, блять, так ошибся в ней…

Но теперь не ошибаюсь.

Уля не Кристина. И не хочет его. И не захочет. Она любит меня! А его я сейчас прикончу!

Дёргаюсь к нему. Ярость в ту же секунду проносится волной по телу.

Ульяна бросается наперерез, врезается спиной мне в грудь, словно это она защищает меня от него, а не наоборот.

Нет.

Это я должен! За неё! За маму! За себя!

– Фил, не надо! – отчаянно кричит Уля. И тут же цедит сквозь зубы: – Не подходи, урод! Только подойди – я тебя посажу. Вот увидишь, ты сядешь. За то, что лапал меня, сядешь. За то, что сына своего уничтожаешь.

Монстр тормозит.

– Какого хрена, бля! – голос Марка от двери.

– Марк, слава богу, – усмехается монстр. – Убери отсюда эту заблудшую душу, – кивает на Ульяну. – А с Филиппом мы сами разберёмся.

– Отец, давай не надо, – это далеко не первая попытка моего брата защитить меня от психиатрической клиники.

– Марк, вот сюда не лезь! – грубо отбривает монстр. И поворачивается к Нинель: – Ты приготовила лекарство?

Та кивает без единой эмоции на лице.

Поломойка на побегушках у дьявола. Просто продалась.

– Нет, отец, сегодня без лекарств, – Марк встаёт между Улей и отцом.

Ульяна оттесняет меня к двери. Она пятится назад, и мне тоже приходится пятиться.

– Марк, а ты не многовато на себя берёшь? – монстр давит взглядом моего брата.

– В этот раз нет. В этот раз всё иначе, пап. Филипп думает, что защищает её. Он хочет защищать. Он чувствует. Ну, как там? Эмпатия… Это противоречит всем его диагнозам. Ты ошибаешься в этот раз. Его нельзя запирать. Ему надо помочь.

– Марк, закрой рот, забирай девку и вали отсюда! – теряет терпение монстр.

– Иначе что? Мне тоже лекарство приготовишь? – внезапно мой брат тоже теряет терпение и привычную непоколебимую веру в отца. – Ну давай. Коли свой укольчик, – распахивает руки.

А Ульяна уже открывает дверь и вытягивает меня на улицу.

Мы бежим через двор, мимо гаража, мимо Игоря, который тепло улыбается нам, минуем ворота.

Убегаем, как она того и хотела. А я… просто двигаюсь за ней, потому что она – всё, что имеет сейчас значение. Только она.

Марк догоняет нас на своём БМВ. Опускает стекло. Лупит ладонью по рулю.

– Сели оба, блять!

Забираемся назад. Брат оборачивается и рявкает:

– Чё происходит, вашу мать!

Глава 36
Осмысление

Уля

Открываю глаза и несколько секунд пытаюсь понять, где нахожусь. А потом судорожно шарю рядом с собой и убеждаюсь, что рядом никого нет.

Фила нет!

И это очень страшно осознавать.

В комнате темно, шторы задёрнуты, и я понятия не имею, день сейчас или ночь. И вообще сколько я проспала.

Мы в квартире Марка. Я помню, как он дал мне какой-то успокоительный чай, потому что зубы мои стучали. Накрыло запоздалыми эмоциями, когда мы вроде уже были в безопасности.

После этого чая я стала отключаться. Фил принёс меня на руках, лёг рядом…

А теперь его нет!

Отпинываю одеяло, на ватных ногах бросаюсь к двери, открываю её и тут же слышу голоса.

– Да что ты такое говоришь, а? – голос Марка звенит. – Фил… Чёрт, братец! Наш отец любил нашу мать. Мне-то уж поверь.

– Он убил её, Марк.

Я вздрагиваю. Голос Филиппа звучит ровно, без эмоций. Он просто говорит это, как факт.

Отец убил мать.

Ледяной ужас пробегает по моей спине.

– Тебе было шесть. Ну чё ты там можешь помнить, а?

– Они ругались, я проснулся, пошёл посмотреть. Мама шла наверх, он догнал её и остановил. Держал за руку, она вырвалась, сделала шаг. Ещё один шаг на верхнюю ступеньку. Он схватил её за плечи и потянул к себе. Они начали бороться. А я кричал. Я помню, как кричал. Мне казалось, что я оглох от собственного крика, потому что вдруг стало очень тихо. А мама лежала внизу. Отец посмотрел на меня, приложил палец к губам и просто ушёл. Это не сон. Это не выдумки ребёнка. Это то, что засело в моей памяти, как бы отец ни пытался извлечь это оттуда и уничтожить.

Мне кажется, я вся трясусь, вжимаясь в стену коридора, не решаясь войти в кухню.

– Хочешь сказать, что отец пичкал тебя препаратами, лечил, запирал… Чтобы… Блять, что ты хочешь этим всем сказать, Филипп? – раздражённо рявкает Марк.

– Я всё уже сказал, – голос Фила всё ещё ровный. Вообще без единой эмоции.

Не потому, что он на них не способен. А потому, что он это всё давно пережил.

Я чувствую, как по моим щекам текут горячие слёзы. Представляю очень живо шестилетнего белокурого мальчика, потерявшего маму. Мальчика, которого заставили стать сумасшедшим, лишь бы он ничего лишнего не сказал.

Это ведь ясно, как божий день. Господи…

Как долго Марк собирается всё это отрицать?

– Так… Ладно… – говорит Марк. – Хорошо… Нет, нихуя не хорошо. Но допустим, всё так и есть. И сейчас ты скажешь, что история с Ульяной – это повторение истории с Кристиной, да? И тебя порвало не потому, что ты теряешь контроль на ровном месте, а потому, что наш отец маньяк, так?

– Кристина не Ульяна, – тихо отвечает Филипп.

Я не знаю, как это воспринимать.

Та самая Кристина, про которую он говорил психотерапевту?

– Кристина спала с ним по доброй воле, – добавляет Филипп.

– А тебе об этом говорили, – безрадостно отзывается Марк. – Но ты слышал только себя, братец. И в итоге загремел в дурку. А Кристина, виляя задом, испарилась, получив немало бабла от нашей семьи. И как я, блять, должен реагировать сейчас, когда вы с Ульяной оба втираете мне, что отец снова кого-то домогался? Ты уверен в этом на все сто? Как тогда был уверен?

Я вспыхиваю. Слёзы высыхают мгновенно.

Марк сейчас намекнул, что я… Что я – как эта Кристина?

Фил отвечает всё тем же тоном, не окрашенным ни в какую эмоцию вообще.

– Тогда зачем ты нам помог? Можешь и дальше безоговорочно верить отцу. Я привык.

Всё-таки захожу на кухню и сразу подхожу к Филу. Он обнимает меня, гладит ладонью по щеке, заглядывает в глаза.

– Хочешь, уйдём отсюда? – шепчу я.

– Куда? – вклинивается Марк. – Вам есть куда идти?

– Смысл оставаться у человека, который не верит родному брату? – обвинительно бросаю я.

– Я вообще-то верю! – зеркалит мой тон Марк. И тут же вмазывает кулаком в дверцу кухонного шкафа и рявкает: – Пиздец, блять, как верю!

Отворачивается и застывает у окна. Вижу, как тяжело и рвано дышит. Долго молчит, пока я вжимаюсь в Фила, целую его шею, подбородок, кадык.

Иногда людям нужно время для осмысления. Кому-то несколько дней, кому-то годы…

За эти годы Марк накопил слишком много, чтобы так просто осмыслить.

Мне его даже жаль.

Он вдруг разворачивается, взгляд у него решительный.

– Ладно. У меня есть план. Прорвёмся.

Глава 37
Свобода

Фил

Офис на двенадцатом этаже. Панорамные окна, длинный стол, вода в стеклянных бутылках. Нейтральная территория – ни его, ни наша. Так настоял Марк.

– Ты готов? – негромко уточняет брат.

Готов. Мне кажется, я ждал этого часа слишком долго.

Киваю Марку, садимся за стол.

Два адвоката с нашей стороны, один со стороны отца. Он сидит напротив, и я впервые вижу его без брони. Без улыбки, без снисходительного прищура, без отцовской позы. Просто мужчина в дорогом костюме, у которого дрожит левое веко.

Марк раскладывает на столе документы. Методично, аккуратно, с нечитаемой эмоцией на лице. Но эта горстка бумаг – одно из самых ценных в моей жизни. Да и в его тоже.

Первый документ – заключение независимой психиатрической экспертизы. Я прошёл её три недели назад. Два дня тестов, бесед, наблюдений. У специалистов, которым отец не платит. У людей, которым нет смысла врать.

В заключении стоит всего один диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство. Не антисоциальное расстройство личности. Не психопатия.

А ПТСР вследствие длительного морального насилия, медикаментозного подавления и систематических провокаций. Чёрным по белому, с подписями и печатями. Не придраться, в общем.

Второй документ – завещание матери. Оригинал, который Марк нашёл через её семейного нотариуса. У старика, который хранил копию двадцать лет и думал, что она никому больше не нужна.

Мама оставила всё мне.

Не отцу. Не Марку. Мне.

Квартиру в центре, загородный дом, счета. Отец стал моим опекуном после её смерти и получил доступ ко всему. По понятным причинам он был моим опекуном, ведь я был со штампом психа. Он распоряжался моим наследством как своим. Пятнадцать лет.

Третий документ – заключение от Норы. Точнее, её чистосердечное признание в том, что отец ей платил за молчание. Она всё знала. О вреде препаратов, которые я принимал. И о том, что с моим сознанием нехило поработали до неё.

Адвокат отца листает документы. Лицо у него кислое – он понимает, что козырей нет.

– Всеволод Родионович, – начинает адвокат Марка. – Ваш младший сын признан полностью дееспособным. Опекунство аннулировано по решению суда. Соответственно, распоряжение имуществом, оставленным Вероникой Дмитриевной Сабуровой, переходит к её сыну, Филиппу Всеволодовичу, в полном объёме.

Отец молчит.

Я смотрю на него через стол. Ищу монстра. Того самого, из шкафа. Того, который приложил палец к губам и ушёл, пока мама лежала внизу лестницы.

А вижу просто старого мужика с дрожащим веком.

– У тебя есть что сказать? – спрашивает его Марк.

Отец переводит взгляд на него. На своего старшего. Правильного. Послушного.

– Ты пожалеешь, – говорит тихо.

– Возможно, – отвечает Марк с улыбкой. – Да я уже жалею, пап. Что так долго игнорировал Филиппа и слушал тебя. Но сегодня не пожалею точно. Сегодня я, пожалуй, выпью за своего мелкого братишку.

Отец поднимается. Его адвокат собирает бумаги, что-то бормочет про апелляцию, про дополнительную экспертизу. Отец не слушает. Идёт к двери, берётся за ручку, и я вдруг понимаю, что он сейчас уйдёт. Просто уйдёт, и всё. Без крика, без драмы, без финального монолога. Как тогда, на лестнице. Когда убил мою мать и растворился во тьме ночи.

– Отец.

Он оборачивается.

Я хочу сказать многое. Хочу спросить, зачем. Хочу сказать, что ненавижу его. Хочу сказать, что он сломал мне жизнь. Что из-за него я не могу спать без таблеток, не могу доверять людям, не могу быть нормальным. Что из-за него я бесплоден и, возможно, никогда не смогу дать Уле то, чего она заслуживает.

Но вместо этого говорю:

– Прощай.

Вижу, как что-то в нём гаснет. Возможно, та самая власть, которая держала меня на поводке долгие годы.

Дверь закрывается за ним.

Марк выдыхает. Откидывается на спинку стула, запрокидывает голову, закрывает глаза. Его адвокат деликатно выходит. Мой – тоже.

Мы остаёмся вдвоём.

– Ну и как ощущения? – спрашивает Марк, не открывая глаз.

Смотрю в панорамное окно. Яркое солнце бьёт в стекло, и я щурюсь от света.

– Не знаю. Странно. Пусто. Ново. Интересно.

Марк открывает глаза.

– Очень много всего, брат.

– Да.

Очень много.

Эпилог

Весна

Уля

Выхожу из академии и жмурюсь от солнца. Весна на побережье – как лето. Когда-нибудь я привыкну.

Обняв Женю на прощанье, бегу к машине.

Игорь теперь всё время улыбается мне открыто, чего никогда не делал… в те тёмные времена.

Я называю их так. Но тьма прошла, и теперь только светлые денёчки.

– Как сессия? – спрашивает Игорь, выруливая на дорогу.

– Закрыта, – сияю я. – Последний зачёт по истории – сдан на отлично.

– Поздравляю.

– Спасибо.

Игорь везёт меня домой. В нашу уютную квартиру в центре Ривьера-сити.

Дом Сабуровых теперь пустует. Где живёт моя тётя, я не знаю, она куда-то уехала со своим мужем.

И нет, бывшего мэра не посадили за издевательства над собственным ребёнком. Потому что Марк и Филипп не стали заявлять на него.

Просто отпустили.

Попрощавшись с Игорем, бегу на наш этаж, не пользуясь лифтом. Тут всего-то на пятый надо взобраться.

Когда вхожу в квартиру, понимаю, что Фил уже дома.

Нахожу его на кухне. Он сидит за столом в одних спортивных штанах, босой, волосы влажные после душа. Перед ним – разложенные веером листы бумаги. Медицинские бланки, я узнаю формат.

Услышав мои шаги, он быстро переворачивает один из листов. Остальные оставляет.

– Привет… – говорю настороженно.

Что он там прячет?

Филипп протягивает мне руку, за которую я тут же хватаюсь. Подносит мою ладонь к губам, нежно целует и шепчет «привет».

От его шёпота у меня всегда мурашки.

Сажусь к нему на колени. Обнимаю за шею, целую в висок.

– Что изучаем? – заглядываю в бланки.

– Анализы пришли. Кровь, гормоны, всё такое. Терапевт сказал, что динамика хорошая. Печень восстанавливается. Кортизол снизился.

– Это хорошо?

– Это значит, что я больше не хожу отравленный.

Беру один из листов. Цифры, графики… Ничего не понимаю, но вижу, что большинство показателей в зелёной зоне. Полгода назад они были в красной. Фил показывал первые результаты, когда начал лечение у нормального врача, и тогда цифры выглядели так, будто внутри него бомба.

– А это что? – тянусь к перевёрнутому листу.

Его рука мягко, но быстро накрывает мою.

– Это ничего. Так… Ерунда.

Смотрю ему в глаза. Он отводит взгляд. Филипп никогда не отводит взгляд. Вообще никогда. Он из тех, кто смотрит в упор, пока собеседник не сломается.

А сейчас отводит.

– Фил.

– Уля, не надо.

– Фил, покажи мне, – начинаю нервничать я.

Он молчит. Его рука всё ещё лежит поверх моей, накрывая перевёрнутый лист. Большой палец машинально гладит мои костяшки.

– Это спермограмма, – говорит наконец. – Я сдавал месяц назад. Результаты пришли сегодня.

У меня в груди всё сжимается. Я знаю про бесплодие. Он рассказал мне всё – не сразу, постепенно, по кусочкам. Про таблетки, которые отец заставлял пить. Про то, что они делали с его телом. Про диагноз, который поставили в семнадцать: азооспермия. Ноль. Пусто. Никаких шансов.

Тогда, когда он это рассказывал, я видела в его глазах то, чего не видела даже в ночь срыва. Не ярость, не боль. Стыд. Такой густой и чёрный, что, казалось, он им пропитан насквозь.

– И что там? – спрашиваю осторожно.

Фил поднимает руку с листа. Словно позволяя мне всё-таки взглянуть.

Я беру бумагу, переворачиваю. Цифры, термины, которые мне ни о чём не говорят. Олигоастенозооспермия. Концентрация. Подвижность. Морфология.

Но внизу, в графе «Заключение», подчёркнуто ручкой:

«Положительная динамика. Показатели значительно улучшены по сравнению с предыдущим исследованием. Рекомендовано повторное обследование через 3 месяца».

Значительно улучшены. Не «норма». Не «здоров». Но – улучшены.

– Это ещё не значит, что… – начинает Фил.

Целую его. Не даю договорить. Обхватив ладонями его лицо, впиваюсь в губы. Чувствую, как он напрягается, потом выдыхает и отвечает. Его руки ложатся мне на талию, притягивают ближе. Я вжимаюсь в него.

– Это значит, – шепчу ему в губы, – что ты выздоравливаешь.

– Уля…

– Это значит, что всё, чем он тебя травил, – уходит. Слышишь? Уходит.

Он прижимается лбом к моему. Закрывает глаза. Дышит. И я вижу, как дрожат его ресницы.

– Я боюсь, – говорит еле слышно. – Боюсь, что не смогу дать тебе…

– Тшш.

– Ты заслуживаешь нормального…

– У меня есть нормальный. Мой любимый нормальный, – глажу его по щеке. – Ты моё чудовище, помнишь?

Он усмехается. Открывает глаза – и в них я вижу всё. Страх. Надежду. Любовь, которую он так и не научился говорить вслух. Но мне не нужны слова. Мне достаточно этого взгляда.

– Три месяца, – говорю я. – Через три месяца пересдашь. И я пойду с тобой. Будем сидеть в коридоре этой дурацкой лаборатории, пить кофе из автомата и ждать результаты вместе.

– Договорились, – ломается до хрипа его голос.

Он целует меня в лоб. Потом в нос. Потом в губы – медленно, глубоко, с той страстью, на которую только он способен.

Не разрывая поцелуя, Фил смахивает бумаги со стола и укладывает на него меня. Нависает сверху, проходится губами по шее, прикусывает подбородок. Потом вновь заглядывает в глаза.

Улыбается одним уголком губ.

– Что? – не понимаю я.

– Ну раз уж у меня положительная динамика… – его руки задирают мою юбку, стягивают трусики по бёдрам. – Теперь бойся, Уля.

Хочу спросить, чего бояться. Но уже не до этого…

Да и чего мне теперь бояться?

Рядом с моим любимым чудовищем уже ничего не страшно.

Бонус

Три года спустя

Уля

Игорь высаживает меня у подножия холма, где заканчивается нормальная дорога и начинается наша грунтовка.

– Может, подвезти до дома?

Да любая машина тут просто увязнет. Разве что наш внедорожник легко проезжает, но сегодня я не на нём и не с мужем.

– Не надо. Тут пять минут. Добегу. Спасибо, Игорь.

– Ульяна, давай провожу, – настаивает он, взвешивая мои пакеты в руках.

Два из строительного, один из продуктового – ноша не из лёгких.

– Я справлюсь, – забираю у него пакеты.

– Всё в порядке? – он вглядывается в моё наверняка светящееся счастьем лицо.

– Лучше не бывает. Увидимся в понедельник.

– До встречи.

Провожает меня взглядом, пока я тащу пакеты вверх по тропинке, переступая через корни. Кроссовки скользят на влажной земле, но я хожу по этой тропке слишком часто и привыкла уже.

На полпути останавливаюсь, перехватываю пакеты поудобнее, перевожу дыхание. Оборачиваюсь. Игорь наконец садится в машину и уезжает. Он уже давно не просто водитель, а можно сказать друг семьи.

В город я ездила за продуктами, краской, саморезами и ещё за чем-то по списку Филиппа. Это официальная версия. На самом деле мне ещё нужно было на приём к врачу.

Наш дом появляется за поворотом. Каменный, приземистый, вросший в холм. Четыре месяца назад это были развалины: просевшая крыша, стены в трещинах, терраса, с которой свисали гнилые доски. Марк, увидев это впервые, молча постоял, потом сказал: «Ну, нормально». Это был его способ сказать «вы чокнулись оба». Но Фил сказал – наш. И мы взяли. Ему надоело жить в шумном городе и очень хотелось работать руками.

А я просто хочу, чтобы он был счастлив.

Теперь крыша новая. Окна – большие, в тёмных рамах – Фил вставил сам. Внутри работает отопление, на втором этаже перестелены полы. Снаружи всё ещё страшновато, но это временно. Фил говорит – к осени будет красиво. Я ему верю. Он всё, что обещает, делает.

Слышу тихую музыку. Что-то тяжёлое, гитарное – его обычный мрак, от которого у меня сводит зубы. Но я давно перестала жаловаться, потому что заметила: он включает музыку, только когда ему хорошо. Когда плохо – работает в тишине.

Сегодня ему хорошо.

Обхожу дом и нахожу его на террасе. Вернее, на том, что через пару недель станет террасой. Пока это скелет из балок: часть уже обшита новыми досками, отшлифованными вручную, а часть торчит голыми рёбрами. Фил на коленях над чертежом, разложенным прямо на досках. Карандаш за ухом, рулетка в руке. Он без футболки, на спортивных штанах пыль и щепки, светлые волосы слегка взъерошены и в них играют солнечные блики.

Красивый до умопомрачения.

Стою в сторонке, любуюсь им и тем, как он сосредоточенно чертит там что-то.

Фил спроектировал всю конструкцию сам. Рассчитал нагрузки, углы, сток дождевой воды. Четыре года инженерного факультета – не зря. Не так он, наверное, представлял применение диплома, но какая разница.

Для него просто важно создавать, а не разрушать.

Он меня не замечает. Хмурится, двигает губами, видимо считает в уме. Потом записывает цифру прямо на доске карандашом, поднимается, берёт пилу. И вот это движение – как он выпрямляется, перехватывает пилу, уверенно ставит доску на козлы – в нём столько спокойной силы, что у меня каждый раз что-то сжимается в груди. Он раздался в плечах за эти три года, стал ещё крепче. Мужественнее. И этот дом он восстанавливает с таким упорством, словно заново строит самого себя.

А может, так оно и есть.

Ставлю пакеты на землю.

– Краску привезла, – говорю я, приближаясь.

Он вздрагивает и оборачивается. И вот она – его улыбка. Секундная, одним уголком, которая появляется раньше, чем он успевает её контролировать. Я коллекционирую эти улыбки. Три года, а они всё ещё редкость.

Филипп выключает музыку, спрыгивает с террасы, забирает у меня пакеты в одну руку, а второй осторожно притягивает к себе за талию.

Не целует. Прижимается лбом к моему лбу. Глубоко вдыхает, а потом расслабленно выдыхает.

Всё, я тут.

Он не признаётся, но я знаю. Каждый раз, когда случается короткая разлука, он боится, что я не вернусь.

Мне очень больно от этого.

Зацеловываю его лицо, стряхиваю стружку с волос.

Филипп заглядывает в пакеты, кивает. Относит их на крыльцо. Открывает банку с краской, смотрит на цвет.

– Маркая, – говорит коротко.

Мы спорили по поводу цвета. Я купила белую, как и хотела.

– Зато красивая, – развожу руками.

– Ладно, – он хмыкает.

Я забираюсь на готовую часть террасы, сажусь на край, свешиваю ноги. Доски нагрелись на солнце. Май в горах – это уже почти лето: сухой воздух, яркий свет, зелень такая густая, что кажется нарисованной. Где-то далеко внизу шумит речка.

– Ты можешь посидеть со мной минутку? – прошу я, стараясь говорить ровно.

Но мой голос ощутимо подрагивает, и Филипп смотрит настороженно.

Откладывает пилу, садится рядом. Плечом к моему плечу.

Его рука находит мою. Переплетает пальцы. Машинально гладит большим пальцем тыльную сторону ладони.

– Фил… Мне нужно тебе кое-что сказать.

Чувствую, как его пальцы чуть сжимаются. И он весь напрягается.

– Хорошее, – добавляю быстро. – Хорошее, Фил.

Поднимаю его руку и кладу себе на живот. Низко. Прижимаю его ладонь и держу.

Он замирает и смотрит на свою руку. Потом на меня. Сначала непонимание во взгляде. Потом догадка. Потом что-то такое, от чего у него расширяются зрачки и приоткрываются губы, и он не может вдохнуть.

– Уля…

– Восемь недель. Я была сегодня у врача. Не хотела тебе говорить, пока точно…

Не даёт договорить, притягивает за затылок, ловит мои губы и очень жадно целует.

Три года прошло, а эта его жадность никуда не ушла.

Однако он очень бережно гладит мой живот. А потом спускается с террасы и касается его губами, встав между моих ног.

Надеюсь, будет мальчик, которого Филипп так хочет.

Я кладу ладонь ему на затылок, зарываюсь пальцами в волосы и чувствую, что он дрожит. Мой сильный, упрямый, несломленный Фил – дрожит.

Из дома раздаётся плач.

Тонкий, капризный, возмущённый. Проснулась.

Фил выпрямляется.

– Верочка проснулась, – говорю я, убирая прядь с его лба. – Я пойду.

Пытаюсь слезть с террасы, но Филипп меня останавливает.

– Я сам. Сиди тут.

Он уходит в дом. Плач стихает мгновенно. Как всегда. Стоит папе появиться – и мир снова в порядке.

Слышу его голос из детской:

– Иди ко мне, маленькая…

Ей год и два месяца. Светлые кудри, голубые глаза и характер – абсолютно филипповский. Если что не по ней – рёв на весь дом. Если по ней – улыбка, от которой плавится всё живое.

Фил выходит на террасу с дочкой на руках. Верочка в белом боди, щёки розовые со сна, один носок потерян где-то в кроватке. Вцепилась пухлыми пальцами в папино плечо и озирается с выражением сонного возмущения.

Увидев меня, тянет руки. Забираю, прижимаю к себе. Тёплая, мягкая, моя.

Фил садится рядом. Дочка хватает его за палец и тянет в рот. Он не отнимает.

Сидим на краю недостроенной террасы. Горы перед нами, небо над нами, речка где-то далеко внизу. Банка белой краски на крыльце, чертёж на досках, разбросанные инструменты.

Когда Филипп закончит дом, займётся чужими проектами – таков его план.

А я пока буду растить детей. Нормальная жизнь. Обычная, негромкая, настоящая.

– Фил.

– Да?

– Ты счастлив?

Он смотрит на Верочку, жующую его палец. На меня.

– Да, – говорит просто. – Да, Уля. Счастлив.