Текст книги "Твое любимое чудовище (СИ)"
Автор книги: Кира Сорока
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Гости… Я забыла про них. И напрочь забыла про план – пробираться в комнату через заднюю дверь.
Я уже тянусь к дверной ручке, когда Филипп хватает меня за талию и оттаскивает с крыльца. Его ладонь зажимает мне рот прежде, чем я успеваю крикнуть.
– Тихо, – шипит в ухо. – Тихо. Не дёргайся.
Он ведёт меня вокруг дома, прижимая к себе спиной, и я упираюсь, но его руки как тиски. Мы огибаем угол, и из темноты вдруг раздаётся мужской голос. Незнакомый. Ленивый и какой-то насмешливый тон.
– О, привет, младший брат…
Глава 17
Она моя!
Фил
– О, привет, младший брат.
Марк стоит у стены дома, прислонившись плечом к кирпичной кладке. Расстёгнутый пиджак, белая рубашка без галстука, в одной руке бокал, в другой сигарета. Вышел подышать с отцовской вечеринки и наткнулся на младшего брата, который волочёт куда-то девчонку с зажатым ртом.
Картина, конечно, шедевральная.
Ульяна дёргается, мычит что-то в мою ладонь, пытается укусить.
– Марк, – говорю ровно. – Иди обратно в дом.
Но он не из тех, кто послушает такого, как я.
Брат глубоко затягивается, выпускает дым через нос и разглядывает Ульяну так, будто пытается собрать пазл из того, что видит: балахон на мне, её перепуганные глаза, мою руку на её лице. Я прекрасно понимаю, какую именно картинку он сейчас складывает.
– Это что за представление? – в его голосе появляется то, что я ненавижу больше всего на свете. Забота. Осторожная, выверенная, как у врача, который старается не спровоцировать приступ у пациента. – Филипп, что происходит?
– Ничего, что тебя касается.
Марк ставит бокал на широкую отмостку. Щелчком отправляет сигарету в темноту и делает шаг к нам. Потом ещё один. Медленно, осторожно, с поднятыми ладонями, будто подходит к бешеной собаке.
– Давай спокойно, – голос у него ровный, размеренный, каждое слово как по линейке отмерено. – Ты сейчас отпустишь девушку. Мы спокойно поговорим. Хорошо?
Ульяна снова дёргается в моих руках, мычит что-то яростное в мою ладонь, упирается ногами в землю.
– Филипп, – Марк делает ещё один шаг и теперь стоит опасно близко. – Отпусти её. Сейчас.
В его голосе уже нет бархата. Появилась сталь. Та самая отцовская сталь, которая передалась ему по наследству вместе с фамилией, только у Марка она другого сорта. Отец пользуется ею, чтобы ломать. Марк – чтобы защищать. Меня в данном случае. И от меня самого.
– Ты не понимаешь ситуацию, – цежу сквозь зубы.
– Я вижу ситуацию, – отрезает он. – Ночь. Девчонка. Зажатый рот. Ты в каком-то ёбаном балахоне. Что мне ещё нужно понимать?
Он протягивает руку к Ульяне. Осторожно, ладонью вверх, как протягивают руку напуганному ребёнку.
– Я тебя не обижу, – говорит ей. – Дай мне руку. Я тебя отведу в дом.
– Марк, нет, – голос у меня срывается, и я ненавижу этот звук, потому что в нём есть что-то настоящее. Что-то, что я обычно не выпускаю наружу. – Не в дом. Она туда не войдёт.
– Тогда, блять, отпусти её! – произносит брат жёстко. – И объясни мне, что за хуйня тут творится!
Тут же дёргается вперёд, хватает меня за запястье. Пальцы у него сильные, цепкие, он сдавливает мне сухожилия, пытаясь оторвать мою ладонь от её лица.
И тут Ульяна вгрызается в мою ладонь и одновременно бьёт локтем мне под рёбра. Я одёргиваю руку и на секунду ослабляю хватку на её талии. Марк перехватывает Ульяну и оттаскивает от меня. Она бьёт его по рукам, и он тут же отпускает.
Ульяна оборачивается. Рвано дыша, переводит бешеный взгляд с меня на Марка и обратно.
Я делаю шаг в её сторону.
Марк тут же вклинивается между нами, спиной ко мне, и поднимает обе руки перед собой.
– Всё хорошо, – говорит он Ульяне, и голос снова бархатный и мягкий. – Всё хорошо, ты в безопасности. Он тебя не тронет. Как тебя зовут?
Нет. Нет, нет, нет. Никаких имён, никаких знакомств, никаких «как тебя зовут» из уст моего брата, обращённых к ней.
– Марк! – рявкаю ему в спину. – Отойди от неё!
Но он не успевает даже обернуться, потому что Ульяна делает то, чего не ожидаем ни я, ни он. Срывается с места и бежит вдоль стены дома к задней двери. Марк дёргается следом, но я хватаю его за плечи и с силой толкаю к стене.
– Сука, не смей даже дышать в её сторону! – рявкаю, втрамбовывая кулак в бетон стены рядом с головой брата.
Его взгляд сатанеет. Жалость ко мне, к счастью, улетучивается.
Толкает меня в грудь и орёт:
– Ты ебанулся? Тебе таблетки больше не помогают? Что ты с ней делал?
– Ничего! Но сделаю, если будешь лезть! – рычу в ответ.
Эта угроза его тормозит.
– Филипп! Фил… – хватает меня за плечо. – Братец, ты чего? Не трогай девочку, слышишь? Нахера нам эти проблемы?
Отшатываюсь от Марка.
Сука… «Нам эти проблемы».
Бля…
– Я её не трогаю, а защищаю, – бормочу себе под нос.
– От кого? – он вновь подходит ближе. – От кого, Фил? Ты хоть понимаешь, на что всё это похоже?
Марк вглядывается в моё лицо, как всегда пытаясь понять, насколько всё плохо. Потому что я – проблема. И со мной может быть только плохо и никак иначе. Брат верит, что меня можно прочитать, что за моим лицом есть что-то, что имеет смысл расшифровывать. И прямо сейчас я вижу, как он перебирает варианты, пытается определить, насколько далеко всё зашло.
– Прежде чем лезть не в своё дело, нужно сначала меня спрашивать, стоит тебе вмешиваться или нет, – говорю отстранённо, вернув своему голосу привычные интонации. – Ты даже не знаешь, кто она.
– Давай, я слушаю. Кто она?
– Племянница Нинель.
Несколько секунд он переваривает эту информацию, и я почти слышу, как у него в голове щёлкают шестерёнки.
– Ульяна? – произносит медленно. – Та девочка, которую Нинель позвала сюда учиться?
– Да. И она чуть не влетела в дом через парадную дверь. Прямо посреди вечеринки. Прямо в ту компанию, которая сейчас сидит в гостиной.
Мне не нужно уточнять, какая именно компания. Я не видел гостей, не знаю, сколько их и кто конкретно приехал. Но знаю одно: там нет ни одного человека, которому можно показать восемнадцатилетнюю девчонку с такими данными. Она как десерт для них.
И Марк это знает не хуже меня.
Я вижу, как злость на его лице уступает место пониманию. Медленно, нехотя.
– Ты прав. Ей там нечего делать, – глухо отзывается брат.
Он достаёт из кармана пачку, закуривает новую сигарету. Затягивается медленно, глубоко и выдыхает дым в ночное небо.
– А ты? – спрашивает, не глядя на меня. – Ты её просто защищаешь, Филипп?
Вопрос, на который у меня нет ответа. Вернее, есть, но он Марку не понравится. Мне и самому не нравится. Я не знаю, как описать то, что происходит, когда я рядом с ней. У меня для этого нет подходящих слов.
Потому что это началось в коридоре тем поздним вечером. На одну секунду, на одну чёртову секунду мне показалось, что это Кристина. Что она вернулась, что всё, что случилось, было дурным сном, что отец не трогал её, что она не исчезла. Но Ульяна совсем не Кристина. Правда, что-то в ней есть другое, почему-то цепляющее. Что-то такое, от чего у меня внутри сработал какой-то сломанный механизм, и я не смог продолжать существовать как раньше.
– Она под моей защитой, – говорю вместо ответа.
Марк качает головой, затягивается снова.
– Филипп, держи себя в руках. У тебя диагнозы, с которыми нельзя…
– Мне не нужно напоминать про мои диагнозы, – перебиваю его.
– Видимо, нужно, – пытается продавить взглядом.
Я мог бы объяснить. Рассказать про посвящение, про ножницы, косу, Эвелину. Про поцелуй в машине, про её пощёчину, от которой у меня до сих пор горит щека.
Мог бы. Но не буду. Потому что всё это принадлежит мне и ей.
Ульяна – моя!
– Просто убедись, что никто из гостей не пересечётся с ней, – говорю, отступая. – Иначе я за себя не отвечаю.
Марк докуривает, давит окурок носком ботинка. В его глазах усталость. Тридцатилетняя, хроническая усталость старшего брата, который верит, что нашу семью можно починить.
– Ладно, – говорит он. – Но и ты держи себя в руках, Фил.
Ничего не отвечаю.
Он уходит. Скрывается за углом дома, и я слышу, как открывается и закрывается входная дверь.
Я стою один в темноте и разглядываю свою ладонь. Красный полумесяц, уже припухший, с чётким отпечатком зубов.
Провожу большим пальцем по следу её укуса и чувствую, как губы дрожат в улыбке.
Эта улыбка неправильная. От неё почему-то тесно в груди.
Глава 18
Психиатр
Уля
Сплю я на удивление без кошмаров. Хотя казалось, что вообще не смогу уснуть. Но, видимо, явь и есть мой худший кошмар, а во сне случилась временная передышка. Как выходить из комнаты в эту самую явь, ума не приложу.
Этим утром я долго перевариваю случившееся в саду дома. Тот самый Марк, которому я не должна была попадаться на глаза, вчера вроде как спасал меня. От своего брата. Но я сбежала, потому что не доверяю никому из рода Сабуровых.
Поднимаюсь с кровати, умываюсь, надеваю лосины и тунику. Волосы распускаю и прочёсываю пальцами. Массирую кожу на затылке, голова жутко болит от тяжести волос и тугой косы.
Потом долго прислушиваюсь к звукам за дверью, но там вообще ничего не происходит.
На часах уже одиннадцать, живот предательски урчит. Всё-таки открываю дверь, и первое, что вижу – свой рюкзак. Стоит у противоположной стены. Быстренько хватаю его и вновь запираюсь в комнате. Проверяю содержимое: учебники на месте и мой телефон тоже тут. Он разряжен в ноль, поэтому ставлю его на зарядку.
Со второй попытки всё же выхожу в коридор. Волосы на затылке стоят дыбом от этой мрачной тишины, словно вот-вот из ниоткуда появится Филипп, или его брат, или ещё кто-то из вчерашних гостей.
Спускаюсь по лестнице. В гостиной и столовой идеальный порядок, словно и не было вчера никакой тут вечеринки.
Пробегаю мимо тёмного коридора, за которым лестница на цокольный этаж, прямиком в кухню. Тут тоже тишина и чистота.
Никто ведь не будет против, если я похозяйничаю в холодильнике немного?
Открываю дверку, шарю взглядом по забитым продуктами полкам. Выбираю питьевой йогурт и ломтики сыра в вакуумной упаковке. Закрываю дверцу и подпрыгиваю, тихо взвизгнув.
Вот как в триллере, блин. Когда за чёртовой дверью всегда кто-нибудь стоит. Сейчас тоже стоит. Тот самый Марк.
Немного сонный, помятый, со щетиной. Подпирает стенку холодильника плечом, скрестив на груди руки.
– Доброе утро, – говорит с улыбкой. – Не хотел тебя напугать.
А по-моему, как раз хотел.
Обхожу кухонный островок, спеша оказаться подальше от этого Марка. И выдавливаю:
– Доброе утро.
Распаковываю сыр, откручиваю крышку с банки йогурта.
– Ульяна, да? – спрашивает Марк.
– Да.
– Ульяна, как тебе здесь живётся? – прищуривается, отчего его взгляд становится ещё внимательнее.
– Нормально, – бормочу с набитым ртом.
– Какой курс в академии выбрала?
Я не выбирала, но не признаюсь в том, что тётя сделала этот выбор за меня.
– Бизнес, – роняю глухо.
– Мм… Неожиданно. Тебе нравится в академии?
Нет, чёрт возьми, мне там не нравится!
Но я спокойно киваю вместо ответа.
– И Филипп совсем не смущает? – продолжается допрос.
– Ты вчера и сам всё видел, разве нет? – немного раздражаюсь я.
Марк подходит ближе, но нас отгораживает друг от друга кухонный островок. Упирается в столешницу ладонями.
– Держись лучше от него подальше, Ульяна, – говорит внезапно мягко, и я ловлю странные флюиды тревоги в его взгляде.
– От кого держаться подальше? – гремит голос Филиппа за спиной Марка.
Тот оборачивается, а я резко теряю аппетит.
Моё личное чудовище медленно входит на кухню, и воспоминания, все разом, возвращаются. Посвящение, темнота, замкнутое пространство, липкий страх, его руки, его губы, мои ощущения, машина, снова его губы, напор, с которым целовал, дыхание, жар тела…
Тяжело сглатываю, попав в плен голубых глаз Филиппа.
Марк выпрямляется, но без напряжения, скорее лениво, и барабанит пальцами по столешнице.
– Доброе утро, братец, – тянет он ровным тоном, будто вчера ночью не было у них никакой стычки. – Кофе будешь?
Филипп не отвечает. Проходит мимо меня так близко, что я чувствую тепло его тела, и открывает шкафчик над раковиной. Достаёт кружку, ставит под кофемашину, нажимает кнопку. Каждое движение спокойное, но я вижу, как напряжены его плечи под чёрной футболкой. Он не смотрит ни на меня, ни на Марка. И от этого безразличия мне даже как-то не по себе.
Никогда непонятно, что ждать от этого парня в ту или иную минуту.
Сыр застревает в горле. Делаю глоток йогурта, чтобы протолкнуть.
– Мы тут мило беседовали, – продолжает Марк, облокотившись на островок. – Знакомились. Я же вчера так и не успел представиться, верно, Ульяна?
Киваю, не поднимая глаз.
– Марк Сабуров, – он слегка наклоняет голову, и в этом жесте столько непринуждённого обаяния, что на секунду я почти забываю, что он из той же семьи. – Старший брат вот этого молчаливого типа. Более адекватная версия, если тебе интересно.
Филипп разворачивается с кружкой в руке. Лицо абсолютно пустое, ни одной эмоции, и от этой пустоты мне делается холоднее, чем от любой злости.
– У тебя сеанс через двадцать минут, – говорит ему Марк. – Нора Александровна уже наверняка подъезжает.
Что-то неуловимо меняется в лице Филиппа. Челюсть каменеет, он переводит взгляд на Марка, и между ними повисает что-то такое, отчего мне хочется вжаться в стул и раствориться.
– Не при ней, – цедит Филипп.
– А что такого? – Марк пожимает плечами с нарочитой лёгкостью. – Ульяна живёт в этом доме. Рано или поздно она увидит, как сюда приходит женщина каждое воскресенье. Лучше пусть знает, что это врач, а не подумает чёрт знает что.
Я перевожу взгляд с одного на другого брата. Они совершенно разные и не только внешне. Один пытается обаять, второй не пытается напугать, но пугает так, что поджилки трясутся.
Теперь ещё и врач.
А значит, диагнозы Филиппа не выдумки и не преувеличение.
Он болен!
Филипп ставит кружку на стойку с таким глухим стуком, что я вздрагиваю.
– Ты закончил? – спрашивает он Марка.
– Вполне.
– Надеюсь, нагостился?
– Гонишь меня, братец? – вскидывает брови Марк, разыгрывая удивление и обиду. – Скоро уеду, не напрягайся ты так.
Филипп не двигается с места, Марк тоже. А я сижу на стуле, вжимая голову в плечи.
Напряжение, повисшее в воздухе, рассеивается от звука шагов в гостиной.
– Нинель? Нинель, вы дома? – слышим женский голос из гостиной.
Марк дёргает головой в сторону дверного проёма.
– К тебе пришли, Филипп.
Чудовище уходит, так и не сделав ни одного глотка из кружки. А вот взгляда меня удостаивает – опасного и красноречивого.
Этот взгляд словно говорит мне, что этот день тоже не пройдёт для меня спокойно.
Женский голос в коридоре вещает:
– Здравствуй, Филипп. Как прошла неделя?
Ответа я не слышу, потому что они уходят вверх по лестнице.
Марк задумчиво барабанит пальцами по столешнице и переводит на меня взгляд.
– Нора Александровна, – говорит он, будто отвечая на вопрос, который я не задавала. – Его психиатр. Ходит сюда каждое воскресенье уже четвёртый год. Хорошая женщина. Строгая, но терпеливая. Единственный человек, которого Филипп подпускает добровольно.
Не знаю, что на это сказать. «Спасибо за информацию»? «Мне всё равно»? Но мне не всё равно, и это бесит.
– Ешь спокойно, – Марк отлипает от островка и направляется к двери. Останавливается на пороге и добавляет: – Хочу, чтобы ты знала. Я защищал вчера не тебя от Филиппа, а Филиппа от тебя. И именно поэтому я прошу держаться от него подальше. А лучше переезжай в общежитие, о комнате я договорюсь.
Пялюсь на широкую спину Марка, пока она не исчезает из вида.
Совет «ешь спокойно» не действует. Больше кусок в горло не лезет.
Он защищал не меня!
И может помочь мне уехать!
Разве не это мне нужно?
Поднимаюсь на второй этаж, но, так и не зайдя в свою комнату, иду к лестнице в другом конце коридора. И впервые поднимаюсь на третий этаж.
Меня встречает огромный холл, бильярдный стол, окна, зашторенные плотной тканью. Здесь, на третьем этаже, совершенно непонятно, день сейчас или ночь.
И тут всего одна дверь, за которой и живёт моё личное чудовище.
Он как отшельник здесь и, чаще всего, видимо, предпочитает темноту.
Я медленно подхожу к этой двери, сама не понимая, зачем это делаю.
Страшно так, что даже дыхание становится рваным и поверхностным.
Прислушиваюсь, прижавшись ухом к двери.
Сначала ничего не слышно. Потом различаю голоса. Женский, ровный и негромкий, задаёт вопросы. Мужской, низкий, отвечает односложно. Слов не разобрать, только ритм разговора, как через толщу воды.
Потом его голос становится громче. Отдельные слова начинают пробиваться сквозь дверь.
«…не работают… третью неделю… какой смысл…»
Нора Александровна отвечает что-то длинное и спокойное. Я прижимаюсь к двери плотнее, хотя всё внутри орёт, что нужно уйти. Прямо сейчас развернуться и уйти.
Не ухожу.
«…эмпатия не вопрос тренировки, Филипп. Мы об этом говорили. Ты не научишься чувствовать то, чего не чувствуешь. Но ты можешь научиться распознавать…»
«А если я распознаю и мне плевать?» – перебивает он, и в его голосе что-то скрежещет, как железо по стеклу. – «Это тоже прогресс, Нора Александровна? Запишете в карточку – пациент успешно распознал чужой страх и ему понравилось?»
«Филипп, давай вернёмся к триггерам. На прошлой неделе ты говорил о повторяющихся…»
«К каким, блять, триггерам?» – голос его взлетает, и я вздрагиваю всем телом. – «К тем, где мне снится, как отец трахает мою девушку? Или к тем, где я просыпаюсь и не понимаю, хочу ли я его за это убить или мне просто интересно, как она при этом выглядела? Вот это вы хотите обсудить?»
Меня прошивает ледяной волной от затылка до пяток. Рука, которой я упираюсь в дверь, начинает мелко трястись.
Нора Александровна говорит что-то тихо, очень тихо, я не слышу ни слова, только её ровный тон, от которого хочется кричать, потому что как, как можно говорить так спокойно после того, что он только что произнёс?
«…она на неё похожа…» – голос Филиппа падает до хриплого полушёпота, и мне приходится задержать дыхание, чтобы расслышать. – «Не лицом. Чем-то другим. Я не знаю, чем. И она живёт в этом доме. Ходит по тем же коридорам. И я…»
«Ты что, Филипп?»
Бам! Что-то тяжёлое бьётся о стену, и я отшатываюсь от двери.
– ЕЙ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО! – рёв такой, что вибрирует дверное полотно. – В этом доме! Рядом с ним! Рядом со мной! Ей вообще нигде рядом с нами не место, вы понимаете⁈
Ноги подкашиваются. Я отступаю от двери, цепляясь за воздух, спиной натыкаюсь на бильярдный стол и хватаюсь за его борт, чтобы не упасть.
За дверью Нора Александровна говорит что-то мягко. Потом шаги, какой-то шорох, и дверь начинает открываться.
Бегу к лестнице не оборачиваясь.
Глава 19
Голод
Фил
Закуриваю. Ставлю пепельницу на колено.
– А девушка, которая поселилась в вашем доме. Она твоя сверстница? – задумчиво спрашивает Нора.
Ей уже доложились про Ульяну. Ну и кто? Отец? Или его поломойка-жена?
– Первый курс в академии, – как можно безразличнее пожимаю плечами.
Затягиваюсь.
Игнорируя тремор в пальцах, стряхиваю пепел.
А вот Нора на мои дрожащие руки смотрит с профессиональным прищуром и склоняет голову к плечу.
– Вы с ней общаетесь?
– Нет.
– Почему?
– Потому что… она на неё похожа… – мой голос просаживается до хрипа. А Нора знает, на кого, и не уточняет. – Не лицом похожа. Чем-то другим. Я не знаю, чем. И она живёт в этом доме. Ходит по тем же коридорам. И я…
Замолкаю. Вновь затягиваюсь, до першения в горле.
Это её не касается. Никого не касается.
Ульяна моя. И она моя слабость.
– Ты что, Филипп? – давит Нора.
И смотрит, блять, на меня так, словно я должен исповедаться. Всегда должен! Но вот нихрена!
Схватив пепельницу, швыряю её в стену. Нора успевает увернуться, пепельница пролетает в сантиметре от её головы.
– Филип…
– ЕЙ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО! – вскакиваю я. – В этом доме! Рядом с ним! Рядом со мной! Ей вообще нигде рядом с нами не место, вы понимаете⁈
– Понимаю… Понимаю, – воркует она мягко. – Всё хорошо. Садись, Филипп. Мы просто разговариваем. И это только между нами.
Она уже рядом, уже гладит по плечам.
Я знаю, что ей дорог. Или типа того. Потому что её младший брат имел диссоциальное расстройство и она его не спасла.
Но я не он.
– На сегодня достаточно, – отшатываюсь от неё.
На полу валяется моя недокуренная сигарета, Нора поднимает её. Показательно затягивается, пытаясь доказать, что мы друзья.
Выхватываю сигарету, кидаю на пол, растираю подошвой. Дёргаю подбородком в сторону двери.
Всё. Всё, блять, всё. Отстаньте от меня все!
Нора печально вздыхает, но, к счастью, меня не касается больше. Открывает дверь, и я слышу… топот ног.
А потом и вижу мелькнувшую тень на лестнице.
Отпихиваю Нору, мчусь за тенью. Пересекаю холл, бегу по лестнице, перемахивая сразу через три ступеньки, и вылетаю на второй этаж.
Ульяна несётся по коридору и быстро забегает в свою комнату. Дверь за ней захлопывается.
Сжав кулаки, делаю шаг вперёд.
– Филипп, это не ты, – говорит Нора, вырастая на моём пути. – Эта девочка просто любопытна. Не надо её наказывать. И не надо её отталкивать, если она хочет подружиться. Ты не должен быть один. Перестань винить себя за всё на свете. Ты не виноват, слышишь? Ты хороший мальчик.
Она заглядывает мне в глаза с такой надеждой, будто её слова сейчас перестроят весь мой организм.
Усмехаюсь.
– Я тот, кто я есть.
Развернувшись, ухожу наверх.
В комнате обшариваю тумбочки, нахожу ключи от её комнаты.
У меня есть ключи от всех дверей в этом доме.
К диссоциальному расстройству личности и посттравматическому стрессовому расстройству в моей карте добавили ещё и параноидальную акцентуацию.
Мне похуй.
Пусть запишут там все диагнозы, которые есть в природе.
Отцу это понравится. Очень легко держать зверёныша вроде меня у всех на виду, но с ярлыком больного, которого никто не будет слушать.
А раз я болен, значит, у меня развязаны руки.
Ульяна не спускается к ужину.
Отца нет, вроде бы уехал в Питер. Марк свалил вместе с ним, отправив СМС мне на прощанье:
«Держи себя в руках, младший брат».
Я не отвечаю ему, хотя очень хочется послать его нахер.
В столовой накрыт стол, но я не желаю делить его с Нинель. Ухожу на кухню.
Мы с женой отца давно привыкли не замечать друг друга. У неё это получается даже лучше, чем у меня.
На самом деле Нинель просто шлюха, выполняющая любую прихоть моего отца. Любую!
Жарю себе стейк, перекладываю в тарелку, обильно заливаю соусом. Остервенело режу мясо ножом.
Сегодня я ем как не в себя, пытаясь приглушить немного голод другого рода. Но он не глушится ни черта.
По венам курсирует лава вперемешку с адреналином. Предвкушение заполняет меня до краёв. Начинает покалывать пальцы, гореть губы.
Мне душно. Дёргаю ворот футболки, сглатываю. Во рту пустыня, которую я заливаю водой.
Доев, не иду к себе, прохожу до комнаты Ульяны и прислушиваюсь. И слышу её тоненький голосок.
– Мам, ну пожалуйста… Я знаю, что у нас нет таких денег. Но можно же кредит взять. Можно же как-то выкрутиться. Или давай я подготовлюсь и поступлю в следующем году, а? Не в Москву, мам! – рыдая, повышает голос. – Да куда угодно, мам. Просто не здесь. Пожалуйста.
После слезливой речи наступает тишина. Минуты тянутся.
Она либо слушает мать, либо уже закончила говорить.
Уехать хочешь? Это отличная новость.
Вот только я не отпущу тебя просто так.
Поднимаюсь к себе.
Жду до темноты.
Лежу на кровати, уставившись в потолок, и кручу в пальцах ключ от её комнаты. Маленький, латунный, уже тёплый от моих рук. Трогаю его каждые несколько минут, как чётки. Дурная привычка, но у меня все привычки дурные, если верить моей медицинской карте.
В час ночи поднимаюсь. Не включаю свет, мне не нужен свет в этом доме, я знаю его вслепую. Каждую ступеньку, каждую скрипучую половицу, каждый поворот. Этот дом мой, даже если по документам он принадлежит отцу.
Тут жила и умерла моя мать.
Спускаюсь на второй этаж. Коридор тонет в темноте, из-под её двери ни полоски света. Спит? Уже?
Подхожу к двери. Вставляю ключ в замок, поворачиваю медленно, придерживая ручку, чтобы не было щелчка. Толкаю дверь.
В комнате тихо. Я различаю её силуэт на кровати. Лежит на боку, лицом к стене, волосы разметались по подушке тёмным пятном. Одеяло сбилось, одна нога торчит наружу, голая, от щиколотки до середины бедра. Ульяна дышит глубоко, ровно, так дышат только во сне, когда тело наконец расслабляется, потому что мозг устал бояться.
Закрываю дверь за собой. Тихо поворачиваю замок изнутри.
Стою над ней и не двигаюсь. Минуту, может две. Разглядываю её так, как никогда не смог бы при свете дня.
Ульяна переворачивается на спину, её ресницы трепещут, губы немного размыкаются.
Она… красивая.
Такая безмятежная сейчас. Уязвимая.
Губы саднят от желания коснуться её рта.
Сажусь на пол рядом с кроватью, спиной к стене. Вытягиваю ноги, откидываю голову. Сижу и слушаю, как она спит, оттягивая момент, который так ярко предвкушаю.
Ненормально. Я знаю, что это всё ненормально. Нора Александровна записала бы это в графу «навязчивое поведение, склонность к фиксации на объекте». Марк вызвал бы скорую. Отец бы ядовито усмехнулся и сказал, что ничего другого от меня и не ожидал.
Но мне плевать. Мне на всё плевать, кроме звука её дыхания в темноте.
Она шевелится во сне. Переворачивается на другой бок, и её рука свешивается с края кровати. Тонкие пальцы, чуть согнутые, покачиваются в воздухе в нескольких сантиметрах от моего плеча.
Поднимаю руку и ловлю её пальцы своими. Осторожно, едва касаясь. Она не просыпается. Только вздыхает тихо, по-детски, и её пальцы сжимаются вокруг моих. Рефлекс. Просто рефлекс спящего тела, которое ищет тепло.
Но я держу её руку и не отпускаю.
