Текст книги "Не мой формат (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 17 [ Максим ] : Мой приз

Глава 17 [ Максим ] : Мой приз

[ Максим ]

Есть одна проблема с женщиной, которая видит тебя насквозь.

Перестать думать о ней —невозможно .

Я пробовал. Честно.

Три недели назад у меня был простой план: прийти, ослепить камеры, забрать своё имя и уйти, ни к кому не привязавшись.

План был хорош всем, кроме одного пункта, которого я не предусмотрел.

Пункт звали Вероника Соболева, и он, зараза, поселился у меня в голове с правом постоянной прописки.

Теперь я думал о ней постоянно. Это даже не метафора.

Постоянно – это когда ты на тренировке считаешь не подходы, а сколько часов до вечера, когда снова окажешься с ней в одной комнате.

Когда ешь подгоревший круассан и ловишь себя на том, что улыбаешься, потому что вспомнил, как она ругается на тостер.

Когда лежишь ночью, слушаешь её дыхание и понимаешь, что человек, который год назад написал, что внутри тебя пусто, вытеснил собой всё, что там было.

Внутри былоне пусто . Внутри была она. Целиком.

* * *

Я насмотрелся на неё за эти недели. И, чёрт возьми, было на что.

Эта женщина боялась высоты так, что белела до синевы, – и всё равно лезла на вышку, потому что отступать было не в её правилах.

Огрызалась на маэстро, который называл нас «антонимом страсти», а потом танцевала со мной так, что у страны села связь.

Врала восьми камерам с каменным лицом и почти меня убедила, что между нами «ничего не было».

Я видел людей с характером. Я сам, говорят, не подарок. Но Соболева была отдельной породой: она не ломалась.

Её можно было напугать, разозлить, прижать к стене – буквально, я проверял, – но сломать нельзя. Внутри у неё был стержень, об который я с удовольствием тупил все свои подколки три недели подряд.

А ещё был секс.

Про секс я мог бы написать колонку. Длинную. С графиками. Но если коротко: после той ночи я перестал быть человеком, который контролирует ситуацию, и стал человеком, который ждёт, когда она снова посмотрит на неготак .

Я хотел её постоянно. До неприличия.

До того, что приходилось напоминать себе, где камеры, чтобы не забыться посреди завтрака.

И всё-таки – вот что я понял у того бассейна – секс был не главным.

* * *

Главным было другое.

Главным было, как она вытащила меня из воды.

Никто не знал про озеро. Ни Костя, ни одна женщина до неё, ни тем более камеры.

Это был мой персональный позор, который я таскал за собой с восьми лет и прятал глубже, чем умел прятать всё остальное.

Звезда не боится лужи. Бывший спортсмен не паникует.

А она раскусила меня за тридцать секунд. У бортика. По одному движению кадыка.

И вот тут начинается то, чего я до сих пор не могу до конца переварить.

Потому что женщина, которая год назад препарировала меня на всю страну, женщина, у которой был на руках мой главный страх, – не воспользовалась им.

Не поддела. Не записала в свой репортаж.

Она взяла моё лицо в ладони, велела смотреть на неё, а не на воду, и нырнула первой.

Она держала меня под водой так, что я перестал тонуть. Впервые за двадцать лет.

Понимаете, в чём дело? Со мной много кто спал. Меня много кто хотел. Нодержал меня – по-настоящему, когда я шёл ко дну, – никто.

До неё.

Это было круче любого секса. Это было страшнее любого секса. Потому что секс я переживу. А вот это – когда тебя видят со всем твоим дном и не отпускают – от этого, я начал подозревать, уже не вылечиться.

Я приехал сюда забрать своё имя. А забрали, кажется, меня. Всего, без остатка.

* * *

И ровно в этот момент – потому что вселенная в этой студии работает исключительно по законам подлости – Марго объявила перетасовку.

«Алгоритм пересоберёт пары. С нуля. Никаких привычных партнёров».

Я стоял мокрый, с её головой на плече, и слушал, как чужой холодный голос объясняет, что со следующей недели её у меня заберут.

И вот что любопытно. Про себя я не думал вообще.

Мне было плевать, кого подсунут мне.

Хоть Снежану с её медиапланом, хоть «семейную» жену с её вечной парковкой, хоть табуретку.

Я бы отыграл картинку с кем угодно, стиснул зубы и дотерпел.

Думал я только про неё. Про то, кого алгоритм дастей .

И вот тут у меня в голове началось кино, один кадр хуже другого.

Денис . Идеальный, выглаженный, со своей улыбкой спасателя котят. Который весь сезон таскал ей бокалы и смотрел на неё так, что мне хотелось проверить на нём пару приёмов из прошлой жизни. Денис – в связке с ней. Денис – прижатый к ней на каком-нибудь испытании. Нет.

Гарик . Безобидный, как диванная подушка, но с руками. С руками, которыми он будет её страховать, поддерживать, ловить. Нет.

«Семейный » муж, который доведёт её до развода за два дня, ещё не успев познакомиться. Нет.

Кто угодно. Любой.Нет.

Сама мысль о том, что её пристегнут к другому, прижмут к другому, что она будет смотреть на кого-то снизу вверх и говорить «посмотри на меня, не вниз» кому-тоне мне , – выворачивала меня наизнанку медленно и качественно.

Я, человек, который пришёл сюда выиграть приз, вдруг понял простую вещь.

Она мне не приз. Призы выигрывают и ставят на полку. А от этой женщины меня выворачивает при одной мысли, что её отдадут кому-то ещё.

Это не азарт. Это что-то куда хуже.

И куда серьёзнее.

* * *

Вечером мы вернулись в нашу комнату. Может, в последний раз – нашу.

Она стояла у окна, обхватив себя руками, и впервые за всё время молчала. Не язвила, не строила вал, не объявляла, что «ничего не было». Просто смотрела в темноту, и по её плечам я видел, что она думает о том же, о чём я.

Что в понедельник нас разведут. Что эта комната, эта кровать, эта дурацкая, выстраданная, единственная в своём роде «мы» – заканчивается.

– Соболева, – сказал я.

– М-м.

– Иди сюда.

Она обернулась. И не стала спорить. Не сказала «сам иди», не вспомнила про чайники, не спрятала глаза. Просто посмотрела на меня – тем самым взглядом, от которого у меня внутри всё обрывалось, – и я понял, что она решила то же, что и я.

Если нас разводят в понедельник – значит, эта ночь наша. Вся. До дна.

– Один раз, – тихо сказала она, подходя, и я услышал, как дрогнул её голос на знакомой формуле. – Чтобы…

– Не ври, – перебил я, притягивая её к себе. – Хватит с нас «один раз, чтобы отпустило». Сегодня – наоборот. Сегодня я хочу, чтобыне отпустило . Чтобы в понедельник, кого бы тебе ни всучил их алгоритм, ты помнила только это. Толькоменя .

Она вцепилась в мою футболку – ту самую, со следами её ногтей, которая в этом доме уже пострадала больше, чем я за всю карьеру.

– Самоуверенный гад, – выдохнула она мне в губы.

– Влюблённый гад, – поправил я.

Вслух. Ну иидиот .

Хотя сам не понял, в какой момент это стало правдой.

А потом перестал понимать вообще что бы то ни было, потому что целовал её так, будто за окном правда конец света, а у меня есть всего одна ночь, чтобы вписать себя в неё намертво – до того, как чужой холодный алгоритм попробует нас стереть.

* * *

Она ответила на поцелуй с отчаянием голодного. Не с нежностью – это было потом.

Сначала былголод .

Голод, который копился три недели, пока мы играли в «просто партнёров». Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мои плечи, как она прижимается всем телом, пытаясь сократить расстояние, которого уже не было.

Это был не поцелуй прощания. Это была битва.

Битва за право оставить на ней свой след так глубоко, чтобы никакой Денис, Гарик или алгоритм не смогли его стереть.

Я оторвал губы от её, тяжело дыша, и схватил за руку, таща к кровати. Она не сопротивлялась, только пугливо взглянула на камеру в углу комнаты. Красная лампочка горела как укор.

– Пусть смотрят, – выдохнул я, срывая с неё тонкую майку. – Пусть видят, что тымоя .

Её грудь поднялась от резкого вздоха. Я уронил майку на пол и замер на секунду.

Я видел её голой, но хотелосьещё .

Соски затвердели от возбуждения и прохлады воздуха, и я склонился, чтобы взять один в рот.

Она ахнула, её руки вцепились в мои волосы, прижимая меня к себе. Я ласкал её языком, покусывал, чувствуя, как она дрожит подо мной.

Я хотел сделать так, чтобы она забыла своё имя. Чтобы помнила только моё.

Мои руки скользили по её телу – по изгибу талии, по упругим бёдрам, по коже, которая горела под моими пальцами. Я оторвался от её груди и посмотрел в глаза. Они были тёмными, расширенными, в них плескалось всё то же отчаяние, что и во мне.

– Макс, – прошептала она. Просто имя. Но прозвучало как мольба.

Я не ответил словами. Я сдёрнул с неё остатки одежды, расстегнул свои джинсы и лёг между её ног.

Она тут же обвила меня бёдрами, двигаясь, подстраиваясь, и я понял, что она хочет того же, что и я.

Без прелюдий, без нежности. Просто взять. Забрать. Захватить.

Я вошёл в неё одним резким движением, и она вскрикнула – не от боли, от удовольствия.

Сильного, почти болезненного. Я замер на мгновение, давая ей привыкнуть, но она не дала.

Она начала двигаться сама, упираясь пятками в матрас, подталкивая меня глубже.

И тогда я потерял контроль.

Я двигался в ней жестоко, быстро, как будто пытался добраться до самой её души.

Каждый толчок был заявкой.

Каждое её вскрикивание – подтверждением.

Я брал её за волосы, заставляя поднять голову, целовал её шею, оставляя синеватые метки, которые будут гореть на ней завтра. Метки. Мои метки.

– Смотри на меня, – приказал я, когда она попыталась закрыть глаза. – Смотритолько на меня, Соболева.

Она послушалась. И в её взгляде я утонул. В нём не было страха. Не было сомнений.

Только я.

Только мы.

И эта всепоглощающая страсть, которая сжигала нас дотла.

* * *

Я перевернул её на живот, заставил встать на колени. Она уперлась руками в изголовье, и её спина изогнулась красивым, напряжённым изгибом.

Я вошёл сзади, глубже, чем раньше, и она застонала в подушку.

Как же в нейхорошо .

Эта позиция была безжалостной.

Она открывала её мне полностью, не оставляя места для укрытия. Я вонзал в неё всю свою ненависть к алгоритму, всю свою ревность, всю свою отчаянную любовь.

Я хотел, чтобы она чувствовала это завтра, и послезавтра, и каждый следующий день. Чтобы каждый шаг напоминал об этой ночи.

– Чья ты? – прорычал я, сжимая её бёдра так, что остались белые отпечатки пальцев.

– Твоя, – выдохнула она. – Только твоя, чёрт возьми.

И это было всё. Это было разрешение. Я ускорился, чувствуя, как она подстраивается под мой ритм, как её мышцы сжимаются вокруг меня, втягивая всё глубже.

Я наклонился, прижавшись губами к её уху.

– Запомни это, Соболева. Запомни, как ты кончаешь подо мной. Запомни, как ты кричишь моё имя. И в понедельник, когда какой-нибудь ублюдок коснётся тебя, ты вспомнишь это. Ты вспомнишь меня.

Она ответила сдавленным криком, и я почувствовал, как её тело сотрясается в оргазме.

Это стало последней каплей. Я с силой толкнул её в себя и застыл, изливаясь в ней так, будто отдавал не только сперму, но и часть души.

Мы рухнули на кровать, тяжело дыша. Я лежал на ней, не в силах пошевелиться, слушая, как стучит её сердце под моей ладонью. Оно билось так же часто, как моё.

– Максим, – прошептала она через минуту. – Я ненавижу их заэто .

Я приподнялся на локте, посмотрел ей в лицо. По щекам текли слёзы, но она улыбалась. Улыбалась так, что у меня снова перехватило дыхание.

– Я тоже, – сказал я и поцеловал её.

На этот раз медленно, по-настоящему.

То, что я хотел сказать, я не сказал.

Рано.

Но она, кажется, услышала и так

От автора:

Ну вот, говорила же: может, выложу, а может, придержу до понедельника. Не придержала. Не удержалась. Сижу, понимаете ли, культурно пью чай – а в голове Макс смотрит на эту красную лампочку и рычит «пусть смотрят». Ну как такое до понедельника дотерпеть?

Так что ловите внеплановый выходной подарочек – и сразу от его лица, чтобы вы наконец услышали, что творится в голове у этого наглеца. (Спойлер: там давно один сплошной хаос по имени Ника.)

Осторожно, глава горячая. Если читаете в транспорте – сделайте вид, что это рецепт борща. Очень, очень страстного борща.

Жду ваших «ого» в комментариях. А в понедельник – перетасовка. И вот там я уже точно никого не пощажу.

Ваша Кира.

Глава 18 : Перед концом света

Глава 18 : Перед концом света

Проснулась я с метками.

Не фигурально.

На шее, на ключице, на внутренней стороне бедра – следы, которые к вечеру расцветут синим и которые ни один тональник «слоновая кость» не замаскирует.

Макс постарался. Методично.

С мрачным упорством человека, который ставит печать на документе, чтобы потом нельзя было отвертеться.

Я лежала, смотрела в потолок и пыталась осмыслить, что вчера со мной случилось.

Это был не секс «один раз, чтобы отпустило». Это вообще было не про «отпустить».

Вчера он брал меня так, будто за окном и правда конец света, будто перетасовка – не перестановка пар, а буквально апокалипсис, и у нас осталась одна ночь, чтобы вписать друг друга куда-то, откуда не стирается.

Без нежности – нежность была потом. Сначала былголод . Отчаянный, злой, в четыре руки.

«Запомни, как ты кричишь моё имя. И в понедельник, когда тебя коснётся кто-то другой, ты вспомнишь меня».

Япомнила . О, я помнила всё. Тело помнило за меня даже там, где разум малодушно просил забыть.

А ещё я помнила одно слово.

Он обронил его – обронил и сам перепугался. «Влюблённый ».

Сказал, отвёл глаза. Уверена, про себя буркнул «ну и идиот» – будто сболтнул гостайну.

Я сделала вид, что не услышала. Потому что если бы услышала по-настоящему – пришлось бы признать, что внутри у меня в ответ что-то ёкнуло так, что напугало сильнее любой высоты.

Вот в этом и был весь ужас моего положения.

Я, Вероника Соболева, гроза постановочной романтики, автор язвительных колонок, лежала в казённой постели, вся в метках мужчины, которого приехалауничтожить , – и боялась ровно одного: что в понедельник его у меня отнимут.

А репортаж – тот самый, ради которого всё затевалось, материал года, – тихо тлел в заметках телефона, как бомба с длинным фитилём, про которую я с каждым днём всё убедительнее делала вид, что забыла.

* * *

Я ожидала застать дом в трауре. Дом меня удивил.

Дом сошёл с ума.

Потому что на следующее утро все участники этого богоугодного заведения внезапно уверовали в одну прекрасную вещь: что бездушный электронный алгоритм можноумаслить .

Уговорить. Задобрить. Как капризное божество, которому надо вовремя принести правильную жертву.

Началось всё с девушки, которая где-то вычитала, что «алгоритмы совместимости считывают энергетику».

С раннего утра она сидела на коврике в позе лотоса и медитировала – «выравнивала чакры под совместимость», как она пояснила, не открывая глаз.

Я чуть не сказала ей, что единственная энергетика, которую считывает этот алгоритм, – это энергетика рейтинга, а единственная чакра, которая его волнует, расположена у Марго в районе таблицы в экселе.

Но не сказала. Пусть человек верит.

Вера, как и тушь, – последнее, что покидает участницу реалити.

Дальше – больше. К обеду в доме работало уже два независимых тотализатора. Ставили на всё: кого с кем сведут, кто разрыдается первым, кто кого пошлёт в прямом эфире. Ко мне подошёл парень из дальней пары и предложил поставить на саму себя.

– Коэффициент хороший, – заговорщически сообщил он. – На тебя со Снежаной в одной паре дают пять к одному. Представляешь, какая мясорубка будет?

– Не сведут, – сказала я. – Мы обе девочки.

– А, точно. – Он расстроился. – Жаль. Зрелище было бы.

Третий фронт открыла группа товарищей, решивших, что на алгоритм влияют редакторы.

И теперь эти товарищи методично, посменно, подлизывались к Алине: носили ей кофе, нахваливали планшет, спрашивали, не тяжело ли ей и не нужно ли чего.

Алина, бедная, ходила по дому с лицом человека, которого впервые в жизни так искренне любят, и явно не понимала, к добру это или к беде.

Я смотрела на этот цирк и думала: вот он, мой репортаж. Не про любовь.

Про то, как двенадцать взрослых людей пытаются договориться с электронной таблицей. Глава так и просилась называться «Чакры и коэффициенты».

* * *

Снежана на общем фоне выделялась тем, что не нервничала вовсе. Снежанацвела .

Снежана порхала по дому с видом женщины, у которой наконец-то сошлись все звёзды, гороскоп и медиаплан.

Она ни секунды не сомневалась, что алгоритм сведёт её с Максом, – и вела себя так, будто это уже случилось.

К обеду она перемерила, по-моему, весь гардероб и остановилась на чём-то облегающем и хищном «под его глаза».

К ужину она уже репетировала перед зеркалом: взгляд «роковая, но ранимая», поворот головы «нечаянно обнажить плечо», лёгкий смех «я не такая, но для тебя стану».

– Как думаешь, ему идёт изумрудный? – спросила она меня, прикладывая к себе платье. Не из вежливости. Чтобы я прочувствовала.

– Спроси у Гарика, – сказала я. – Он твой партнёр.

– Гарик, – Снежана произнесла это имя, как название просроченного йогурта, – это временно. Я мыслю стратегически, Никусь. В отличие от некоторых, кто мыслит… – она скользнула взглядом по моему высокому воротнику, —горизонтально .

– Воротник высокий, потому что дует, – сказала я.

– Конечно, дует, – мурлыкнула она. – Сквозит у вас в комнате. По ночам. Документально.

И уплыла, страшно довольная собой. Я мысленно поставила ей высший балл за подачу и минус сто за то, что попала.

* * *

Единственным человеком в доме, кто пребывал в безмятежном счастье, был Гарик.

Гарик не понял, что перетасовка – это угроза. Для Гарика это был, кажется, корпоратив с элементами тимбилдинга и, возможно, фуршетом.

– Слушай, – доверительно сказал он мне, жуя протеиновый батончик. – А можно заказать партнёршу? Ну, как в доставке. Чтобы спокойную. А то Снежана меня этими взглядами… – он поёжился, – как будто я ей денег должен.

– Ты ей и должен, Гарик. Двести тысяч подписчиков.

– А, – сказал Гарик, честно подумав секунд десять. – Ну тогда ладно. – Он откусил ещё батончика. – А ты кого хочешь? Я бы тебя взял. Ты не орёшь. И куда не надо не лезешь без причины.

– Спасибо, Гарик. – Я была почти тронута. – Это, наверное, самое адекватное предложение партнёрства за всё шоу.

– Ага, – гордо сказал Гарик. – Я подумал. Сам.

И ушёл, светясь от осознания проделанной интеллектуальной работы.

Поплавок. Чистый, незамутнённый, прекрасный в своей простоте поплавок.

Отдельным военным театром, как всегда, была наша семейная пара. Новость о перетасовке они встретили единственным доступным им способом – скандалом.

– Наконец-то! – заявила жена. – Хоть отдохну от тебя!

– Это я от тебя отдохну! – парировал муж. – Хочу в пару с кем угодно, лишь бы молчали про парковку!

– Это быллифт !

– Это была парковка!!

– …

Они замолчали. Уставились друг на друга. И я с интересом наблюдала, как до обоих одновременно доходит страшная, неудобная правда: без этих споров им будетскучно . Что они, оказывается, за три недели как-то прикипели – к ругани, к лифту, к парковке, друг к другу.

– Хотя, – буркнул муж, отводя глаза, – если разведут, я… ну. Замечу.

– И я замечу, – фыркнула жена. И, помолчав, добавила тише: – Дурак.

– Сама дура.

Это, по их меркам, было, кажется, признанием в вечной любви.

Я даже умилилась. На секунду.

Потом вспомнила, что меня на следующей неделе тоже разводят, и умиляться расхотелось.

* * *

Макс нашёл меня на кухне ближе к вечеру.

Подошёл сзади, близко, так что я спиной почувствовала тепло, и сказал тихо, чтобы не поймали петлички:

– Перестань паниковать. У тебя на лбу написано крупным шрифтом.

– Я не паникую. Я стратегически оцениваю обстановку.

– Ты вторую кружку без кофе размешиваешь. Уже минуту. С чувством.

Я посмотрела в кружку. Кружка была пустая. Я с достоинством поставила ложку.

– Что бы там ни решил их алгоритм, – сказал он, – это ничего не меняет.

– Меняет. Нас разведут по разным парам. Это, вообще-то, весь смысл этой перетасовки.

– Соболева. – Он наклонился к моему уху. – У тебя на шее мой формат. В трёх цветах. Никакой алгоритм поверх этого ничего не нарисует.

– Какой ты романтичный, – сказала я. – Прямо сонет.«Ода засосу».

– Я что умею. – Яслышала эту его ухмылку, даже не оборачиваясь. – Главное держи в голове одно: кого бы мне ни всучили, вечером я всё равно найду способ оказатьсятам , где ты. Хоть тушкой, хоть чучелом, хоть по вентиляции.

– По вентиляции ты не пролезешь. Плечи.

– Значит, подкуплю того, кто пролезет.

Я фыркнула. Но «найду способ оказаться там, где ты» он сказал так, что у меня под воротником – трёхцветным, между прочим, – что-то предательски потеплело.

А потом он ушёл, а я осталась стоять с пустой кружкой и понимать, что мне бы радоваться. Вот он, конфликт мечты, драма года, материал, от которого мой редактор зарыдал бы и поставил на обложку: «Звезда и журналистка. Любовь под прицелом».

Только писать этот материал мне хотелось всё меньше. А спасать его героя – всё больше.

Никудышный из меня выходил разоблачитель.

Просто катастрофически непрофессиональный.

* * *

Вечер вылета в этот раз вышел странным – все понимали, что уходящей паре, считай, повезло: их хотя бы не будут тасовать.

Детектор недосчитался одной пары – спокойных, вежливых ребят, которые весь сезон делали всё правильно и ровно поэтому не запомнились никому, включая, подозреваю, самих себя. Их проводили под аплодисменты, и кто-то в зале всплакнул – скорее за компанию, чем по адресу.

Шесть сталопятью .

Пять пар. Десять человек.

На следующей неделе алгоритм перемешает их, как костяшки домино, и выложит заново – по-новому, по-чужому.

Снежана, уходя со сцены, поравнялась со мной. На этот раз она даже не стала ничего шептать.

Просто посмотрела на мой воротник – высокий, натянутый по самое не могу, – потом мне в глаза. И улыбнулась. Медленно. Со значением.

«Прячь-прячь, – говорила эта улыбка. – Потом прятать будет нечего».

* * *

Ночью я лежала без сна и слушала дыхание Макса по ту сторону кровати, где больше не было никакого вала.

На следующей неделе этого дыхания рядом не будет.

На следующей неделе рядом будет кто-то другой – Денис со своими бокалами, Гарик со своими батончиками или кто там выпадет в их электронной рулетке.

А Макса прижмут к Снежане. Которая ждала этого весь сезон и уже подобрала изумрудное платье «под его глаза».

Я повернулась на бок, посмотрела на тёмный силуэт рядом и впервые за всю свою циничную карьеру поймала себя на абсолютно ненаучной, абсолютно непрофессиональной мысли.

«Пожалуйста, – думала я, обращаясь непонятно к кому: к продюсерам, к алгоритму, к вселенной этой дурацкой студии. – Только не его. Что угодно, только не забирайте у меня его».

Алгоритм, как известно, к таким просьбам глух. У него вместо сердца – таблица. А у таблицы, как мы выяснили, свои планы на рейтинг.

«Чудно , – подумала я, закрывая глаза перед самой длинной неделей в моей жизни. – Просто бесповоротно, непоправимо чудно».