Не мой формат (СИ)

Текст добавлен: 6 июля 2026, 20:28

Текст книги "Не мой формат (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

Жанры:

Эротика и секс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 12 : Народное достояние

Наутро после поцелуя,перевернувшего страну, я проснулась с одной чёткой стратегией: вести себя так, будто ничего не было.

Стратегия продержалась ровно до момента, когда я открыла глаза и увидела, что подушечный вал – мой великий рубеж обороны, моя демилитаризованная зона – лежит разрушенный.

Подушки валялись по всей кровати, как после бомбёжки.

А на той стороне, подперев голову рукой, лежал Макс и смотрел на меня с выражением кота, который не просто съел канарейку, а ещё и выложил об этом сторис.

– Доброе утро, – сказал он.

– Не разговаривай со мной, – сказала я.

– Я ещё ничего не сказал.

– Ты сказал «доброе утро». С интонацией. Я журналист, я слышу интонации. Это была не «доброе утро», это была «помнишь, что вчера было».

– А что вчера было? – невинно спросил он, и ямочка проступила во всей своей наглой красе.

–Ничего не было.

– Страна другого мнения. – Он потянулся за телефоном, нам их выдавали на час «для связи с близкими» (читай: для проверки, как нас полюбили). – Хочешь сводку? «Танго года». «Поцелуй, который мы заслужили». Какой-то паблик уже сделал нарезку под замедленную музыку. Полтора миллиона просмотров до завтрака.

– Это монтаж, – отрезала я, садясь и подгребая к себе одеяло с достоинством полководца, отступающего на заранее подготовленные позиции. – Я же объясняла. Свет, музыка, ракурс. Из любых двух людей можно собрать видимость…

– Соболева. – Он сел тоже, и кровать предательски накренила меня в его сторону. – Там не было монтажа. Там была ты. С моим языком во рту. По собственному, замечу, желанию.

– Это танго, – сказала я с ледяным спокойствием человека, у которого внутри всё горит. – Танго требует драматичного финала. Это художественная необходимость.

– Ага. – Он кивнул серьёзно. – А когда ты застонала – это тоже была художественная необходимость?

Я запустила в него подушкой.

Он поймал. Спортсмен. Я начинала ненавидеть его рефлексы отдельной, выдержанной ненавистью.

* * *

В исповедальне меня ждала засада.

– Расскажи нам про вчерашний поцелуй, – промурлыкал ленивый голос из динамика, и я прямо услышала, как редактор смены потирает руки.

Я посмотрела в объектив и включила лицо профессионала.

– Это был запланированный элемент хореографии, – сказала я. – Маэстро Эдгар поставил финальную фигуру с акцентом на эмоциональную кульминацию. Мы её исполнили. Технически чисто.

Пауза в динамике.

– Вероника, – сказал голос почти ласково. – У нас восемь камер. С четырёх ракурсов видно, как ты вцепилась в него, будто тонешь.

– Метод погружения, – не моргнув, ответила я. – Я серьёзно отношусь к роли.

– А стон?

– Я подвернула ногу.

Голос вздохнул так, как вздыхают над безнадёжным, но любимым пациентом.

– Знаешь, в чём твоя беда? – сказал он почти по-человечески. – Ты единственная во всём доме, кто после такого поцелуя пытается доказать, что его не было. Все остальные на твоём месте уже продавали бы права на свадьбу.

– Я не все, – сказала я.

– Это, – согласился голос, – мы заметили. Страна, кстати, тоже. Иди. Ты сегодня в эфире – гвоздь.

Опять гвоздь. Я начинала чувствовать себя расходником в строительном магазине.

* * *

В доме я мгновенно поняла, что значит «проснуться знаменитой».

На меня смотрели. Все.

Девушки – с новым, оценивающим интересом, будто я ночью превратилась из мебели в конкурентку.

Парни – с уважением человека, при котором кто-то поднял рекордный вес.

Денис поймал меня у кофемашины, улыбнулся – но улыбка была чуть более вымученной, чем обычно, на пару градусов ниже температуры спасения котят.

– Красивое было танго, – сказал он.

– Спасибо.

– Я, признаться, надеялся… – Он не договорил, пожал плечами, и в этом пожатии было больше достоинства, чем во всех его прежних идеальных улыбках. – Ну. Видимо, не мой формат.

И ушёл.

А я стояла с чашкой и думала, что вот сейчас, кажется, выбыл ещё один участник – только не из шоу, а из моей головы, где я честно держала его про запас как «безопасный вариант».

Безопасных вариантов больше не было.

Был один очень небезопасный, и он сейчас на той стороне дома пил протеиновый коктейль и наверняка опять улыбался.

* * *

Снежана подошла ко мне сама. И вот это уже было по-настоящему тревожно.

Потому что вчерашняя Снежана подошла бы с когтями.

А сегодняшняя подошла с улыбкой – тёплой, мягкой, отрепетированной до состояния «лучшая подруга».

Тактика сменилась.

Хищник, не сумевший взять добычу нахрапом, сел в засаду.

– Ника, – пропела она, беря меня под локоть, как закадычную. – Вы были вчера просто огонь. Я аж прослезилась. Серьёзно.

– Спасибо, Снежан. – Я насторожилась всем, чем можно насторожиться.

– Слушай, я всё хотела спросить. – Она понизила голос до доверительного. – А ты вообще кто? Ну, в жизни. Чем занимаешься? А то все рассказывают – модель, блогер, тренер… А ты как будто… – она склонила голову, разглядывая меня, – наблюдаешь. Всё время. Как будто записываешь.

Холодок прошёл у меня по спине. Я узнала этот приём. Я сама его использую.

Это называется «закинуть удочку и смотреть, кто дёрнется».

– Работаю с текстами, – сказала я ровно. Полуправда – лучшая ложь, первое правило профессии. – Скучно. Бумажки.

– С текстами. – Снежана улыбнулась шире. – Надо же. А я подумала, может, ты из этих. Из журналистов. Уж больно у тебя глаз… – она пошевелила пальцами, подбирая слово, – оценивающий.

– Это от недосыпа, – сказала я. – Сплю плохо. Сосед храпит.

– Я не храплю, – донеслось с дивана, где Макс, оказывается, всё слышал.

– Храпишь. Как трактор на холостых.

– Запиши это в свой репортаж, – лениво посоветовал он, и я чуть не уронила чашку, потому что слово «репортаж» в этом доме знали только двое: я и он.

Он сказал это нарочно. Поддел. Проверил, дёрнусь ли.

Я не дёрнулась.Школа .

Но Снежана дёрнулась – внутренне, я видела. Она зацепила слово, повертела его в своей хорошенькой голове и аккуратно отложила в копилку. На потом.

– Какой у вас милый быт, – пропела она, отступая. – Берегите друг друга.

И ушла, покачивая бёдрами, – но по дороге притормозила возле Макса, наклонилась, что-то шепнула ему на ухо и провела пальчиком по его плечу.

Демонстративно. Для меня.

Я отвернулась к кофемашине с видом женщины, которой совершенно, абсолютно всё равно.

Кофемашина, зараза, выбрала именно этот момент, чтобы зашипеть и обдать меня паром.

Даже техника видела менянасквозь .

* * *

Ночью я открыла заметки и в последний раз попыталась написать репортаж.

Настоящий.

Тот, ради которого приехала.

«Реалити-шоу – это машина по производству поддельных чувств», – напечатала я.

Посмотрела на строчку. Удалила.

Потому что машина по производству поддельных чувств не должна давать на выходе настоящие.

А она дала.

Я была живым доказательством сбоя в системе – и не знала, как написать разоблачение фабрики, на которой со мной случилось то единственное, что подделать нельзя.

«Реалити-шоу, – начала я снова, – это…»

Курсор моргал. Я смотрела на него минут пять.

«…это место, где я, кажется, влипла», – дописала я наконец.

Честно .

И тут же удалила – потому что это было слишком честно даже для заметок, которые никто, кроме меня, не читает.

Хотя нет. Один человек в этом доме знал про репортаж. И сегодня вслух напомнил, что знает.

Я покосилась на тёмный силуэт за остатками подушечного вала.

«Спишь?» – хотела спросить я.

Не спросила. Некоторые вопросы опаснее задавать в темноте. Я это уже проходила.Дважды .

* * *

Вечер вылета прошёл без нас в зоне риска – что, учитывая полтора миллиона просмотров нашего танго, было предсказуемо.

Страна полюбила нас вчерашней ночью и сегодня голосовала сердцем, а не головой.

Иммунитета у нас не было, но была кое-что понадёжнее иммунитета: народная любовь, штука куда более ослепляющая, чем любой детектор.

Сводка вышла короткой.

Ушла пара, которая на танго станцевала что-то среднее между вальсом и производственной гимнастикой.

Ушли ещё одни – те, что весь танец проспорили шёпотом, кто кого ведёт, и в итоге не вёл никто, и оба пришли к финишу врозь, как и по жизни, видимо.

Девять сталосемью .

Снежана с Гариком, разумеется, остались.

Снежана на сцене держала Гарика за руку с нежностью, которой я за ней раньше не замечала, и смотрела в камеру глазами влюблённой лани.

Новая тактика.

Раньше она продавала страсть. Теперь – продавала чувство. Опаснее.

Я бы на месте Гарика начала пробовать еду на яд.

Уходя со сцены, она поравнялась со мной – как всегда, у неё это получалось будто случайно.

– «Работаю с текстами», – повторила она тихо, одними губами, с улыбкой. – Мило. Я проверю.

И уплыла, оставив меня с очень неприятным ощущением, что я только что недооценила противника.

А я этого не люблю.

Это, между прочим, профессиональный риск – недооценивать тех, кто смазливее тебя.

Я сама про это колонку писала.

* * *

– Внимание, семь пар! – Артур сиял в финале вечера, как начищенный самовар. – Вы прошли страх и страсть. На очереди —доверие . И поверьте, проверять мы его будем… с высоты.

За его спиной на экране вспыхнула картинка, от которой у половины зала вытянулись лица: какая-то конструкция, теряющаяся в небе, тросы, страховочные системы и два силуэта, пристёгнутых друг к другу.

– На следующей неделе вы будете в связке! – провозгласил Артур. – Буквально. Один не сделает ничего без другого. И всё это – на высоте, от которой, простите за каламбур, захватывает дух!

Зал загудел.

Снежана картинно прижала руку к груди.

Гарик побледнел – видимо, представил, как тащит наверх не только себя, но и весь свой медиаплан.

А я смотрела на тросы, на эти два пристёгнутых друг к другу силуэта, и понимала простую вещь.

Я боюсь высоты.

И единственный человек, к которому меня там пристегнут, – это тот, рядом с кем я и на ровной-то земле перестала чувствовать опору.

– Не переживай, – сказал Макс мне на ухо, проходя мимо. Тихо, чтобы не поймали петлички. – Я тебя не отпущу. Я в этом, кажется, начинаюспециализироваться .

И ушёл, оставив меня соображать, что пугает сильнее – высота или то, что я ему, кажется, поверила.

«Чудно , – подумала я. – Просто головокружительно чудно».

Глава 13 : Не смотри вниз

У каждого человека есть страх, который он прячет от мира тщательнее, чем налоговую декларацию.

У меня это высота.

Я могу разнести в колонке кого угодно.

Могу не моргнув соврать восьми камерам.

Могу поцеловать врага перед всей страной и наутро доказывать, что это была хореография.

Но поставьте меня на табуретку – и я начинаю прощаться с близкими.

Поэтому, когда наутро нас вывели во двор и я увиделаэто , моей первой здравой мыслью было: «А может, всё-таки замуж за Дениса?»

«Это» представляло собой вышку. Высокую. Очень.

С верёвочным курсом, натянутым где-то на уровне «отсюда уже не видно, кто внизу плачет», тросами, платформами и системой страховки, которая лично мне внушала доверия примерно как обещание продюсеров «это совершенно безопасно».

– Доброе утро, туристы! – Нас встретил новый персонаж: жилистый дядька в обвязке, с лицом человека, который здоровается с горами за руку и презирает асфальт.

Он представился Олегом, но по виду был Олегом лет с восьми, минуя детство.

– Сегодня вы узнаете, что такое доверие. Настоящее. Потому что доверие проверяется не словами. Доверие проверяется, когда вас двое, верёвка одна, а земля – вон там. – Он кивнул куда-то вниз, в бездну. – Далеко.

– А можно недоверие? – спросила я. – Я согласна на недоверие. На земле.

– Нельзя, турист, – сказал Олег без тени улыбки. – На земле скучно.

* * *

Дом отреагировал на вышку каждый в своём репертуаре.

Снежана уставилась на каску с таким ужасом, будто ей предложили надеть на голову урну.

– Снежана не наденетэто , – заявила она. – Снежана только что три часа делала укладку.

– Снимем без каски – снимем красиво один раз, в морге, – пообещал Олег, протягивая ей шлем. – Выбирай, турист.

Снежана надела каску. Каска отомстила за укладку мгновенно: из-под неё Снежана стала похожа на встревоженный гриб.

Я была согласна остаться без иммунитета до конца сезона, лишь бы этот кадр попал в эфир.

Гарик смотрел на вышку и беззвучно шевелил губами – то ли молился, то ли пересчитывал, во сколько подписчиков обойдётся ему перелом.

Денис с Алёной деловито застёгивали обвязки, сверяясь друг с другом короткими кивками, – два инженера на плановом обслуживании моста. Никаких эмоций. Я уже тогда заподозрила неладное.

А Макс… Макс, зараза, был в своей стихии.Опять .

Спортсмены, я заметила, оживают там, где нормальные люди составляют завещание.

Он застегнул обвязку одним движением, проверил карабины и посмотрел на меня с гадким, всепонимающим выражением.

– Ты боишься, – сказал он.

– Я профессионально насторожена гравитацией, – ответила я. – У нас с ней сложные отношения. Она всё время тянет вниз, а я не люблю, когда мне навязывают направление.

– Ты белая.

– Это пудра. Дорогая. Тон «слоновая кость».

– Соболева. – Он шагнул ближе и понизил голос. – Посмотри на меня. Не вниз. На меня.

– С чего бы мне на тебя смотреть?

– Потому что вниз тебе нельзя, а больше тут смотреть особо не на что. Не на Гарика же. Он молится.

Я посмотрела на него. И – вот что обиднее всего – стало чуть легче.

Самую малость. Ровно настолько, чтобы возненавидеть себя за это отдельной строкой.

* * *

Нас начали пристёгивать друг к другу.

Если вы никогда не были в одной обвязке с человеком, которого две недели подряд то ненавидели, то целовали, —рекомендую .

Бодрит лучше кофе.

Олег затягивал на нас систему ремней с деловитостью человека, для которого чужая интимная зона – просто рабочая поверхность.

Ремень тут. Карабин сюда. Этот – между. Нет, турист, не туда смотри, на узел смотри.

– Так, – сказал Олег, в последний раз дёрнув стропу, отчего нас с Максом свело вплотную. – Связка. Один шаг – оба. Один срыв – оба. Один полез не туда – догадайся сам.

– То есть, – уточнила я, прижатая к Максу так, что чувствовала, как он дышит, – если он сделает глупость, отвечаю и я?

– Семейная жизнь, турист, – кивнул Олег и пошёл затягивать следующую жертву.

– Слышала? – шепнул Макс мне на ухо. – Семейная жизнь. Олег нас поженил.Без выкупа.

– Я подам на развод с первой же платформы.

– На платформе нельзя. Связка. Будешь подавать на развод – оба полетим.

– Заманчиво, – сказала я, глядя вниз и тут же об этом пожалев.

* * *

Подъём я перенесла на чистом упрямстве и Максовом плече, в которое вцепилась мёртвой хваткой.

Наверху оказалось хуже, чем я думала. А думала я плохо.

Платформа покачивалась.

Ветер дул так, будто у него были личные счёты.

А впереди, между нашей платформой и следующей, висел верёвочный мост – две веревки и несколько дощечек, расставленных, по-моему, человеком, которыйненавидит человечество .

– Задание простое, – прокаркал снизу динамик голосом Артура, которому, я уверена, в этот момент было тепло, сухо и безопасно. – Пара в связке преодолевает маршрут. На время. По дороге – три карабина-замка, которые нужно перестегнуть синхронно: оба, одновременно, иначе не считается. Лучшая пара получает иммунитет. Поехали!

– Я не пойду, – сообщила я Максу с твёрдостью человека, принявшего окончательное решение жить на этой платформе до пенсии.

– Пойдёшь.

– Не пойду. Тут хорошо. Вид красивый. Буду присылать открытки.

– Ника. – Он развернул меня к себе, спиной к мосту, лицом к нему. Взял за подбородок. – Смотри на меня. Я иду первым, ты – за мной, шаг в шаг. Я не дам тебе упасть. Ты же знаешь.

– Откуда мне знать?

– Оттуда. – Он чуть улыбнулся, без обычной наглости. – Я тебя в темноте от шокера закрыл. Думаешь, от дощечки не закрою?

И тут, на этой качающейся платформе, в дурацкой каске, пристёгнутая к своему личному стихийному бедствию, я поняла страшное: я ему верю.

По-настоящему. Не «для картинки».

А вот этим вот, нутром, которое не врёт даже самой себе.

Это было гораздо страшнее высоты.

* * *

Мы пошли.

И, должна признать, в качестве буксира Макс был великолепен.

Он двигался по этому кошмару из верёвок так, будто родился на нём, и тянул меня за собой ровно, спокойно, без рывков, всё время приговаривая что-то низким голосом – половину я не слышала из-за стука собственного сердца, но интонация работала лучше слов.

Проблема была в перестёжках.

– На счёт три, – командовал Макс. – Раз, два…

– Подожди, у меня карабин не…

– …три!

– Я не успела!

– Соболева, мы синхронно или мы тут ночуем?

– Я бы предпочла ночевать! Тут хотя бы не надо ничего перестёгивать!

Вокруг нас разворачивалась симфония чужого позора, и это, не скрою, меня поддерживало.

Снежана вихжала так, что, кажется, в соседней области с деревьев осыпались птицы. Она вцепилась в Гарика, Гарик вцепился в верёвку, и вместе они образовали скульптурную композицию «Ужас, перепутавший, кто кого спасает».

Гарик где-то на середине застрял буквой «зю» – одна нога тут, другая там, а между ними весь его медиаплан и осознание, что зря он не остался фитнес-блогером.

А Денис с Алёной… Денис с Алёной шли по этому аду как по торговому центру в будний день. Раз-два, перестёжка, синхронно, кивок, дальше.

Без страха, без визга, без единой живой эмоции – потому что нечему было дрожать. У них внутри всё было пристёгнуто и пронумеровано ещё до старта.

– Ненавижу их, – пропыхтела я, глядя, как идеальная пара обходит нас на повороте.

– Сосредоточься, – сказал Макс. – Три карабина. Последний. Давай. Раз, два…

В этот раз я успела.

* * *

Финиша мы достигли не первыми.

И не вторыми.

Где-то ближе к«спасибо, что живые» .

Денис с Алёной сорвали иммунитет – два робота, выигравшие испытание на доверие, потому что им нечем было не доверять.

Олег пожал им руки с уважением профессионала. Артур ликовал.

Снежану снимали с моста инженерным методом, и она уже на ходу сочиняла, как «бесстрашно боролась со стихией ради любви».

А мы с Максом стояли внизу, отстёгнутые наконец друг от друга, и тяжело дышали.

Без иммунитета. В зоне риска.

Зато живые.

– Мы продули, – констатировала я, стаскивая ненавистную каску. Волосы под ней, чувствую, устроили что-то незабываемое.

– Продули, – согласился он. – Потому что ты на каждом карабине спорила со мной вместо того, чтобы стегать.

– Я не спорила. Я уточняла.

– Ты уточняла на тридцать секунд дольше, чем длится наша жизнь на той высоте.

– Зато, – я ткнула его в грудь пальцем, – мы дошли. Оба. Целые. А это, если верить Олегу, и есть доверие. Так что, технически, испытание на доверие мы прошли. Просто медленно. С комментариями.

Он посмотрел на меня сверху вниз – растрёпанную, без каски, всё ещё с колотящимся от высоты и не только от высоты сердцем – и в его лице что-то сдвинулось.

Ушла наглость. Ушла игра.

Осталось то самое, тёмное и честное, от чего у меня внутри всё переворачивалось вернее любого верёвочного моста.

– Ты мне там поверила, – сказал он тихо. Не вопрос. – Наверху. Я видел.

– Это был стресс, – сказала я. – Стресс и инстинкт самосохранения. Я бы и Олегу поверила.

– Соболева.

– Что.

– Ты со мной два часа провисела на одной верёвке и ни разу не назвала меня «реквизитом». – Он наклонился ближе, и голос упал до того регистра, от которого у меня подгибалось всё, что ещё держалось. – Картинка так не умеет. Сама знаешь.

Я знала.

В том-то и беда, что я уже всё знала.

И когда нас в тот вечер отправили в нашу комнату – без иммунитета, на адреналине, с волосами после каски и без единого целого нерва на двоих, – я впервые за всё шоу не стала строить подушечный вал.

Не потому что забыла.

А потому что устала врать.

Хотя бы подушкам.

«Чудно , – подумала я, глядя, как за ним закрывается дверь и щёлкает замок. – Просто головокружительно, безнадёжно чудно».

Глава 14 : Чтобы отпустило

Дверь щёлкнула.

И впервые за две недели я не бросилась строить подушечный вал.

Подушки лежали где попало – там, где их раскидало ещё утром, в той, прошлой жизни, когда я ещё притворялась, что между нами линия фронта.

Я смотрела на них и понимала, что строить нечего и незачем.

Стена, которую я возводила из реквизита, иронии и слова «картинка», осталась лежать на дне верёвочного моста где-то на высоте сорока метров.

Макс прислонился спиной к двери и смотрел на меня. Молча. Без улыбки, без ямочки, без единой заготовки.

– Не смотри так, – сказала я.

– Как?

– Как будто ты уже всё решил.

– Я всё решил ещё тогда, – сказал он. – В темноте. Я просто ждал, пока решишь ты.

Я открыла рот. Закрыла.

У меня, грозы постановочной романтики, человека, который зарабатывает словами, в этот момент кончились слова.

Все.

Подчистую .

* * *

– Это ничего не значит, – выпалила я. Быстро. На опережение. – Если что между нами и… случится. Это не чувства. Это физика. Накопилось. Две недели на адреналине, в одной кровати, без выхода. Любого бынакрыло .

– Угу.

– Это как… – Я лихорадочно искала формулировку, в которой будет поменьше меня. – Как нарыв. Который надо вскрыть, чтобы зажило. Один раз. Чтобы отпустило. И завтра мы оба сделаем вид, что ничего не было, и спокойно доиграем это идиотское шоу.

– Картинка, – серьёзно кивнул он.

– Не смей, – прошипела я, – использовать против меня мои же слова.

– Тогда не давай мне такие удобные. – Он оттолкнулся от двери и сделал шаг. Один. Комната, как всегда в его присутствии, мгновенно стала меньше. – Хорошо. Один раз. Чтобы отпустило. Я согласен на любую ложь, Соболева, которая в итоге приведёт тебя ко мне. Можешь называть это нарывом. Можешь – физикой. Можешь вообще оформить как командировку.

– Ты невыносим.

– Я в курсе. Ты писала. Восемьдесят тысяч просмотров. – Ещё шаг. —Иди сюда.

– Сам иди.

– Я иду.

– Я вижу, – сказала я, и голос предательски сел на середине фразы.

* * *

Он остановился в полушаге. Так близко, что я снова, как тогда на платформе, чувствовала тепло, идущее от него, – и снова возненавидела физику, которую сама же только что объявила причиной всего.

– Последний шанс, – сказал он тихо. Уже без наглости. Совсем. – Скажи «нет» – и я отступлю. Построю тебе этот твой вал сам, своими руками, до потолка, и больше пальцем не трону.Слово .

И вот это – что он спросил, что оставил мне выход, что готов был отступить, – добило меня окончательнее любого натиска.

Человек из моей колонки так бы не сделал. Человек из моей колонки вообще был выдумкой.

А этот стоял передо мной, ждал моего слова и держал в руках мой единственный путь к отступлению – и протягивал его мне.

Я могла сказать «нет».

Я была профессионалом. У меня был репортаж, карьера, здравый смысл и десять колонок о том, как глупо терять голову в декорациях.

– Нет, – сказала я.

Он кивнул. Начал отступать.

– Я имею в виду, – я схватила его за футболку, за ту самую, на которой ещё утром остались следы моих ногтей, и дёрнула обратно, – нет,не отступай . Боже, ты издеваешься. Иди уже сюда, пока я не передумала и не написала про тебя ещё одну колонку.

Что-то вспыхнуло у него в глазах – то самое, тёмное, голодное, что я видела в темноте квеста и в финале танго.

– Вот это, – выдохнул он, – было лучшее «нет» в моей жизни.

И накрыл мой рот своим.

* * *

Дальше я перестала собирать мысли в предложения.

Это был не сценический поцелуй на публику. Здесь не было камер – то есть были, конечно, четыре штуки и человек за пультом, но мне впервые за всё шоу было абсолютно, оглушительно всё равно, что увидит страна.

Пусть смотрит. Пусть выкручивает свой детектор до упора.

Прибор всё равно не придумал шкалы для того, что сейчас происходило между мной и человеком, которого я приехала уничтожить.

Он целовал меня так, будто доказывал мне же мою неправоту – за каждое слово той колонки, за «обаяние без задней мысли», за «пусто внутри».

Руки нашли край моей футболки. Я не остановила.

Наоборот – потянулась навстречу, помогая, потому что упрямство, которое держало меня две недели, наконец сдалось и перешло на его сторону, как последний предатель.

– Если завтра, – выдохнула я ему куда-то в шею, цепляясь за остатки иронии, как за поручень, – ты хоть раз назовёшь это «логистикой»...

– Не назову, – сказал он, и его голос у моего виска был хриплым и абсолютно серьёзным. – Это что угодно, Ника. Но нелогистика .

* * *

Он подхватил меня – легко, как будто всю жизнь только этим и занимался, – и я обхватила его ногами за бёдра.

Мы даже не дошли до кровати.

Он развернулся и прижал меня спиной к стене у самой двери, и в следующий миг его рука уже рвалась вниз, стаскивая с меня футболку через голову.

Я помогала,торопливо , почти нервно, и когда ткань застряла у меня на запястьях, он не стал ждать – просто прижал мои руки над головой и прикусил мне сосок прямо через лифчик.

Я выдохнула резко, почти зло, и выгнулась ему навстречу.

– Снимай, – выдохнула я. – Снимай всё,чёрт тебя возьми .

– Сама, – хрипло ответил он, и я услышала, как он сам расстёгивает ремень одной рукой. – Я сейчас не в том состоянии, чтобы быть аккуратным.

Я спрыгнула на пол, быстро стянула с себя всё, что ещё оставалось, и в тот же момент он уже прижимал меня обратно к стене – голую, горячей кожей к горячей коже.

Его член твёрдый, тяжёлый, прижался к моему животу, и я непроизвольно подалась бёдрами вперёд, потираясь о него.

– Смотри, какая мокрая, – тихо выдохнул он мне в ухо, проводя пальцами между ног. – Две недели терпела и теперь уже течёшь по бёдрам.

– Заткнись, – выдохнула я, но голос предательски дрогнул. – Просто трахни меня уже, пока я не передумала.

– Передумаешь ещё раз – я тебя перетрахаю, пока не забудешь, как это слово звучит, – сказал он низко, почти рыча, и в следующий миг уже подхватил меня снова, прижимая спиной к стене.

Я обхватила его бёдрами, и он одним движением вошёл в менядо конца – резко, глубоко, без всякой подготовки.

Я вскрикнула ему в плечо, и он замер на секунду, тяжело дыша.

– Блядь, Ника… – выдохнул он дрожащим голосом. – Ты… такая узкая. Такая горячая.

– Двигайся, – попросила я почти умоляюще. – Пожалуйста,двигайся .

Он начал сразу жёстко, глубоко, с таким отчаянным, почти злым напором, что я каждый раз ударялась спиной о стену.

Я целовала его в шею, в мокрый от пота висок, и шептала ему прямо в ухо всё, что до этого две недели не решалась сказать:

– Жёстче. Ещё жёстче. Я хочу чувствовать тебя полностью.

– Ты меня убьёшь, – выдохнул он, ускоряясь. – Я сейчас кончу, как подросток.

– Тогда кончай, – выдохнула я, прикусывая его мочку. – А потом снова трахнешь меня. И ещё раз. И ещё.

Он застонал низко, почти болезненно, и начал двигаться уже совсем грубо, почти яростно, прижимая меня к стене всем телом.

Я чувствовала, как он дрожит, как напрягаются все его мышцы, и понимала, что он тоже уже на грани.

* * *

Кровать мы нашли почти случайно.

Он опрокинулся на спину, рывком потянул меня на себя – и мир на секунду перевернулся вместе со мной.

Я приподнялась и резко опустилась на него.

То, что я чувствовала, было абсолютно внове для меня. Я заполнена на всю его длину.

Я начала двигаться быстро, с каким-то злым, почти отчаянным ожесточением, но мне было этого мало.

Мне было мало. Нужно былобольше .

Сильнее.

Глубже .

И я случайно поймала тот угол, когда сильно наклонялась вперёд и тёрлась клитором о его лобок – и удовольствие ударило так резко, что у меня подкосились руки.

Я упала на его грудь, прижалась к ней всем телом, поцеловала его в шею, в место, где бешено бился пульс.

Кожа у него была горячая, почти обжигающая.

Сердце колотилось так, что я чувствовала это своей грудью. Я подняла голову и увидела его лицо – тёмное, мокрое, с совершенно безумным, голодным блеском в глазах.

Он смотрел на меня так, будто я могла его уничтожить, и он этому даже был рад.

Я снова начала двигаться, уже не контролируя себя, и оргазм накрыл меня внезапно, жёстко, без предупреждения.

– А-а-а! – застонала я, содрогаясь над ним всем телом, сжимаясь вокруг его члена так сильно, что он захрипел у меня под рёбрами.

Макс провёл ладонями по моей спине, крепко держал меня, пока я судорожно хватала ртом воздух.

Ещё несколько спазмов прошли через меня, и я едва успела прийти в себя, как он начал двигаться сам – резко, глубоко, почти грубо.

Он ворвался в меня снизу, заполняя до предела, и я уже былане в состоянии держать ритм. Его руки сжимали мои бёдра, он приподнимал меня и опускал на себя снова и снова, всё быстрее, всё жёстче.

– Ника… – выдохнул он хрипло, и в этом звуке не было ничего от его обычной ухмылки.

Только напряжение иотчаянное желание.

Я облизывала его шею, и тут он резко замер, изгибаясь всем телом, что я почувствовала, как он кончил внутри меня – глубоко, сильно, с таким низким, почти звериным стоном, что у меня мурашки пробежали по коже.

Он прижал меня к себе так, что я едва могла дышать, и бился подо мной, пока последние толчки не затихли.