Не мой формат (СИ)

Текст добавлен: 6 июля 2026, 20:28

Текст книги "Не мой формат (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

Жанры:

Эротика и секс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 6 : Сачок

Вечер вылета в «Паре по расчёту» обставляли так, будто решалась не судьба полутора десятков случайных пар, а как минимум вопрос престолонаследия.

К сумеркам студию перестроили. Сердце из лампочек притушили до тревожного багрового – видимо, чтобы зритель сразу понял: сегодня будет не нежно, сегодня будетдраматично .

Под потолком повисла новая конструкция, в которой я с первого взгляда опознала «детектор совместимости» в его парадной версии: панель размером с холодильник, утыканная огоньками, со шкалой от нуля до ста и стрелкой, которая, готова была поставить весь гонорар, управлялась не наукой, а человеком за пультом по инструкции «нагнетай».

Нас, участников, согнали в гримёрку – приводить лица в состояние «мне страшно, но я держусь».

У большинства получалось без грима.

Я сидела в кресле, пока Алина-редактор нервно сверялась с планшетом, и наблюдала, как дом перед казнью делится на сорта.

Снежана отрабатывала перед зеркалом слёзы. Получалось, надо признать, профессионально – на «отчаянных» даже я почти прониклась, пока не вспомнила, что вижу репетицию.

Очкарик с напарницей сидели рядышком и в последний раз пытались выучить, где же они всё-таки познакомились. Лифт, кафе, библиотека и стеллаж кулинарной поэзии вели за их сердца ожесточённую борьбу, и ни один не побеждал.

«Семейная» пара – те двое, что знакомы трое суток и уже как восемнадцать лет в браке, – сидели в демонстративном молчании, отвернувшись друг от друга, и это молчание было таким насыщенным, что хоть закадровый текст пиши.

* * *

– Нервничаешь? – Макс опустился в соседнее кресло.

Гримёрша тут же налетела на него с пуховкой, и он терпеливо подставил лицо – человек, давно привыкший, что его лицо есть часть рабочего инвентаря.

– С чего бы, – сказала я. – Меня выгонят – я просто напишу, что меня выгнали. Глава так и будет называться: «Как меня выловили сачком».

– А меня?

– А тебя в этой главе будет немного. Эпизодическая роль. «Спутник героини, бывший спортсмен, имя уточняется».

– Жестоко.

– Профессионально.

Он усмехнулся – и пуховка на секунду замерла, потому что усмешка сбила гримёрше всю композицию.

– Слушай. – Он понизил голос так, чтобы не ловили петлички. – На сцене не умничай. Что бы ни спрашивали – держись за меня и улыбайся. Им нужна картинка влюблённой пары. Дадим картинку – останемся. Это…

– …логистика , я помню. – Я закатила глаза. – Ты в курсе, что нормальные люди в таких случаях говорят «доверься мне», а не «дадим картинку»?

– Нормальные люди не сидят в гримёрке перед тем, как фальшивый прибор решит их судьбу, – резонно заметил он. – Так что да. Дадим картинку. Доверься мне. – Пауза. – Выбирай формулировку сама, я не гордый.

И, что хуже всего, на слове «доверься» в его голосе не было ни грамма иронии.

Я предпочла этого не заметить.

Заметила, конечно.

Нопредпочла .

* * *

Нас вывели на сцену под музыку, от которой хотелось сразу во всём сознаться.

Пятнадцать пар выстроились вдоль студии перед багровым сердцем и холодильником-детектором – плечом к плечу, как очередь на эшафот, только по записи и при хорошем свете.

Артур возник в центре, в костюме чуть более торжественном, чем требовала ситуация, и с лицом чуть более скорбным, чем заслуживали обстоятельства.

– Сегодня, – произнёс он, выдержав паузу, в которую можно было сварить и съесть яйцо, – кто-то из вас попрощается с мечтой о любви. И с главным призом. Но прежде давайте узнаем, что думает о ваших чувствах наш беспристрастный «детектор совместимости»!

Холодильник торжественно замигал. Я мысленно помахала рукой человеку за пультом. Держись, коллега. У нас обоих сегодня тяжёлая смена.

Дальше начался мой любимый жанр – публичное вскрытие.

Первой к детектору подвели «семейную» пару. Стрелка, подумав, выползла к скромным сорока процентам и там устало замерла, будто и ей было неловко.

– Сорок? – возмутился он.

– Я же говорила, надо было репетировать, – прошипела она.

– Я репетировал! Это ты опять про лифт забыла!

– Какой лифт, это былапарковка !

Зал засмеялся.

И вот тут – внимательно, это важно – случилось то, чего из методички по любви никогда не понять.

Их жалкие сорок процентов и публичная грызня сорвали овацию. Камеры облепили их, как мухи варенье. Эти двое были живые. Они спорилипо-настоящему . А значит, они были рейтинг.

Я сделала мысленную пометку для репортажа, абзац третий:

«Шоу о любви на самом деле – шоу о конфликте. Награждают не тех, кто воркует. Награждают тех, на кого нельзя не смотреть».

И тут же сделала пометку поверх пометки, потому что до меня дошло, чем именно мы с Максом так удобны продюсерам.

Мы тоже были – нельзя не смотреть.

Это открытие я аккуратно отложила на потом. На потом у меня скапливалась уже целая полка открытий, которую я старательно не разбирала.

Дальше детектор поработал конвейером – пятнадцать пар, пятнадцать приговоров.

Денис с Алёной получили честные семьдесят восемь – гладко, красиво, скучновато, как реклама йогурта.

Снежана с Гариком – шестьдесят, причём на оглашении Снежана успела пустить «благородную» слезу, ни кадром раньше нужной секунды.

А на дне шкалы скучковались амёбы.

Пара, что весь эфир просидела, уткнувшись каждый в свой телефон.

Пара, которая улыбалась так старательно, что к финалу у обоих, кажется, сведёт лица.

И – куда же без них – Очкарик с напарницей: стрелка, дёрнувшись, поползла вниз, до двадцати двух, будто ей самой стало неловко.

– Двадцать два процента, – скорбно объявил Артур. – В этот вечер нас покидают три пары.

– Это из-за лифта, – обречённо сказал Очкарик.

Никто уже не смеялся. Все всё поняли. Я тоже. Эти трое уходят.

Я ещё в первый день расставила галочки – у меня на амёб глаз намётанный, – но, против собственного ожидания, злорадства не почувствовала. Несколько в сущности неплохих людей просто оказались слишком обычными для места, где обычность карается смертной казнью через невключение в эфир.

* * *

– А теперь, – Артур развернулся к нам, и багровый свет лёг ему на зубы так, что улыбка стала почти зловещей, – Вероника и Максим. Подойдите к детектору.

Мы подошли. Макс взял меня за руку. Я улыбнулась.

– Перед тем как прибор скажет своё слово, – пропел Артур, – один вопрос. Максим. Посмотри на свою пару и скажи стране: что ты почувствовал, когда увидел её впервые?

Вот это был удар ниже пояса. Потому что впервые он увидел меня на распределении, и почувствовал, надо полагать, желание немедленно подать в суд.

Макс повернулся ко мне. Помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы зал затаил дыхание.

– Я подумал, – сказал он медленно, – что наконец-то вижу человека, который не будет мне поддакивать.

Зал выдохнул.

Я тоже чуть не выдохнула – потому что это, зараза, было правдой.

И прозвучало не как комплимент даже, а как что-то вроде облегчения. Как у человека, которому всю жизнь поддакивали, и он от этого смертельно устал.

– И, – добавил он, чуть тише, уже почти не для камер, – что с ней, пожалуй,не соскучишься.

Стрелка детектора, до этого мирно дремавшая, вдруг дёрнулась и поползла. Вверх. Уверенно. Восемьдесят. Восемьдесят пять.

«Стоп, – подумала я. – Это перебор. Коллега за пультом, ты что творишь».

Девяносто один.

Зал ахнул. Артур просиял. Где-то слева хрустнула – теперь уже точно – Снежана.

А я стояла, держала за руку человека, которого год назад похоронила в шестистах словах, чувствовала каждый его палец и понимала с нарастающей паникой профессионала: возможно, прибор на этот раз не врёт.

Возможно, единственный фальшивый элемент во всей этой сцене – это я, упорно делающая вид, что девяносто один процент мне ни о чём не говорит.

– Девяносто один! – провозгласил Артур. – Рекорд вечера! Пара, вы в безопасности!

Макс наклонился ко мне – для камер, для финального красивого кадра – и шепнул на ухо так, что услышала только я:

– Видишь. Картинка.

– Заткнись, – шепнула я в ответ, улыбаясь в объектив так нежно, что монтажёр потом наверняка подложил скрипки.

* * *

Три пары проводили под аплодисменты и грустную музыку – выловили сачком, выпустили обратно в реку обычной жизни, где знакомятся в нормальных кафе и не обязаны помнить, на какой именно парковке это случилось.

Я смотрела им вслед и, к стыду своему, думала не о них.

Я думала о том, что осталась. Что мы остались.

Что у меня теперь есть ещё неделя материала – и ещё неделя вот этого: тёплой ладони, фирменной усмешки, фраз вроде «с ней не соскучишься», от которых внутри что-то предательски разворачивалось и отказывалось сворачиваться обратно.

– Ну что, – сказал Макс, когда нас наконец отпустили и мы брели по коридору в свою спальню-с-границей. – Пережили первую неделю.

– Пережили, – согласилась я.

– Знаешь, что это значит?

– Что я выиграла ещё семь дней твоего изысканного общества?

– Что со следующей недели всё будет по-другому. – Он сказал это без улыбки, и я впервые услышала в его голосе что-то похожее на… не страх, нет. Скорее уважение к противнику. – Я слышал, как шептались операторы. Лёгкая часть кончилась. Дальше – испытания на результат. На время. С иммунитетом для победителей.

– И что? – Я пожала плечами с уверенностью человека, который понятия не имеет, во что ввязался. – Мы же теперь рекордсмены. Девяносто один процент. Сыграем картинку и там.

Макс остановился. Посмотрел на меня сверху вниз – без обиды на этот раз, скорее с какой-то непонятной серьёзностью.

– Картинку, Соболева, играют, когда сидят на диване и держатся за руки, – сказал он. – А когда вокруг начинает происходитьнастоящее – картинка слетает первой.

Он толкнул дверь нашей спальни.

– Вот тогда и посмотрим, кто из нас лучше врёт.

Я хотела ответить что-нибудьубийственное .

Но почему-то промолчала – и просто переступила порог комнаты, где нас ждали одна кровать, подушечный вал и, как выяснится очень скоро, последняя спокойная ночь надолго.

Глава 7 : Лёгкая часть кончилась

Макс оказался прав. Лёгкая часть кончилась.

Я поняла это утром, когда нас собрали не у бассейна, а в незнакомом ангаре на краю площадки – голом, бетонном, без единого лепестка розы.

Сердце из лампочек сюда не привезли.

Привезли что-то другое: запах сырости, мотки кабеля и предчувствие.

– Доброе утро, выжившие! – Артур сегодня был в чёрном, и улыбка его приобрела оттенок, который я бы описала как «ведущий, которому сообщили, что бюджет на этот выпуск утроили». – Первая неделя позади. Вы доказали, что умеетенравиться . Теперь докажете, что умеетедержаться .

За его спиной поехала вверх стальная дверь, открыв чёрный провал, из которого тянуло холодом и чем-то, подозрительно похожим на театральный дым с примесью настоящего страха.

– Со второй недели, – продолжил Артур, – испытания идут на результат. На время. Победившая пара получает иммунитет – её не смогут выгнать на этой неделе, как бы ни голосовала страна. А проигравшие… – он развёл руками, – проигравших ждёт детектор. И вы помните, чем это заканчивается.

– А это что? – спросила Снежана, опасливо косясь на чёрный провал.

Сегодня на ней было меньше декоративного и больше нервного.

– Это, – нежно сказал Артур, – наш «Дом страха». Внутри – загадки. Чтобы выбраться, пара должна их решить. Быстрее всех. – Пауза. – Да, и там темно. И да, вы будете там не одни.

Из темноты, очень вовремя, донёсся звук, который издают, когда хотят, чтобы человек передумал жить в этом районе.

–Чудно , – пробормотала я. – Просто чудно.

* * *

– Ты боишься, – констатировал Макс, пока нас цепляли на пояс маленькими камерами – «для атмосферы», как радостно сообщила Алина.

– Я не боюсь, – сказала я. – Я профессионально настороженно отношусь к замкнутым тёмным пространствам, населённым людьми в гриме, которым платят за то, чтобы меня пугать. Это называется здравый смысл.

– Это называется боишься.

– Я, между прочим, пишу про вещи пострашнее, – огрызнулась я. – Я пишу про монтаж. Я видела, как из доброй женщины двумя склейками делают истеричку. После этого никакой человек в латексе меня не напугает.

– Угу, – сказал Макс. – Поэтому ты уже три минуты держишься за мой рукав.

Я опустила глаза. Я держалась за его рукав.

Я отпустила рукав с достоинством королевы, отпускающей перила эшафота.

– Это, – сообщила я, – было исключительно ради картинки.

– Конечно, – сказал он, и в голосе впервые за утро мелькнула не насмешка, а что-то мягче. – Держись рядом. Я серьёзно. Темно, актёры, толкотня – разделимся, кто-нибудь навернётся. Идём вместе, решаем вместе. Я тебя не брошу.

– Какая забота, – сказала я. – С чего вдруг?

– Логистика, – ответил он. И, помолчав, тише: – И не только.

Я не успела придумать, что на это ответить, потому что стальная дверь за нами с лязгом опустилась, свет погас, и нас сожрала темнота.

* * *

Внутри было хуже, чем я готова была признать вслух.

Темно – по-настоящему, не «приглушённый романтический свет», а так, что собственную руку видишь только воображением.

Где-то капала вода. Где-то скрипело. Где-то – и это было особенно мило – кто-то методично точил что-то железное обо что-то железное.

– Загадка, – раздался из динамиков бесплотный голос. – «Я говорю без рта и слышу без ушей. У меня нет тела, но я оживаю с ветром. Что я?»

– Эхо, – сказали мы с Максомодновременно .

Где-то впереди вспыхнул тусклый зелёный указатель – путь открылся. Я даже не успела возгордиться нашим интеллектуальным единством, потому что слева, совсем близко, раздался треск.

Знакомый, нехороший треск. Электрический.

Из темноты выступил Актёр.

Я пишу его с большой буквы, потому что он того заслуживал: метра два, лицо в потёках, в руке – электрошокер, который он включил так, чтобы между контактами проскочила синяя искра.

Очень убедительная синяя искра.

Где-то в глубине дома взвизгнули. Потом ещё раз. Потом чей-то голос отчаянно заорал: «Я снимаюсь! Слышите?! Выпустите меня, я снимаюсь!» – и я поняла, что прямо сейчас, в этой темноте, кого-то из двенадцати пар вычёркивают из списка.

Не голосованием. Просто человек решил, что любовь и приз не стоят вот этого конкретного латексного господина с искрящейся палкой.

Я бы его поняла. Я сама была близка.

Актёр сделал шаг. Шокер затрещал ближе.

И вот тут я перестала быть журналистом, скептиком, грозой постановочной романтики и автором десяти язвительных колонок.

Я стала просто человеком в темноте, к которому идёт двухметровый кошмар с электричеством в руке.

Я дёрнулась назад и врезалась в Макса.

* * *

Дальше всё случилось быстро и одновременно очень, очень медленно.

Его рука обхватила меня поперёк живота, и я невольно вогнулась, потому что его ладонь легла точно туда, где под тонкой тканью уже начинал гореть живот.

Тепло его тела просачивалось сквозь мою рубашку, и мне показалось, что я таю прямо у него в руках.

Вторую руку он выставил вперёд, заслоняя нас обоих, и шагнул так, что между мной и треском оказался он. Весь. Целиком. Стена.

– Я держу, – сказал он мне на ухо. Низко, ровно, без капли той отрепетированной лёгкости. – Не дёргайся. Я тебя не отпущу.

И страх – вот что унизительно – никуда не делся. Он просто… сместился.

Перестал быть про Актёра и стал про то, что я чувствую спиной всё его тело. Каждый сантиметр.

Что его рука лежит у меня поперёк живота, удерживая, и ладонь у него горячая даже сквозь ткань.

Что его дыхание шевелит мне волосы у виска.

Что сердце у него под моей лопаткой бьётся быстро – быстрее, чем у человека, который «просто следит за реквизитом».

Актёр затрещал шокером прямо перед нами.

Я вжалась в Макса сильнее, до глупого, до конца, и почувствовала, как он замер на секунду, а потом его рука на моем животе чуть сжалась, а бедро, прижатое к моим ягодицам, неуловимо подалось вперед. Я услышала его сдавленный вдох – не от страха, а от сдерживаемого усилия.

– Ника, – сказал он. Не «Соболева». Ника. – Посмотри на меня.

Я повернула голову. Он наклонился.

В кромешной темноте я не видела почти ничего – но его лицо было так близко, что я различала и щетину, и ту самую ямочку, которой сейчас не было, потому что он не улыбался.

Он смотрел на мой рот. Я знала это, хотя не видела. Чувствовала – кожей, той самой, что весь страх перевела в совершенно другое топливо.

Я уже представляла, как его губы коснутся моих, как он будет меня целовать здесь, в этой темноте, и эта мысль была настолько сладкой и запретной, что я чуть не застонала вслух.

Если бы он сейчас наклонился ещё на сантиметр...

Треск отдалился. Актёр, выполнив свою смену по нагнетанию, удовлетворённо растворился в темноте искать новую жертву. Где-то впереди снова загорелся зелёный указатель.

А мы стояли. Вжавшись друг в друга. В темноте, где не было ни одной видимой камеры. Где не для кого было играть.

И всё равно не отпускали.

– Путь открыт, – сказал наконец Макс. Голос у него был хриплый.

– Открыт, – согласилась я. Мой был не лучше.

Никто не двинулся ещё секунды три.

Эти три секунды я потом буду вспоминать чаще, чем готова признать даже самой себе.

Потому что в эти три секунды я чувствовала не просто его тело – я чувствовала его желание. Оно было таким же густым и реальным, как темнота вокруг нас, и я знала, что он чувствует моё в ответ.

И это было страшнее любого Актёра с шокером

* * *

Остаток квеста мы прошли молча и слаженно – как пара, которая, чёрт возьми, действительно неплохо соображает на двоих.

Загадки сыпались – мы их щёлкали.

Он подсаживал меня там, где надо было перелезть; я орала ему направление, когда из бокового коридора выскакивал очередной Актёр.

Один раз я даже почти не завизжала. Прогресс.

Когда стальная дверь на том конце наконец уехала вверх и нас выплюнуло на свет – растрёпанных, в саже, с колотящимися сердцами, – Артур уже ждал с секундомером и сияющей улыбкой.

– Восемь минут сорок! – объявил он. – Пока – лучшее время дня!

Зрители за ограждением аплодировали.

Я щурилась на свет и пыталась вспомнить, как дышать ровно, а не так, будто меня держал двухметровый кошмар.

Хотя держал меня не кошмар. С кошмаром было бы проще.

Снежана с Гариком вышли следующими – она с разводами туши и лицом женщины, которая больше никогда. Кто-то так и не вышел: я слышала, как Алина вполголоса передавала по гарнитуре, что «двое снялись, ещё одну пару увозим, девушке плохо». Двенадцать стремительно превращалось в деcять.

А Макс стоял рядом, отряхивая с плеча искусственную паутину, и упорно на меня не смотрел. Что, учитывая, как несколько минут назад он смотрел на мой рот в темноте, было почти оскорбительно.

– Эй, – сказала я тихо, пока нас не утащили в исповедальню рассказывать о пережитом. – Там, внутри. Это была…

– Не говори «картинка», – перебил он, всё ещё глядя в сторону. – Хоть раз. Не говори «картинка».

Я закрыла рот.

Потому что я как раз собиралась сказать «картинка». Это было единственное безопасное слово, которое у меня оставалось.

А он только чтозабрал у меня и его.

От автора:

Дорогие мои, добро пожаловать в наш аквариум!

Целых семь глав вы слушали только Нику – но у нас, на минуточку, презумпция невиновности. Поэтому следующая глава – от лица Макса. Да-да, того самого «обаяния без задней мысли». Сейчас он изложит, как всё было «на самом деле», и предупреждаю честно: скромности в этом мужчине примерно как воды в пустыне.

Пристегнитесь. Слово предоставляется защите.

Ваша Кира

Глава 8 [ Максим ] : По другую сторону вала

[ Максим ]

Меня зовут Максим. И до этого дурацкого шоу я ненавидел ровно одного человека на свете – осознанно, прицельно и почти с удовольствием.

Веронику Соболеву.

Так что, пока она там, по свою сторону подушечного вала, мучается журналистской совестью, я расскажу, как всё было на самом деле. С моей стороны. Без скрипок и без её любимого слова «картинка».

* * *

На шоу меня привёл не «алгоритм любви».

На шоу меня привёл Костя – мой агент, человек с телефоном вместо лица и таблицей вместо души.

– Тебе надо, чтобы страна снова тебя полюбила, – заявил он, расхаживая по моей кухне, как тренер по раздевалке после слитого матча.

– Страна меня любит, – сказал я. – Просто временно отвлеклась.

– Страна тебяхоронит . Два контракта уже соскочили. Спонсоры читают газеты, а газеты пишут, что ты… скажем мягко, не подарок.

– И что ты предлагаешь? Извиниться?

– Хуже. – Костя ухмыльнулся. – Влюбиться. На камеру. Страна обожает три вещи: щенков, парады и мужика, который теряет голову. Один сезон романтического шоу – и полстраны забудет ту историю.

Я бы послал и его, и шоу.

Деньги мне не нужны: бизнес после футбола я сколотил так, что могу не улыбаться никому до конца жизни. Но было одно «но», из-за которого я сказал «да».

Я не люблю проигрывать. А по очкам я тогда проигрывал – и не сопернику, а версии себя, которую слепили чужими руками. Бойко, в один голос, и громче всех – одна едкая колонка с подписью«В. Соболева» .

Так что план у меня был простой: прийти, ослепить камеры, забрать назад своё имя и уйти, не вспотев. Нравиться я умею. Это, в отличие от мнения Соболевой, во мне работает безотказно.

Знал бы я, кого мне выдаст «алгоритм», – забрал бы заявление и ушёл через окно.

* * *

Её лицо я знал наизусть. И – внимание – не из интернета.

В интернете её не было. Подпись есть, фотографий ноль – будто человек принципиально живёт без отражения.

Меня это, признаюсь, добивало отдельно: баба разносит меня на всю страну, а сама в тени,неуязвимая , без лица.

Поэтому я сделал то, что делают мужчины с деньгами и задетым самолюбием. Попросил своего человека еёпробить . Нормально, с папкой.

Через неделю на столе у меня лежало досье. Имя, биография, привычки, маршрут до редакции и – наконец – фотография.

Я смотрел на это лицо долго. Запомнил каждую чёрточку. И возненавидел его авансом, со вкусом, в подробностях – потому что это было лицо человека, который между чашкой кофе и дедлайном походя написал, что внутри меняпусто .

Ей я потом, на шоу, сказал только половину: что в сети её нет, что искал. Про папку умолчал. Незачем женщине знать, как глубоко ты копал, – это даёт ей очки, а я и так был в минусе.

Так что когда на распределении я увидел её живьём, в ряду напротив, – я неудивился внешности.

Я узнал. Мгновенно.

Но одного моя папка не предусмотрела: в жизни Соболева оказаласьхуже .

То естьлучше – и это было хуже. Фотография ей льстила через занижение.

Живьём она была заметно красивее снимка, а вдобавок – вот что взбесило меня по-настоящему – обаятельной.

Не глянцевым, отполированным обаянием Снежаны, а тем, опасным сортом: когда человек даже не пытается тебе понравиться, а ты всё равно ловишь себя на том, что смотришь.

И смотришь.

И не можешь перестать...

Я смотрел. И ненавидел себя за каждую секунду.

А потом «алгоритм» поставил нас в пару.

И я, клянусь, был готов задушить продюсеров их же кабелями.

Из всех женщин здесь судьба вручила мне ту единственную, которую я уже год мечтал встретить в тёмном переулке. Чтобы высказать всё. Глядя в это самое лицо.

Тёмный переулок мне, кстати, потом устроят. С электрошокером. Но об этом позже.

* * *

Дальше – коротко. Не потому что нечего сказать, а потому что вспоминать собственное размягчение мужчине неприятно.

Первая ночь. Одна кровать, её баррикада из подушек, приказ не лезть. Отлично, думаю, не больно-то и хотелось. Лежу, не сплю, злюсь: на продюсеров, на «алгоритм», на эту язву за валом, которая дышит так спокойно, будто не она год назадвырезала из меня человека двумя абзацами.

Утром я отдал ей нормальный круассан, а подгоревший взял себе. Не спрашивайте зачем – рука сама. Потом полдня себя за это презирал: мужик, который подкармливает врага лучшим куском, заслуживает, чтобы враг ему это припомнил.

Испытание «как познакомились» я отыграл со злости. Взял её же колонку и ткнул в неё – сказал в камеру, что не мог перестать о ней думать. Чистая правда, между прочим. Думал. Мечтал высказать в лицо. А она, зараза, не дрогнула – подхватила, отбила, добавила своё. И между нами щёлкнуло так, что зал растаял, а я на секунду забыл, что вообще-то эту женщину ненавижу.

Детектор выбил девяносто один. Я сказал правду – что наконец встретил ту, что не будет мне поддакивать. И разозлился на эту правду сильнее, чем на саму Соболеву.

Потому что – вот подвох – мне всю жизнь поддакивали. Тренеры, фанаты, женщины, Костя.

А эта смотрела на меня и видела не звезду, не обложку, не «то самое обаяние».

Видела насквозь. И решила, что внутрипусто .

И я, вместо того чтобы плюнуть и забыть, захотел доказать ей, чтоона .Не .Права .

Из чистой спортивной злости, разумеется. Я тогда ещё называл это спортивной злостью.

* * *

Про конкурентов – два слова, больше они не стоят.

Снежана . Видел сотню таких: красивые девочки, которые считают не людей, а охваты. Для неё я был не мужчиной, а строчкой в медиаплане – «роман со звездой, плюс двести тысяч подписчиков». Кружила с первого дня; я лениво подыгрывал, потому что вокруг тебя вьются – для рейтинга полезно, а отшивать лень. Ничего, кроме скуки, она во мне не будила.

А вотДенис меня бесил по-настоящему. И это был первый звоночек, который я благополучно прослушал.

Бесил он не вообще. Он бесилточечно – ровно в тот момент, когда подносил Соболевой бокал и улыбался ей своей выглаженной улыбкой спасателя котят. Я смотрел на это, и руки чесались. Не фигурально. Мне физически хотелось убрать его лапу от её локтя и встать между ними – и не для камер, а потому что встать между ними хотелось до скрежета зубов.

Я сказал ей, что это логистика. Что слежу за реквизитом.

Соболева, ты ведь это прочтёшь – ты же всё читаешь. Так вот: никакая это была не логистика.

Это быларевность . Тупая, злая, собственническая. А ревнуют, как известно, то, что считают своим.

Считать своей женщину, которая назвала меня пустым, я, ясное дело, не собирался.

Тело, как обычно, моего мнения не спросило.

* * *

А потом был квест.

Темнота – моя стихия.

Адреналин, реакция, тело раньше головы – это осталось с поля и работает лучше любого обаяния.

Загадки мы щёлкали в один голос, и каждый раз меня перекашивало от одного и того же противоречия: я ненавижу эту женщину – и ни с кем в жизни не был так на одной волне.

А потом из темноты полез тот, с шокером.

Я не думал.

Тело само развернуло её спиной ко мне, вжало...

И когда её задница плотно прилегла к моим штанам, мой единственный рефлекс был – проверить, насколько хорошо она впишется в меня, когда я её буду брать.

И вот тут мой простой план окончательно сдох.

Она вжалась в меня – вся, до конца.

И весь коктейль во мне – злость, адреналин, годовая ненависть – мгновенно перегнало в одно короткое, неприличное для врага слово:хочу .

Хочу её здесь, в этой грязной темноте.

Хочу, чтобы она забыла своё имя, когда я войду в неё.

Хочу слушать её сбившееся дыхание и знать, что оно такое только из-за меня.

– Посмотри на меня, – сказал я.Хрипло .

Она повернула голову. В темноте я почти ничего не видел, но её рот был так близко, что я знал, где он, с точностью до миллиметра.

И знал: наклонюсь – не отстранится.

Не наклонился.

И не потому что я хороший.

Яне хороший, спросите кого угодно, очередь подтвердит.