Текст книги "Не мой формат (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4 : Первое испытание

Глава 4 : Первое испытание

Утро в «Паре по расчёту» начиналось не с кофе, а спаники . Паники творческой.

Тридцать человек, накануне впервые друг друга увидевших, теперь по всем углам дома лихорадочно сочиняли, как они влюбились.

Зрелище было —закачаешься : будто кто-то согнал в одно помещение три десятка двоечников и объявил, что через час экзамен по предмету, которого не было в расписании.

Я ходила между ними и собирала материал. Точнее, делала вид, что разминаю ноги после ночи на самом краю кровати – а ночь была отдельной историей, которую я предпочла бы не вспоминать, особенно ту её часть, где моя рука оказалась на чужом тёплом плече.

На самом же деле я подслушивала. На это у менянюх .

В дальнем углу Снежана дрессировала напарника. Достался ей Гарик – фитнес-блогер с шеей шире головы и взглядом человека, который однажды посмотрел в зеркало и с тех пор не отвлекался ни на что другое.

– Нет, – втолковывала Снежана. – Ты увидел меня изамер . Понял? Замер. Время остановилось. Покажи, как ты замираешь.

Гарик замер. Получилось похоже на то, как зависает старый телефон: вроде картинка есть, а внутри уже ничего не происходит.

– Ещё раз. С чувством.

Гарик замер с чувством. Стало хуже.

– Снежана работает с тем, что есть, – вздохнула Снежана куда-то в потолок, где, по её расчётам, жил бог реалити-шоу. Камера на стене сочувственно моргнула красным глазом.

Чуть дальше Денис – тот самый, «слишком хорош, проверить на батарейки», – репетировал со своей парой, тихой девушкой по имени Алёна, и репетировал так гладко, что у меня свело зубы. Они уже знали, кто что скажет, на какой секунде он накроет её ладонь своей и куда при этом посмотрит. Безупречно.

Настолько безупречно, что я мысленно дописала в блокнот: «Денис. Батарейки на месте. Возможно, прилагается и пульт. И инструкция на трёх языках».

А парень в очках – я мысленно звала его Очкариком, потому что имена тут запоминать было нерентабельно, – со своей парой никак не мог сойтись в показаниях.

– Мы встретились в кафе, – говорил он.

– В библиотеке, – поправляла она.

– …В библиотечном кафе, – сдавался он.

– В библиотекенет кафе.

– В хороших есть.

Я поставила им мысленную галочку. Эти уйдут первыми. Амёбы не выживают в дикой природе телевидения – их съедают ещё на стадии знакомства, прямо в кадре, под аплодисменты, добавленные на монтаже.

Была ещё одна пара, на которую я смотрела с почти научным интересом: двое, знакомые трое суток и уже ведущие себя как супруги на восемнадцатом году неудачного брака. Он закатывал глаза, она поджимала губы, между ними можно было сушить бельё – такое плотное висело напряжение.

По крайней мере, хоть кто-то здесь не притворялся, что всё хорошо. Я почти зауважала.

* * *

– Ну? – Макс привалился плечом к стене рядом со мной и скрестил руки. Для камер – расслабленный, влюблённый, отпускник. Вблизи – собранный и холодный, как перед штрафным на последней минуте. – Какую версию даём?

– Только не трогательную, – отрезала я. – Меня стошнит в прямом эфире. И вотэто уже будет рейтинг, какого они тут сроду не видели.

– Хорошо. Тогда так: я тебя спас.

– От чего?

– Придумаем. Поскользнулась. Упала. Тонула. Я подоспел.

– Я не тону, – сказала я. – Я журналист. Я создаю ситуации, в которых тонутдругие . Причём с удовольствием.

– Ладно. Я вытащил тебя из горящего здания.

– Ты, с твоей-то спортивной травмой колена?

– Откуда ты знаешь про колено? – Он прищурился.

– Я о тебе писала, – напомнила я сладко. – Я знаю про тебя такое, чего не знает твой массажист. Например, что в две тысячи… неважно, ты пропустил полсезона и очень нервничал по этому поводу в одном неосторожном интервью.

Он смотрел на меня сверху вниз – это у него выходило особенно обидно, учитывая разницу в росте, которую природа явно распределяла без меня.

– Знаешь, что самое жуткое? – сказал он. – Что мне это сейчас почти польстило.

– Не привыкай. Это была угроза, а не комплимент.

– Вернёмся к делу. Нам нужно выглядеть как люди, которым друг друга хотя бы не противно.

– И твой потолок – «я тебя спас»? Серьёзно? Это сценарий из методички для второго класса. «Сильный мальчик помог слабой девочке, девочка восхитилась». Тебе сколько лет?

– Тридцать пять. И за тридцать пять лет, представь, эта схема ни разу не подвела.

– Потому что ты тестировал её на тех, кто восхищается бицепсом. Я не из них.

– Я заметил, – сказал он. – Поверь, яочень хорошо заметил.

Что-то в его тоне заставило меня на секунду замолчать. Не зло. Скорее устало. Как будто он и правда заметил – и не только отсутствие восхищения.

– Импровизируем, – буркнула я, чтобы сменить пластинку. – Я хорошо вру под давлением. Профессиональное.

– Вот этого, – сказал Макс, – я ибоюсь больше всего.

* * *

Пары выходили на сцену по очереди, и я, признаться, почти получала удовольствие. Бесплатный театр абсурда, и я в первом ряду.

Снежана с Гариком разыграли целый спектакль. Она «случайно» уронила платок; он поднял его в замедленной съёмке, будто платок весил центнер; оба уставились вдаль с таким значением, словно за их спинами вот-вот взойдёт не солнце, а спонсор. Снежана прижала руку к груди и сообщила стране, что поняла: это судьба, в первую же секунду. Гарик подтвердил, что тоже что-то понял. Что именно – уточнять не стали, и правильно сделали.

Зал хлопал. Снежана послала воздушный поцелуй. Себе.

Очкарик с напарницей довели до сцены свою сагу про кафе-библиотеку и окончательно запутались в том, кто кого первым заметил.

– Я увидел её у стеллажа с поэзией, – начал он вдохновенно.

– Это была кулинария, – поправила она.

– …У стеллажа с кулинарной поэзией.

Артур улыбался всё напряжённее, и улыбка его потихоньку приобретала качество гипса.

Та самая «семейная» пара отыграла свою историю знакомства так, будто давала показания на бракоразводном процессе: сухо, по фактам, с взаимными уточнениями «а вот тут ты привираешь». Это, как ни странно, оказалось самым честным выступлением вечера.

Я почти прослезилась.

От смеха.

– А теперь, – наконец пропел Артур, и в голосе его прорезалось облегчение пополам с предвкушением, – Вероника и Максим! Расскажите стране, как вы нашли друг друга.

Свет. Камеры развернулись. Сердце из лампочек на стене запульсировало чаще, заботливо подсказывая зрителю, что вот сейчас будет нежно.

Макс взял меня за руку – тепло, уверенно, напоказ. Я улыбнулась так, будто всю сознательную жизнь готовилась именно к этому моменту.

«Только не спасение из горящего здания, – мысленно взмолилась я. – Только не».

– Это, – начал он, глядя мне прямо в глаза, – долгая история.

«Горящее здание. Сейчас будет горящее здание».

– Она написала обо мне. Ещё до того, как мы встретились. Целую статью.

Зал притих. Я застыла. Он что, серьёзно собрался…

– Я прочитал её всю, – продолжил Макс, не отпуская ни моей руки, ни моего взгляда. Голос ровный, низкий, без единой фальшивой ноты – и я с ужасом поняла, что играть он умеет не хуже меня. – От первого слова до последнего. Несколько раз. Не мог остановиться. Всё думал: кто эта женщина, которая видит меня воттак .

«Так» – это «насквозь и без капли жалости», вообще-то.

Я лично это «так» затачивала три вечера.

Но в его исполнении оно прозвучало как признание в любви, и зал тихо, синхронно растаял. Где-то слева ахнула Снежана – от злости, готова поспорить на весь гонорар.

И тут – я даже не успела засечь момент – я поймала себя на том, что играю в ту же игру. Хуже того: что играю с удовольствием.

– А я, – услышала я собственный голос, спокойный и глубокий, – написала ту статью, потому что не могла выкинуть его из головы. Целую неделю. Это страшно мешало работать.

Чистая правда, между прочим. Просто тогда причина была другой. Тогда он мешал мне работать, потому что я злилась. А не потому, что у него, оказывается, бывает вот такой взгляд – когда вся отрепетированность вдруг сходит с лица, и остаётся что-то живое и неудобное.

Он чуть сжал мою ладонь. Не для камер. Я почувствовала разницу – кожей, до самого локтя.

И вот тут случилась эта проклятаяискра .

Та самая, про которую я в десяти колонках доказывала, что её не существует, что её собирают на монтаже из тёплого света и вовремя вступивших скрипок.

Так вот: никакого монтажа не было.

Был его взгляд, в котором на одну секунду исчезла вся игра.

Была моя рука в его руке.

И было тянущее, тёмное, совершенно неуместное чувство, что, наклонись он сейчас, – я не отстранюсь. И, что хуже, не захочу.

Он не наклонился.

Слава богу. Или жаль. Я честно не успела определиться, а это, согласитесь, само по себе диагноз.

– Снято! – заорал кто-то за камерами голосом человека, поймавшего золотую рыбку. – Гениально! Это в эфир, целиком!

Я выдернула руку так резко, будто она была не моя.

* * *

Марго материализовалась рядом – как обычно, из ниоткуда и решительно не вовремя.

Она оглядела нас с тем выражением, с каким оценивают удачно купленные акции, которые на глазах растут в цене.

– Вот, – сказала она. – Вотэто мне и нужно. Держите градус. Не сбавляйте. – И, уже отворачиваясь, бросила через плечо: – В конце недели – первое голосование. Кто-то поедет домой. Постарайтесь, чтобы не вы. Хотя за вас, голубки, я спокойна.

И растворилась в полумраке студии, как умеют только продюсеры и недобрые предчувствия.

– Спокойна она, – пробормотала я, разглядывая собственную ладонь так, будто та меня предала. Она, собственно, и предала. В прямом эфире. На всю страну.

– Эй. – Макс смотрел на меня странно. Уже без улыбки, без камеры, без Артура с его гипсовым оптимизмом. – Там, в конце… это было по сценарию?

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь хлёсткое, профессиональное, окончательное.

– А у тебя? – спросила я вместо этого.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Ни один не ответил.

И это молчание – длинное, плотное, неудобное – напугало меня сильнее любого голосования. Потому что на голосовании хотя бы понятно, кто кого выгоняет.

А тут было совершенно неясно, кто кого уже выгнать не сможет.

Глава 5 : Жизнь в аквариуме

Глава 5 : Жизнь в аквариуме

Оказалось, что главное умение участника реалити – не любить, не интриговать и даже не плакать по команде.

Главное умение —ждать .

Жизнь в доме делилась на две неравные части.

Десять минут, когда что-то происходит.

И остальные двадцать три часа пятьдесят минут, когда тридцать взрослых людей слоняются между бассейном, кухней и диванами цвета пыльной розы и старательно делают вид, что камеры – это просто такая мебель. С красными глазами. Которая никогда не моргает и всё про тебя помнит.

Я называла этоаквариумом . Мы все плавали в подсвеченной воде, открывали рты, изображали бурную внутреннюю жизнь – а снаружи кто-то стучал по стеклу и решал, кого сегодня выловить сачком и выпустить обратно в дикую природу, к ипотеке и обычным, неподсвеченным завтракам.

До голосования оставалась почти целая неделя – неделя, которую полагалосьпрожить . На камеру. Убедительно. И за эту неделю каждая пара должна была доказать стране, «детектору совместимости» и самой себе, что она пара.

Это, как выяснилось, и есть самое трудное в шоу про любовь.

Не «влюбиться». А «не выйти из роли» в очереди за кофе, когда ты не выспалась, а твой «любимый» взял последний нормальный круассан.

Хотя нет. Про круассан – это уже другая история. К ней мы ещё вернёмся, к моему глубокому неудовольствию.

* * *

Дважды в день нас загоняли в исповедальню – делиться чувствами. Чувство у меня было ровно одно, стабильное: профессиональныйзуд . Но камера, как всегда, ждала других.

– Расскажи, как у вас с Максимом, – попросил знакомый ленивый голос. Я уже узнавала его без подсказок. Голос редактора смены, женщины, которая, судя по интонациям, повидала на этой работе всё и теперь относилась к человеческим эмоциям как кладовщик к ассортименту.

– Прекрасно, – сказала я с лицом женщины, у которой и правда всё прекрасно. – Он внимательный. Сегодня утром отдал мне последний нормальный круассан, а себе взял тот, что с краю, подгоревший.

Это, кстати, было правдой. Я до сих пор не понимала, зачем он так сделал. Списала на камеры. На всякий случай списала ещё раз. Потом, для надёжности, третий.

– А что тебе в нём особенно нравится?

Мне особенно нравилось, что он молчит по утрам и не лезет с разговорами, пока я не выпью первую чашку.

Мне особенно нравилось, как он хмурится, когда думает, что его никто не видит, – будто решает в уме что-то тяжёлое, и это «что-то» совсем не вяжется с человеком из моей колонки.

Мне особенноне нравилось, что я всё этозаметила . И запомнила.

– Глаза, – сказала я камере. Универсальный ответ. Под него монтируется что угодно: и нежность, и тоска, и сцена с дождём за окном, которого тут нет.

Голос в динамике помолчал, явно разочарованный. Голосу нужны были скрипки, дрожащий подбородок, слеза в углу глаза по моей команде. Но скрипки я берегла.

Для своего репортажа – настоящего, того, что писала по ночам в заметках телефона, пока вторая половина кровати ровно дышала за подушечным валом.

Беда была в том, что в последние записи всё чаще пробиралось не то, что нужно.

Не «как они манипулируют зрителем при помощи света и тайминга».

А «почему он отдал мне круассан». И «что он там решает по утрам». И «у него родинка под левым ухом, которой не было ни на одной фотографии в его деле».

Это был непорядок. Я подчёркивала такие строчки красным и обещала себе удалить при первой возможности.

Возможностей было сколько угодно.

Я не удаляла.

* * *

Отдельным жанром в моей новой жизни стало совместное существование на территории площадью с теннисный корт и с одной ванной комнатой.

Выяснилось, что Максим – человек привычек. Раздражающе системных.

Он вставал раньше меня, успевал куда-то сходить (тренировка, я полагаю, кто-то же должен поддерживать в форме этот возмутительный комплект плеч), возвращался, занимал ванную ровно на двадцать две минуты и выходил оттуда с видом человека, у которого жизнь под контролем.

– Двадцать две минуты, – сообщила я ему на третий день, демонстративно глядя на несуществующие часы. – Что ты там делаешь? Учишь ванную плавать?

– Привожу себя в вид, за который мне платят, – невозмутимо ответил он, вытирая полотенцем волосы.

Полотенце на бёдрах.

Я смотрела строго в стену. Стена была отличная. Кафельная. С нейтральным узором.

– Тебе платят за вид? Я думала, за голы.

– Голы в прошлом, Соболева. Теперь платят именно за вид. Спасибо таким, как ты, кстати, – добавил он легко, без яда, и это было хуже яда. – После определённых статей человеку приходится продавать то, что осталось.

Я открыла рот. Закрыла. Это был, между прочим, очень нечестный приём – говорить такие вещи мимоходом, вытирая голову, чтобы я не успела понять, шутка это или нет.

– Двадцать две минуты – это всё равно бесчеловечно, – сказала я наконец, потому что отступать на готовых позициях легче.

– Граница, – напомнил он, кивнув в сторону спальни, где всё ещё высился наш подушечный вал. – Работает в обе стороны. Ванная – моя демилитаризованная зона. Хочешь – выстрой свою.

– Из чего? Из зубных щёток?

– Прояви фантазию. Ты же у нас попридумыванию .

Он ушёл одеваться, насвистывая, а я ещё минуту стояла, разговаривая с кафелем, и думала о том, что ненависть – штука энергозатратная, а у меня её, кажется, потихоньку начинает не хватать на полный рабочий день.

* * *

К вечеру дом стягивался к бассейну – единственному месту, где разрешалось ничего не изображать, кроме отдыха. Что, разумеется, изображалось особенно усердно: тут отдыхали так, что к концу дня все валились без сил.

Снежана возлежала в шезлонге в самом центре композиции и держала двор. Гарик подносил ей напитки и комплименты; она принимала и то и другое как должное, едва кивая, – королева, которой не повезло с веком и подданными.

– А вы с Максом, – пропела она, когда я проходила мимо, – такиенеожиданные . Кто бы мог подумать. Серьёзная такая девочка, в закрытом купальнике, – и наша звезда. – Она улыбнулась, демонстрируя безупречные зубы и небезупречные намерения. – Это надолго, как считаешь? Просто… ну, не очень вы смотритесь. Он – это он. А ты – ты.

– Понятия не имею, – честно ответила я. – Я плохо предсказываю чужие чувства. В отличие от тебя – ты, я смотрю, уже всё посчитала.

Снежана моргнула. Гарик на всякий случай тоже моргнул, хотя к нему вопросов не было.

– Держи. – Рядом возник Денис с двумя бокалами и протянул один мне. Возник он вовремя и красиво, как умеют только люди, заранее продумавшие мизансцену. – Ты весь день на ногах. Подумал, пригодится.

Вот это уже было опасно.

Денис вблизи оказался ещё правильнее, чем издали: внимательный, тёплый, гладкий, без единой трещинки, через которую можно было бы заглянуть и понять, что у него там внутри.

Я в идеальных мужчин не верю – по работе слишком часто видела, что у них обычно стоит в подвале. Но бокал взяла. Невежливо отказываться от улик.

– Спасибо.

– Если что – я в соседнем домике, – улыбнулся он, и улыбка была ровно настолько тёплой, насколько надо, ни градусом больше. – Заходи. Если станет… невыносимо.

И тут над моим плечом выросла тень. Знакомая. Возмутительно широкая.

– Не станет, – сказал Макс, опуская ладонь мне на поясницу – лениво, по-хозяйски, абсолютно для камер. И всё же я почувствовала каждый палец в отдельности, будто их пронумеровали и представили лично. – Правда, дорогая?

– Абсолютно, дорогой, – пропела я, не дрогнув. У меня тоже, между прочим, имеется лицо для кадра, и оно у меня хорошее.

Денис улыбнулся, кивнул нам обоим с одинаковой безупречной теплотой и уплыл – спасать котят в другую часть бассейна. Я повернулась к Максу, не снимая с лица влюблённого выражения.

– Ревнуешь? – тихо спросила я. Просто чтобы посмотреть, что будет. Исследовательский интерес.

– Слежу за реквизитом, – так же тихо ответил он, и улыбка для камер не сдвинулась ни на миллиметр. – Ты – мой пропуск в финал. Не хочу, чтобы тебя умыкнул человек, который носит бокалы с таким видом, будто спасает их от пожара.

– То есть это не ревность.

– Этологистика .

– Конечно, – сказала я. – Так и запишем. «Логистика». В кавычках.

Что-то дрогнуло у него в челюсти – та самая маленькая мышца, которую я уже начинала нежно любить отдельной любовью. Она врала куда хуже, чем он. И каждый раз сдавала его с потрохами.

– Убери руку, – сказала я сладко, всё так же в кадре.

– Не могу, – ответил он сладко. – Нас снимают.Логистика .

Рука осталась. Я, к собственному отвращению, не очень-то возражала.

* * *

Ночью аквариум затихал. Камеры не спали, но хотя бы делали вид – переходили в «ночной режим» и снимали всё в зелёном, как в кино про десантников и про людей, которым не спится по уважительным причинам.

– Не спишь, – сказала я в темноту. На этот раз – я.

– Думаю, – отозвался Макс из-за вала.

– О чём думает звезда перед сном? О подписчиках? О том, какой ракурс выгоднее?

– О том, что ты сегодня весь день что-то записывала в телефон, – сказал он. Пауза. – Это про шоу. Не про меня. Мы договаривались.

– Про шоу, – подтвердила я. И, неожиданно для себя самой, добавила: – В основном.

Тишина за подушечным валом стала другой. Внимательной. Будто кто-то по ту сторону приподнялся на локте.

– Что значит «в основном»?

– Ничего не значит. Спи.

Он не стал давить. Не вцепился, не устроил допрос с пристрастием, не вытянул из «в основном» всё до последней капли, как сделал бы любой нормальный человек, почуявший слабину. Он просто помолчал. И вот это – что не стал – почему-то добило меня сильнее любого допроса.

Человек из моей колонки выжал бы из «в основном» максимум, желательно с выгодой для себя. Человек из моей колонки вообще был картонным – плоским, удобным, из тех, кого не жалко резать на абзацы. Я сама его таким нарисовала. Это было профессионально. И, как выяснялось теперь, в темноте, не очень честно.

– Спасибо за круассан, – сказала я в зелёный потолок. Сама не знаю зачем. Видимо, темнота действительно меняет правила.

– Он был подгоревший, – отозвался Макс не сразу.

– Я заметила. Поэтому и спасибо.

Голос его в темноте звучал ниже и без обычной отрепетированной лёгкости.

– Я тебе отдал тот, что лучше, а подгоревший съел сам. Это, Соболева, запомни на будущее. Пригодится, когда будешь писать обо мне в следующий раз.

Я лежала и смотрела в зелёный потолок очень долго.

Записать это в репортаж было нельзя. «Объект отдал корреспонденту лучший круассан» – это не вскрытие индустрии, это рецепт катастрофы. Это вообще никуда нельзя было записать.

Но я почему-то знала, что запомню и так. Без блокнота.

И это пугало меня больше всех камер этого аквариума, вместе взятых.

* * *

К концу недели дом ощутимо залихорадило.

Завтра – первое голосование. Завтра кого-то выловят сачком.

Пары, что всю неделю смотрели в разные стороны, вдруг вцепились друг в друга с отчаянием утопающих, которым только что объяснили, что берег – платный.

Очкарик с напарницей наконец сошлись на единой версии знакомства – застрявший лифт, – но было поздно: лифт, как и они, никуда не ехал и ехать не собирался.

«Семейная» пара, кажется, всерьёз обсуждала, кому достанется общий чемодан после развода, которого ещё не было.

Снежана отрабатывала перед зеркалом три вида слёз: благородные, отчаянные и «я-сильная-но-мне-больно».

А я, гроза постановочной романтики, автор десяти язвительных колонок, поймала себя на мысли, от которой стало по-настоящему неуютно.

Я не хотела уезжать.

Ради репортажа,разумеется .

Мне нужен материал, мне нужен финал, мне нужна развязка, без которой статья – не статья, а полуфабрикат. Исключительно профессиональный, холодный, расчётливый интерес.

Я повторила это про себя трижды, как заклинание.

На третий раз даже почти поверила.

Почти.