Текст книги "Не мой формат (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 26 : Кухня вверх дном (и вверх ногами)

Глава 26 : Кухня вверх дном (и вверх ногами)

– Сегодня, – объявил Артур с тем особенным блеском в глазах, который у него означал «мы придумали что-то, за что нас осудит профсоюз», – кулинарный поединок!

Зал оживился. Кулинарный – это звучало мирно. Почти по-домашнему.

– Пары готовят фирменное блюдо на время, – продолжал Артур. – Слаженно. В четыре руки. С одним маленьким нюансом.

За его спиной поднялся занавес, и мы увидели нюанс.

Кухня висела под потолком. Точнее, кухня стояла нормально – а вот крепления для участников свисали сверху. Страховочные системы. Лебёдки. И таблички, при виде которых я начала уважать профсоюз заранее:

«ГОТОВИМ ВВЕРХ НОГАМИ. ПОДВЕС БЕЗОПАСНЫЙ. КРОВЬ К ГОЛОВЕ – ВРЕМЕННО».

– Вы будете подвешены за ноги, – радостно пояснил Артур. – И в таком положении приготовите блюдо. Режете, смешиваете, передаёте – вверх тормашками. Победит пара, которая справится слаженнее и не уронит друг другу на голову ничеготяжелее укропа.

Я посмотрела на это сооружение и подумала: ну хотя бы Снежаны тут нет. Её укладка такого бы не пережила. А вот моя нервная система, кажется, готовилась.

* * *

Первыми подвесили Гарика с чакра-девушкой.

И – вот что значит внутренний дзен – они даже вверх ногами выглядели безмятежно. Висели рядышком, покачиваясь, как две очень спокойные люстры.

– А мне нравится, – сообщил Гарик, болтаясь. – Прикольный ракурс. Мир сверху другой.

– Снизу, – поправила чакра-девушка.

– Ну да. Снизу сверху. – Гарик потянулся за ингредиентом и, разумеется, выронил его. Это был батончик. Конечно, батончик. Он шлёпнулся ему прямо на лоб. – Ой.

– Вселенная вернула, – невозмутимо прокомментировала чакра-девушка.

– Вселенная щедрая, – согласился Гарик, отклеивая батончик ото лба. И съел его. Вниз головой. С достоинством.

Их блюдо в итоге состояло из фруктов, орехов и – да – раскрошенного батончика. Они назвали это «Дзен-боул».

Жюри не поняло, но прониклось.

* * *

Дальше подвесили семейную пару.

И вот тут я поняла, ради чего стоило строить эту виселицу для гурманов.

Потому что эти двое, воссоединённые, счастливые и висящие вниз головой, ругались так же, как всегда, – но впервые абсолютно, идеально, до слёзслаженно .

– Соль! – командовал муж, болтаясь.

– Держи! – Жена, не глядя, перебрасывала ему солонку через всё пространство – и он ловил, вниз головой, не глядя, на чистом восемнадцатилетнем инстинкте.

– Нож не туда положила!

– Туда! Это ты висишь криво!

– Я вишу ровно, это кухня кривая!

– Кухня нормальная, балбес, это мир перевернулся!

– Так и есть, – пробормотала я, глядя на них снизу вверх. То есть сверху вниз. То есть как-то.

И что поразительно – при всей этой непрерывной перепалке у них получилось лучшее блюдо вечера.

Слаженное, горячее, идеальное. Потому что они могли ругаться вверх ногами, с закрытыми глазами, под водой, на Луне – и всё равно работали как единый, прекрасно отлаженный, вечно недовольный организм.

– Вот, – сказал Артур, дегустируя. – Вот это химия.

– Это не химия, – фыркнула жена, краснея вниз головой. – Это восемнадцать лет.

– Пара месяцев, – машинально поправил муж.

– Яокругляю !

* * *

А потом подвесили нас.

И вот тут мне открылась великая истина: невозможно сохранить лицо профессионала, когда висишь вниз головой, а волосы образуют вокруг лица медовый занавес, сквозь который ты пытаешься смотреть на мир с достоинством.

– Соболева, – сказал Макс, болтаясь рядом и разглядывая меня с откровенным удовольствием. – А тебе идёт.

– Что мне идёт?

– Кровь к голове. Ты розовая. Как будто смущаешься. Непривычно.

– Я не смущаюсь. Я физически перевёрнута.

– И это тоже впервые: ты – и не на своих двоих сверху вниз командуешь, а вот так,беспомощненько …

– Дай. Нож.

– Грубо.

– Дай нож, пожалуйста, гад.

– Другое дело.

И тут случилось то, чего лабиринт от нас так и не дождался. Мы сработались. Идеально. Без тока, без приказов, без «после тебя».

Я говорила «помидоры» – он уже протягивал помидоры.

Он говорил «придержи миску» – я придерживала, не уточняя зачем.

Мы передавали друг другу ножи, доски, специи через перевёрнутое пространство в полном, абсолютном, почти неприличном согласии – будто делали это всю жизнь, а не первый раз в подвешенном состоянии.

– Знаешь, – сказал Макс, ловко поймав соскользнувшую с моей доски луковицу за миг до того, как она прилетела бы мне в лоб, – а ведь лабиринт нас бы сейчас не тронул.

– Ни разу, – согласилась я, и сердце почему-то сжалось.

Потому что это была правда.

Месяц назад нас било током за один шаг невпопад. А теперь мы вслепую, вверх ногами, в дурацкой студии готовили одно блюдо на двоих и попадали в ритм друг друга без единого слова.

Вот она, та самая слаженность, которую не подделать. Которой не научишь. Которая или есть – или нет.

У нас она была.

Наше блюдо заняло второе место. После семейной пары, разумеется, – против восемнадцати лет (пары месяцев) не попрёшь.

Но мне было всё равно.

Я висела вниз головой, перепачканная мукой, смотрела на смеющегося Макса сквозь медовый занавес собственных волос и чувствовала себя до отвращения, до головокружения (отчасти от прилива крови)счастливой .

* * *

Нас сняли с подвеса, и мир встал на место. Почти.

Потому что пока кровь отливала от головы, в неё же возвращалась одна неотвязная мысль. Та, что тикала во мне со вчерашнего вечера, со Снежаниной спички и Льва Борисовича с его дедлайном.

Я смотрела на Макса – растрёпанного, в муке, хохочущего над тем, как Гарик пытается слизать с лица остатки «Дзен-боула», – и понимала: вот сейчас.

Пока всё хорошо.

Пока мы наконец-то «по маслу», пока между нами нет ни камер, ни алгоритма, ни чужих пар.

Пока спичка ещё не упала.

Я должна рассказать ему сама.

Про колонку – он знает. Про то, что я журналистка, – знает.

Но он не знает главного: что есть редактор, который ждёт грязный материал. Что есть мои старые злые черновики, готовые выйти под моим именем. Что Снежана ушла со спичкой в кулаке. Что над нами обоими висит – хуже любой лебёдки – статья, которую я уже не хочу, но которая может выйти и без моего хотения.

Если он узнает это от меня – у нас есть шанс. Если от спички Снежаны или с экрана – нас не станет.

– Эй, – сказала я, поймав его за руку, когда нас вели обратно. – Нам надо поговорить. Сегодня. Серьёзно. Без шуток.

Он посмотрел на меня – и впервые за весь вечер перестал улыбаться. Потому что «без шуток» от меня звучало страшнее любого подвеса.

– Звучит как начало конца, – сказал он тихо.

– Надеюсь, что наоборот, – сказала я. – Очень надеюсь.

«Чудно , – подумала я, держа его за перепачканную мукой руку и идя рассказывать правду, которую тянула месяц. – Только бы успеть. Только бы – я, а не спичка».

Спичка, как известно, такие пожелания тоже не очень-то слушает.

Глава 27 : Спичка

Глава 27 : Спичка

Я тянула месяц. А когда наконец решилась – у меня было меньше минуты.

Я отвела Макса в нашу комнату сразу после кулинарного цирка, пока он ещё смеялся, пока на нём ещё была мука,пока всё было хорошо.

Закрыла дверь.

Прислонилась к ней спиной – не соблазнительно, как раньше, а как человек, которому нужна опора.

– Ты сказала «серьёзно, без шуток», – напомнил он, перестав улыбаться. – Я слушаю.

– Помнишь, ты как-то сказал, что знаешь про меня всё? – начала я. Горло было сухим, как студийная пыль. – Что я журналистка. Что я приехала за репортажем. Что это я написала ту колонку.

– Помню. – Он насторожился. – И что?

– Ты знаешь не всё, Макс. – Я заставила себя смотреть ему в глаза. – Есть редактор. Лев Борисович. Я ему обещала материал. Бомбу. И в самом начале, когда я ещё… когда я тебя ещё ненавидела, я отправила ему наброски. Злые. Грязные. «Как делают пустышек». Про тебя.

Что-то дрогнуло в его лице – но он молчал. Ждал. Это было хуже крика.

– Я их не дописала, – быстро сказала я. – Я не смогла. Потому что всё изменилось, потому что ты оказался не тем, про кого я собиралась писать, потому что я… – Я запнулась. Слово «влюбилась» застряло поперёк горла, как всегда. – Но черновики остались. У него. И он давит. И ещё Снежана – она всё поняла, она ушла со спичкой, и я боюсь, что…

Я не договорила.

Потому что в дверь забарабанили.

– Соболева, Максим! – голос ассистента, запыхавшийся. – Срочно в студию! Оба! Прямой эфир, экстренный!

* * *

Студия была залита светом. Все уже сидели – семейная пара, Гарик с чакра-девушкой, безразличные.

Артур стоял в центре с лицом человека, которому только что вручили лучший рейтинг сезона.

Марго маячила сбоку, у пульта, и улыбалась так, как улыбаютсяхищники перед сытным месяцем.

Я поняла всё ещё до того, как зажёгся экран.

Поняла по тому, как на меня смотрели. По шепоту, который прокатился, когда мы вошли. По тому, как Макс рядом со мной напрягся, ещё не зная, но уже чуя.

– Друзья! – провозгласил Артур, и голос у него звенел от предвкушения. – У нас сенсация. Прямо во время эфира в сеть вышел материал. Эксклюзив. И касается он… – пауза, наслаждение, – …нашей пары. Нашей любимой пары.

Экран за его спиной вспыхнул.

И там был заголовок. Большими буквами, на всю страну.

«ЖУРНАЛИСТКА ПОД ПРИКРЫТИЕМ: КАК „ЗВЕЗДУ БЕЗ ЗАДНЕЙ МЫСЛИ" РАЗВЕЛИ НА РОМАН РАДИ СЕНСАЦИИ. Автор – Вероника Соболева. Полная версия – на следующей неделе».

А под заголовком – мои фотографии. Старое редакционное фото. Скрин той самой колонки про Макса. И – отдельной строкой, как гвоздь в крышку, – цитата из моих собственных черновиков:

«Объект обаятелен, но пуст. Идеальная пустышка для идеального шоу».

Мои слова. Мой почерк. Написанные сто лет назад, другой женщиной, которая ещё не знала про озеро, про восьмилетнего мальчишку, про то, как он отдаёт лучший круассан.

Студия загудела. Где-то ахнули.

Камера, я знала, сейчас брала крупным планом наши лица – его и моё, рядом,в последний раз рядом.

* * *

– Макс, – сказала я. Тихо. – Макс, посмотри на меня. Это старое. Это я не дописывала. Я как раз тебе говорила, минуту назад, я хотела сама…

Он повернулся ко мне.

И вот тогда я поняла, что такое по-настоящему страшно.

Потому что он не кричал. Не сжимал кулаки. Не делал ничего из того, что делают преданные мужчины в финалах шоу, на потеху восьмой камере.

Он просто смотрел на меня. Спокойно.Издалека .

Тем самым взглядом, которым в первый день, у воды, смотрел на тёмную глубину – как на то, что один раз уже утянуло его на дно.

– «Пусто внутри», – произнёс он негромко. Ровно. – Знаешь, я ведь почти поверил, что ошибся. Что ты тогда написала это сгоряча. – Он усмехнулся, и от этой усмешки мне стало холоднее, чем от любой воды. – А оказывается, это был не приговор. Это былплан . Заголовок. Ты просто ждала, когда я дам тебе материал поинтереснее. И я дал. Целый месяц давал.

– Нет. – Я шагнула к нему. – Макс, нет, всё не так, я передумала, я не отправляла это, я как раз шла тебе…

– Ты как раз шла мне рассказать, – закончил он. – Очень удачно. Ровно перед тем, как это вышло. Какое совпадение, Соболева. Прямо журналистское чутьё. Опередить публикацию на полминуты, чтобы выглядеть честной.

И вот это было хуже всего. Потому что он был прав в форме и не прав по сути, и доказать разницу было нельзя. Моя честность опоздала на полминуты – и превратилась вулику .

– Я нырнул за тобой, – сказал он совсем тихо, так, чтобы не поймал микрофон, только для меня. – На самую глубину. Первый раз в жизни кому-то доверился под водой. А ты в это время держала в руке заголовок.

Он отвернулся.

И ушёл – не громко, не эффектно, без слов на камеру. Просто встал и вышел из студии, оставив меня в свете восьмой камеры, под заголовком с моим именем, одну.

В «решающем моменте».

В том самом ракурсе.

Только в монтаже это будет выглядеть не как любовь всей жизни.

А какразоблачение года.

* * *

Дальнейшее я помню урывками.

Мне было всё равно.

Мне было всё равно настолько, что я даже забыла привычно сострить про себя.

Помню, как Гарик подошёл ко мне – единственный во всей студии – и неловко потоптался рядом.

– Ты это… – сказал он, протягивая мнебатончик . Свою главную валюту. Свой способ сказать то, для чего у него не было слов. – Держи. Ты только не реви. Он остынет и поймёт. Хорошие, они… они сначала мёрзнут, а потом отходят.

Я взяла батончик.

И чуть не разревелась именно от этого – от того, что единственным человеком, который меня не осудил, оказался поплавок, не понявший в этой истории ровным счётом ничего, кроме одного: мне плохо.

Помню голос Артура, бодрый, неуместный, врывающийся в мою катастрофу как реклама в трагедию:

– А на следующей неделе, дорогие зрители, нас ждёт ВЕЛИКИЙ ФИНАЛ! Три пары! Последнее испытание! И, конечно, – он многозначительно понизил голос, – развязка той самой истории, за которой следит вся страна! Останется ли наша журналистка? Простит ли её звезда? Не пропустите!

Развязка .

Они уже продавали нашу боль как анонс.

Конечно. Это же шоу. Это жеконтент . Я сама про это писала.

* * *

Ночью я лежала в нашей – ужене нашей – комнате одна. Снова одна.

Макс не пришёл. Ни в полночь, ни под утро.

Впервые за месяц рядом не было его дыхания, и тишина оказалась куда громче любого скандала.

Я лежала, сжимая в кулаке дурацкий Гариков батончик, и впервые за весь сезон не находила, чем защититься. Ни иронии. Ни «картинки». Ни вала из подушек.

Только правда, которая опоздала на полминуты. И мои собственные старые слова, которые горели сейчас на экранах по всей стране и жгли единственного человека, ради которого я бы их теперь ни за что не написала.

Я думала, что приехала сюда уничтожить его.

А в итоге уничтожила нас.

* * *

Вечер голосования в ту неделю я встретила с одной мыслью: не удивлюсь, если выгонят нас.

И, честно говоря, почти хотела этого.

Чтобы всё закончилось. Чтобы не стоять больше в свете восьмой камеры рядом с человеком, который смотрел сквозь меня, как сквозь чужого.

Хотя «рядом» – это сильно сказано.

Потому что Макс стоял так далеко, как только позволяла сцена.

На самом краю. И всё равно, я видела, ему быломало .

Он бы отошёл ещё. Он бы, кажется, с радостью залез на голову оператору, перемахнул через ограждение и встал где-нибудь в соседнем павильоне – лишь бы между нами было больше воздуха.

Месяц назад этот мужчина по вентиляции лез, чтобы оказаться там, где я. Теперь он измерял студию взглядом в поисках точки, максимально удалённой от меня, и страдал, что точка недостаточно далеко.

Выгнали в итоге не нас.

Под общий шум попрощались с безразличной парой – те ушли так же безразлично, как и пришли, кажется, даже не до конца поняв, что происходит и почему все вокруг такие напряжённые.

Четыре пары сталитремя .

Нас оставили. Конечно, нас оставили.

Разве Марго отпустит главныйскандал сезона за неделю до финала?

Мы были обречены дойти до конца – вместе, порознь, под одним заголовком, на максимальном расстоянии друг от друга, какое допускала сцена.

Идеальная пара.

Для шоу про то, как разводят людей.

«Чудно , – подумала я, и слово впервые вышло совсем без иронии, голое, как его „нет" в исповедальне. – Просто непоправимо, по моей собственной вине, моими же руками – чудно».

Глава 28 : Доверься мне (нет)

Глава 28 : Доверься мне (нет)

Наутро выяснилось, что катастрофа моей личной жизни никак не отменяет программу шоу.

Скандал скандалом, а испытание по расписанию.

Марго не из тех, кто упустит возможность снять, как страдает главный приз сезона – особенно теперь, когда страна следит за нами с жадностью зрителей у горящего дома.

– Сегодня, – объявил Артур торжественно, – испытание на ДОВЕРИЕ!

Я мысленно застонала. Из всех слов, которые он мог выбрать именно сегодня, «доверие» было самым издевательским.

– Один партнёр с завязанными глазами, – продолжал Артур, лучась. – Второй ведёт его через полосу препятствий. Только голосом и руками. Завязанный не видит НИЧЕГО. Он может только… – драматическая пауза, – …довериться .

Я посмотрела на Макса. Макс посмотрел сквозь меня – куда-то в район стены за моей спиной, словно я была не человеком, а не очень интересным предметом интерьера.

«Чудно , – подумала я. – Просто восхитительно, иронично, прицельно в точку – чудно».

* * *

Первой пошла семейная пара. И, как всегда, превратила испытание в бесплатный сеанс семейной комедии.

Завязали мужу. Жена вела.

– Шаг вперёд, – командовала она. – Ещё. Теперь направо.

– Куда направо? Право твоё или моё?

– Право всегда одно!

– Не одно! Ты когда за рулём, у тебя право там, где тебе удобно!

– Я ВЕЛИКОЛЕПНО вожу!

– Ты въехала в наш собственный гараж! Дважды!

– Это был не гараж! Это был…

– Если ты сейчас скажешь «лифт», я сниму повязку, – пригрозил муж вслепую.

Она не сказала «лифт».

Она провела его через всю полосу – ворчливо, придирчиво, с двадцатью замечаниями к его походке, – и ни разу, ни единого разу не дала ему споткнуться.

Потому что под всей этой руганью лежало то, чего не подделать: она знала каждый его шаг.

И он, слепой, шёл за её голосом без колебаний, потому что за восемнадцать лет (пару месяцев) выучил: эта женщина доведёт его до цели, не переставая пилить, но доведёт.

Они финишировали первыми. Под аплодисменты. Жена немедленно сообщила, что он всё равно шёл слишком медленно.

* * *

Гарик с чакра-девушкой довериться друг другу даже не пытались. Они доверились вселенной.

Завязали глаза Гарику. Чакра-девушка вместо команд просто… напевала. Что-то медитативное, без слов.

– Я по вибрации, – пояснил Гарик, бредя на звук с блаженной улыбкой. – Она гудит – я иду. Перестала гудеть – стою.

– Это так не работает, – заметил Артур.

– У нас работает, – безмятежно отозвалась чакра-девушка, не переставая гудеть.

И ведь работало.

Гарик прошёл полосу, ориентируясь исключительно на гудение партнёрши, врезался всего в два препятствия (оба раза философски заметив «вселенная подсказывает, что тут стена»), и финишировал с видом человека, который только что прошёл духовную практику, а не полосу с поролоновыми бревнами.

* * *

А потом настала наша очередь. И вот тут вся студия как-то подобралась.

Я физически почувствовала, как на меня смотрят. Не как раньше – с интересом, – а с опаской.

Так смотрят на человека, который оказался не тем, за кого себя выдавал.

Журналистка под прикрытием.

Та самая, что «развела звезду на роман». Теперь каждый мой шаг читался через этот заголовок.

– Ей-то точно завяжут глаза? – громким шёпотом уточнил кто-то из ассистентов. – А то напишет ещё репортаж по памяти.

– Тише ты, – шикнул другой. – Она и с завязанными запомнит. Они, журналисты, такие.

– Я всё слышу, – сказала я громко.

– Вот видишь, – шепнул первый. – Слух как у летучей мыши. Профессиональное.

Я бы оскорбилась.

Но, во-первых, было смешно.

А во-вторых, мне завязывали глаза, и оскорбляться вслепую – терять достоинство дважды.

Повязка легла на глаза. Мир исчез. Остались звуки, запах студийной пыли – и где-то рядом дыхание человека, который меня ненавидел и которому я только что должна была вручить себя целиком.

– Веди, – сказала я в темноту.

Молчание.

– Макс. Я не вижу НИЧЕГО. По правилам ты должен меня вести. Голосом.

– Шаг вперёд, – произнёс он наконец. Ровно. Холодно. Без единой живой ноты.

Я шагнула в пустоту, доверяясь голосу, который ещё неделю назад шептал мне в висок «вакансия закрытая, занимаешь её ты».

Теперь этот голос отмерял мне команды, как диспетчер – самолёту, который ему совершенно безразличен.

* * *

Это было самое странное испытание в моей жизни.

Потому что он вёл меня безупречно.

Идеально.

«Шаг. Стоп. Левее. Пригнись».

Ни разу не дал споткнуться, ни разу не подвёл к препятствию слишком близко.

Руки – когда приходилось касаться, чтобы развернуть меня или придержать, – были точными, аккуратными и абсолютно безличными. Как у врача.

Как у человека, который выполняет работу, потому что камеры смотрят, а не потому, что перед ним я.

И это было в сто раз хуже, чем если бы он меня уронил.

Потому что месяц назад, в темноте квеста, под водой, на высоте – он вёл меня иначе. Тогда в каждом касании было «я держу, не бойся». А теперь в них было только «не споткнись, не порти картинку».

– Стоп, – сказал он. – Поворот. Дай руку.

Я протянула руку вслепую. Его пальцы сомкнулись на моих – на одну секунду, ровно настолько, чтобы развернуть меня, – и я почувствовала, как он отпустил их сразу же, как только смог.

Как отдёргивают руку от горячего. Или от того, кому больше не доверяют.

– Макс, – сказала я тихо, в темноту, пользуясь тем, что не вижу его лица и он не видит моего. – Я знаю, ты меня слышишь. Я не отправляла эту статью. Это старое. Я как раз…

– Препятствие, – перебил он ровно. – Перешагни. Высоко.

Я перешагнула. Слепая, послушная, с комом в горле.

– Ты можешь не верить, – продолжила я упрямо, балансируя в темноте. – Но я веду себя честно хотя бы сейчас. Я доверилась тебе вслепую. Полностью. Хотя ты меня ненавидишь и мог бы уронить меня на каждом шагу. И ты ни разу не уронил.

Секунда тишины.

– Это называется профессионализм, Соболева, – сказал он. – Ты должна знать. Ты тоже работала. Простомолча .

Укол попал точно. Я замолчала.

Мы прошли остаток полосы без единого слова – слаженно, красиво, мёртво.

Финишировали вторыми, сразу за семейной парой.

Когда с меня сняли повязку, первое, что я увидела, – его спину.

Он уже уходил. Не дождавшись результата.

Картинку отыграл – можнорасходиться .

* * *

Я стояла, моргая от внезапного света, и тут рядом возник Гарик.

– Слушай, – сказал он, протягивая мне – ну конечно – батончик. – А я вот не понял. Он же тебя ни разу не уронил. Совсем. Я считал.

– Это профессионализм, Гарик, – сказала я горько, повторяя слова Макса.

– Не-а. – Гарик помотал головой с неожиданной для поплавка серьёзностью. – Я профессионалов видел. Они роняют. Им всё равно. – Он почесал затылок. – А этот тебя вёл, как будто… как будто ему очень важно, чтобы ты не упала. Просто злится сильно. Знаешь, так бывает: человек злится, а руки всё равно держат.

Я уставилась на Гарика.

Поплавок.

Безмятежный, ничего не понимающий, кормящий полстудии батончиками поплавок только что увидел то, чего не увидела я, гроза постановочной романтики, профессионал по чтению людей.

Что Макс мог отыграть холод голосом. Но руки – руки всё равно держали меня так, чтобы я не упала.

Тело помнит. Тело не врёт. Даже когда хозяин очень, очень старается.

– Гарик, – сказала я медленно. – Тыгений .

– Не, – скромно сказал Гарик. – Я просто считал. Ноль падений. Цифры – они честные.

* * *

В ту ночь я снова лежала одна. Но впервые за несколько суток – не безнадёжно.

Потому что у меня в голове крутились две вещи.

Цифра «ноль» – ноль падений за всю полосу.

И Гариково неуклюжее, простое, гениальное: «руки всё равно держат».

Он меня ненавидел. Он отмерял мне команды голосом мёртвого диспетчера. Он отдёргивал пальцы, как от огня.

И ни разу. Не дал. Мне. Упасть.

Это былане картинка. Картинку он бы как раз позволил мне красиво споткнуться – для драмы, для рейтинга, в отместку.

А он провёл меня через всю полосу так, будто моя целость всё ещё была его личным делом.

Спичка спалила всё. Доверие, легенду, шоу, нас.

Но что-то – крошечное, упрямое, размером ровно с цифру «ноль» —не сгорело.

И впервые с той проклятой студии я подумала не «я всё уничтожила», а кое-что другое.

Если руки ещё держат – может,не всё потеряно.

«Чудно , – подумала я, засыпая впервые без батончика в кулаке, потому что батончик я наконец съела. – Просто на ощупь, вслепую, по одной-единственной несгоревшей цифре – чудно».