Текст книги "Не мой формат (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Глава 24: Под напряжением
Глава 24: Под напряжением
Утро началось с несправедливости, оформленной как праздник.
– Гарик и его прекрасная партнёрша! – объявил Артур, сияя. – Победители зрительского голосования за самое романтичное свидание! Ваш приз —отдых . Сегодня вы наблюдаете. С дивана. С чаем. И с попкорном.
Гарик принял известие с достоинством человека, для которого диван, чай и попкорн и были пределом всех земных мечтаний.
– А остальные… – Артур сделал паузу, и я уже знала: ничего хорошего за ней не последует. – Остальные сегодня поплатятся за свои свидания. Те, что вышли… скажем так,менее романтичными .
– То есть это даже не испытание, – уточнила я. – Это месть.
– Этопедагогика , – поправил Артур, и занавес за его спиной пополз вверх.
Открылся лабиринт. Металлические панели, узкие проходы, мигающие красным датчики и табличка, при виде которой даже Денис, человек кристального спокойствия, тихо присвистнул:
«ВНИМАНИЕ. НИЗКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ. БЕЗОПАСНО. НЕПРИЯТНО».
– Никакого иммунитета, никаких призов, – радостно пояснил Артур. – Сегодня вы просто… проходите. Парой. В связке. Синхронно. Шаг невпопад, рассогласование, паника одного – и оба получаете лёгкий, абсолютно безвредный, но крайнебодрящий разряд. Лабиринт, дорогие мои,чувствует разлад. Чем хуже вы понимаете друг друга – тем чаще вас будет щёлкать. Удачи!
Я смотрела на этот электрический храм семейной дисгармонии и понимала, что Марго превзошла саму себя.
Она построила машину, которая бьёт током зарассинхрон – и запустила в неё дом, набитый чужими, наспех сведёнными парами.
Это была не полоса препятствий. Это был групповой сеанс электрошоковой терапии с трансляцией на всю страну.
С дивана донёсся хруст. Гарик уже открыл попкорн и явно настроился болеть.
– Ставлю свой батончик, что первой щёлкнет Снежану, – деловито сообщил он чакра-девушке.
– Не делай ставок на чужую боль, – кротко отозвалась та. – Карма.
– Тогда ставлю на карму, – не растерялся Гарик.
* * *
Но прежде чем нас повели на эшафот, мне дали то, чего я весь сезон одновременно ждала и боялась.
Звонок. «Связь с близкими, пять минут» – стандартная подачка участникам, чтобы поплакали в камеру, и монтажёры потом подложили скрипочку.
Только на том конце у меня не было близких. У меня был редактор.
Я ушла в нишу у кулера – слепую зону, которую знала наизусть, – и набрала номер с колотящимся сердцем.
– Соболева! – рявкнула трубка голосом Льва Борисовича, которого весь отдел за глаза звал просто Лев, а в лицо – исключительно на «вы» и с опаской. – Живая! Я уж думал, тебя там завербовали. Где материал?
– Лев Борисович, всё под контролем. – Я включила тот ровный голос, которым вру убедительнее всего. – Собираю фактуру. Будет бомба.
– Бомба должна была лежать у меня полтора месяца назад. – В трубке зашуршало, и я с ужасом узнала звук: он листал. Мои старые наброски. Те самые – циничные, злые, из первой недели, которые я сдуру отправила ему авансом, когда ещё искренне верила, что приехала кого-то уничтожать. – У меня тут твоё начало. «Звезда без задней мысли: как штампуют пустышек». Хлёстко. Зло. Продаётся влёт.
– Это черновик, – сказала я, и голос всё-таки предательски сел. – Там всё оказалось… сложнее, чем я думала.
– Соболева. – Лев вздохнул так, что я представила, как он снимает очки и трёт переносицу. – Мне не нужно «сложнее». «Сложнее» не кликают. Мне нужен ясный заголовок и негодяй на обложке. У тебя есть и то, и другое. Чего ты тянешь?
«Того, что негодяй оказался не негодяй, – подумала я. – Того, что я каждую ночь хожу к нему в коридор. Того, что я, кажется, написала бы теперь совсем другую статью – и её бы никто не купил».
– Дай мне неделю, – сказала я вслух.
– Неделю дам. – Пауза. – Но если через неделю не пришлёшь свежее – пущу то, что есть. С твоим именем, Соболева. Народ проглотит и попросит добавки. Бизнес.
Короткие гудки.
Я постояла в нише, глядя на телефон.
Фитиль, про который я весь месяц делала вид, что его не существует, оказывается, был подожжён давно.
Два месяца назад. Моейсобственной рукой.
И горел он молча, аккуратно, по графику – прямо к финалу.
Я выдохнула, спрятала всё это поглубже под привычное лицо профессионала и пошла туда, где меня уже ждал электрический лабиринт.
По сравнению с разговором, который только что состоялся, удар током казался почти отдыхом.
* * *
В лабиринт я вошла не в лучшей форме. Зато лабиринт мгновенно вернул меня в настоящее – разрядом по локтю на первом же повороте, потому что Денис шагнул левее, а я задумалась о вечном.
– Прости! – тут же сказал Денис.
– Не извиняйся, нас за это бьёт током.
– Прости, что извинился.
ЩЁЛК.
– …Прости, что ты из-за меня снова извинился, – обречённо добавил Денис, и нас стукнуло в третий раз, потому что система, кажется, засчитывала за рассогласование даже избыток раскаяния.
С Денисом мы под током остались ровно теми же, кем были на полосе: безнадёжно, неизлечимо вежливыми.
Он пропускал меня вперёд – ЩЁЛК. Я пропускала его – ЩЁЛК.
На развилке мы оба одновременно сказали «после тебя» и получили синхронный разряд такой силы, что даже Гарик с дивана уважительно присвистнул.
– Денис, – сказала я, потирая локоть, – давай договоримся. Следующие десять метров командую я. Грубо. Без «пожалуйста».
– Я не уверен, что выдержу твою грубость, – серьёзно сказал Денис. – Я воспитанный.
– Налево, балбес!
– …Это, признаюсь, даже приятно, – сказал Денис, шагая налево. И впервые за весь лабиринт насне щёлкнуло.
Маленькая победа интеллигентности над собой.
* * *
Зато по соседним коридорам разворачивалась симфония, ради которой одной уже стоило построить этот лабиринт.
Бывшая семейная пара проходила его каждый со своим новым партнёром – но, как и на полосе, ориентируясь исключительно на голос друг друга через стенки.
– Не туда! – гремел муж сквозь панель. – Жена! Я к тебе обращаюсь! Скажи своему молчуну, что направо тупик, я отсюда вижу!
– Ты ничего оттуда не видишь, ты и в магазине без списка теряешься! – неслось в ответ. – И вообще, занимайся своей новенькой!
– Моя новенькая хотя бы меня слушает!
– ВОТ И СЛУШАЙ ЕЁ! А не меня через стену!
– А я и не тебя! Я вообще про лифт!
– ПРО КАКОЙ ЛИФТ, ТАМ НЕ БЫЛО ЛИФТА!
ЩЁЛК. ЩЁЛК. ЩЁЛК-ЩЁЛК-ЩЁЛК.
Их било током всех четверых одновременно и непрерывно – и мужа с новой партнёршей, и жену с молчуном, – потому что ни одна из этих наспех склеенных пар не была синхронна ни на грамм, зато все четверо были абсолютно синхронны в одном: в перепалке про несуществующий лифт.
Лабиринт сходил с ума.
Датчики мигали как новогодняя гирлянда.
Бедные новые партнёры, оказавшиеся заложниками чужого восемнадцатилетнего брака, ловили разряд за разрядом с лицами людей, которые просто пришли на шоу знакомств, а попали на семейную терапию под напряжением.
– Знаешь, – задумчиво сказал Денис, пока мы пережидали в безопасном кармане, – я начинаю думать, что эти двое специально не синхронятся с новыми. Чтобы их обоих, всех четверых, в итоге так задолбало током, что продюсеры от греха свели их обратно.
Я посмотрела на него с уважением.
– Денис. Это самый коварный план, который я слышала за весь сезон. Откуда в тебе это?
– Я же говорю, – скромно сказал он. – Безопасный. Но не глупый.
* * *
А в центральном проходе шли Снежана и Макс. И вот это стоило отдельного билета, попкорна и абонемента.
Снежана боялась не тока. Снежана боялась, что разряд испортит укладку.
– Только не в волосы, – командовала она, продвигаясь по лабиринту с грацией сапёра на минном поле. – Макс. Макс! Прикрывай мне голову. Голову прикрывай, я сказала, ты вообще меня слышишь?!
– Снежана, ток идёт от пола, – отвечал Макс с терпением бетонной плиты. – Через подошвы. Волосы вне зоны поражения. Клянусь.
– Через ноги?! – Она в ужасе уставилась вниз, на свои каблуки. – Так это же ещё хуже! У меня там вены! У меня былапроцедура ! Дорогая!
– Сочувствую процедуре.
– Ты издеваешься?!
ЩЁЛК.
– Теперь – да, – признал Макс, потирая плечо.
Их било постоянно, методично,заслуженно .
Потому что Снежана дёргалась, замирала, отказывалась идти и при этом виснла на Максе так, что синхронность их связки стремилась к синхронностиутюга и бабочки .
Макс пытался вести. Снежана пыталась позировать – даже здесь, даже под током, она нет-нет да и поворачивалась к ближайшей камере выгодным ракурсом, ловя разряд ровно в этой эффектной позе.
– Она что, – не поверила я, —позирует под электричеством?
– Она бы и в горящем доме успела сделать кадр для сторис, – отозвался Денис с искренним, почти научным восхищением. – Это уже не тщеславие. Это призвание.
В какой-то момент Макс, в очередной раз поймав дёрнувшуюся Снежану и получив за это разрядом по обеим рукам, поднял голову – и через весь лабиринт, сквозь мигающие красные датчики, нашёл взглядом меня. Посмотрел страдальчески. И одними губами, с непередаваемой мукой, сказал:
«Спаси. Меня».
Я одними губами, с наслаждением, ответила:
«Терпи.Картинка ».
Его перекосило от беззвучного смеха – и тут же ЩЁЛК, потому что хохотать в связке со Снежаной система тоже сочла грубым рассогласованием.
Поделом, влюблённый гад.
Нечего строить мне глазки через электрический лабиринт.
Я тут, между прочим, тоже под напряжением. И, в отличие от тебя,не только от тока.
* * *
Финиш мы все пересекли мокрые, дёрганые и слегка наэлектризованные – в прямом смысле: у меня потом весь вечер волосы липли к расчёске, а Денис, проходя мимо дверной ручки, дважды получил статическую искру и оба раза машинальноизвинился .
Иммунитета не было. Приза не было.
Был только урок, который Марго хотела вбить в нас разрядами: вы —чужие .
Вы не подходите друг другу. Система это видит, даже если вы делаете вид, что нет.
Беда в том, что одну пару система упорноне била.
Потому что когда нас со Снежаной случайно столкнули в одном проходе на последнем отрезке – её отцепили от Макса, чтобы развести потоки, – и мы пошли рядом, лабиринт молчал.
Ни разряда.
Мы со Снежаной, как ни странно, шагали абсолютно синхронно. Враг, как выяснилось, чувствует врага лучше любого партнёра.
– Видишь, – мурлыкнула Снежана, не сбиваясь с шага. – А нас с тобой не бьёт. Мы с тобой, Никусь, одной породы. Обе всё подмечаем. Обе работаем с… как там у тебя…текстами .
И вот тут меня кольнуло сильнее любого разряда.
* * *
Она дождалась вечера. Подсела ко мне в гостиной – с той самой новой улыбкой, которую я научилась бояться: улыбкой человека, сложившего пазл и страшно довольного картинкой.
– Лев Борисович, – промурлыкала Снежана, пробуя имя на вкус, как дорогую конфету.
Я не вздрогнула. Лицо держало. Но внутри всё рухнуло этажа на три.
– Будь здорова, – сказала я ровно. – Кто это?
– Не знаю. – Она невинно похлопала ресницами. – Этоты мне скажи. Я случайно проходила мимо кулера. А ты так увлечённо говорила про «материал», «фактуру», «бомбу»… и про какой-то черновик. Журналистские словечки, Никусь. У редактора инструкций к кофемашинам таких не водится.
– Ты переслушала шпионских подкастов.
– Может быть. – Она придвинулась, и от её духов меня замутило. – А может, я просто хорошо помню одну колоночку. «Обаяние без задней мысли». «Пусто внутри». Восемьдесят тысяч просмотров. Я, когда Максик пришёл на шоу, всю подноготную про него прочитала – фанатка же. И автора той статьи запомнила. Соболева. – Она склонила голову, любуясь моим лицом. – Какое совпадение, что у нас тут завелась тихая редакторша Соболева, которая всё время что-то подмечает и ходит по ночам в слепые зоны. Прямо детектив.
Я молчала. Отрицать было поздно, признавать – нельзя. Я выбрала третье – самое журналистское: ничего.
– Знаешь, что самое смешное? – Снежана поднялась, оправила платье. И вот теперь в её голосе не было ни мёда, ни игры. Был холодный, деловой расчёт – мой собственный, отражённый, как в зеркале. – Ты приехала сделать из Макса сенсацию. А вместо этого влюбилась и всё провалила. Жалость какая. – Она улыбнулась. – Но материал-тоникуда не делся . И раз уж ты его не дописала… знаешь, у меня ведь тоже есть знакомые в медиа. Которым будеточень интересно, кто на самом деле спал с главным призом сезона и зачем приехала. Ничего личного, Никусь. Просто, как ты любишь, – фактура.
И ушла. Спокойная. Прямая. Страшная.
Теперь у меня было две бомбы вместо одной.
Редактор с дедлайном – это тлеющий фитиль, который я хотя бы могла попытаться затоптать.
А Снежана, которая всё поняла и которой больше нечего терять, кроме «знакомых в медиа», – это был ужедетонатор . На каблуках. В прекрасном настроении.
* * *
А под занавес дня Артур собрал нас всех и подсыпал последнего.
– Дорогие мои! Эта неделя была последней неделей чужих пар. – Он сиял, как человек, готовящийся уронить рояль. – На следующей —воссоединение ! Но решитне алгоритм. Решитевы . Каждый выберет, с кем хочет идти в финальную часть. А того, кого… – фирменная пауза палача, – …кого не выберетникто – мы, увы, проводим домой.
По гостиной прошёл шорох. Пары заозирались, прикидывая, кто кого.
Я почувствовала, как через всю комнату на меня посмотрел Макс – спокойно, уверенно, без тени сомнения в том, кого выберет он. И на секунду мне стало почти тепло.
А потом я перевела взгляд на Снежану.
И вот она – единственная во всём доме – не выглядела ни капли встревоженной. Она сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела на меня. Женщина, которой только что фактически сказали, что её, скорее всего, не выберет никто. Женщина, которой это былоабсолютно безразлично .
Потому что зачем тебе пара в шоу, когда у тебя в рукаве бомба, способная это шоу взорвать?
Она поймала мой взгляд. И улыбнулась – медленно, со значением.
«Выбирай своего гада, Никусь, – говорила эта улыбка. – Целуйся с ним в коридорах. А я уйду. И с собой прихвачу спичку. Посмотрим, что от вас останется, когда я её брошу».
«Чудно , – подумала я, и впервые за весь сезон любимое слово не вызвало даже тени улыбки. – Просто наэлектризованно, обречённо, с фитилём, подожжённым уже с двух концов, – чудно».
Глава 25 : Кого выбираешь
Глава 25 : Кого выбираешь
Воссоединение обставили как премию «Оскар». Полумрак, торжественная музыка, Артур во вкрадчивом смокинге и пять пар, рассаженных так, чтобы каждый видел каждого.
– Сегодня, – провозгласил Артур, – алгоритм молчит. Сегодня говорит сердце. Каждый из вас выйдет и назовёт имя того, с кем хочет идти дальше. Если двое называют друг друга – пара воссоединяется. А тот, кого не назовётникто … – фирменная пауза, в которой можно было состариться, – …покидает шоу. Сегодня же.
– А можно назвать диван? – деловито уточнил с галёрки Гарик, кивнув на своё призовое место. – Мы с ним за сегодня сблизились.
– Нельзя, – отрезал Артур.
– Жаль, – вздохнул Гарик. – Хороший был диван.Понимающий .
Я сидела, сцепив руки, и впервые за весь сезон ловила себя на том, что мне не смешно.
Точнее, смешно – спасибо Гарику и его дивану, – но под смешным ворочалось что-то тяжёлое. Потому что весь месяц я пряталась за иронией, за «картинкой», за воротником. А тут надо было встать и при всей стране, без шуток, назвать имя.
И я уже знала какое.
* * *
Первым вышел Гарик.
– Я выбираю, – торжественно начал он, и вся студия затаила дыхание, – ну, эту. Спокойную. Которая с потоком.
– Меня зовут… – начала чакра-девушка.
– Я помню! – испугался Гарик. – Просто красиво же – «которая с потоком». Как титул.
Чакра-девушка улыбнулась нирванически и вышла к нему.
– Поток свёл, – сообщила она залу. – Я говорила.
– Поток и батончики, – уточнил Гарик. – Не будем умалять батончики.
Их воссоединение заняло двенадцать секунд и не вызвало ни грамма драмы. Просто два спокойных человека встали рядом, и всем сразу стало понятно: вот так выглядит, когда без вопросов. Я даже позавидовала. Самую малость.
Следом, кстати, без единого слова воссоединилась та самая безразличная пара – те, что выиграли все испытания исключительно потому, что им было всё равно.
– Тебя, – сказал он.
– Ну тебя, – пожала плечами она. – Лень новенького с нуля изучать.
– Вот и я о том.
И встали рядом, довольные, как два человека, которые сэкономили кучу сил, отказавшись чувствовать. Я мысленно вручила им приз зрительских симпатий в номинации «Брак по расчёту энергии».
* * *
Дальше была наша семейная пара. И вот тут студия приготовила платочки.
Вышел муж. Постоял. Помялся. Посмотрел на свою тихую новую партнёршу – хорошую, бесконфликтную, ни в чём не повинную. Потом на бывшую жену. Потом снова на новую. И сказал, мучительно, как вырывают зуб:
– Я выбираю… ту, которая считает, что это была парковка.
Жена вскочила.
– Это и БЫЛА парковка!
– Это был лифт! – счастливо рявкнул муж. – Но я согласен ругаться об этом с тобой до пенсии!
– Дурак! – всхлипнула жена, выбегая к нему.
– Сама дура, – нежно сказал муж, обнимая её.
Студия зааплодировала.
Их новые, отвергнутые партнёры переглянулись с нескрываемым облегчением – кажется, обоих наконец-то выпустили из чужого восемнадцатилетнего брака на свободу.
А я подумала, что вот это, пожалуй, и есть моя любимая пара на всём шоу. Два человека, которые три недели делали вид, что хотят развестись, лишь бы не признаться, что не могут друг без друга.
Знакомо до боли. Я бы даже взяла у них интервью. Если бы сама не была ровно таким же клиническим случаем.
* * *
А потом вышел Денис.
И в студии стало тихо – потому что все помнили его исповедальню. «Поменял бы. На Веронику».
Денис подошёл к микрофону. Посмотрел на меня – спокойно, по-доброму, без всякой надежды. Потом перевёл взгляд на Снежану, которая сидела с видом королевы, снисходительно ожидающей, что уж её-то точно кто-нибудь да подберёт.
– Я мог бы, конечно, поступить умно, – сказал Денис размеренно. – Назвать Снежану. Остаться в игре. Безопасно, удобно, по расчёту. – Он сделал паузу. – Но знаете, я весь сезон был безопасным вариантом. Удобным. Запасным. И мне, честно говоря, надоело.
Снежана перестала улыбаться.
– Поэтому я не выберу никого, – спокойно закончил Денис. – Я не встану в пару по расчёту – даже ценой вылета. Хватит с меня чужих половинок. Я лучше уйду один и свободный, чем останусь притворяться. – Он повернулся ко мне и слегка поклонился. – Вероника, было честью получать от тебя током за избыток вежливости. Найди уже своего невыносимого. Он, по-моему, сейчас лопнет.
Я засмеялась сквозь совершенно неуместно подступившие слёзы.
– Уходи красиво, Денис. Ты обещал.
– Я всегда держу слово, – сказал он. – В этом моя трагедия.
И сел. Не выбрав никого. Сам. По собственной воле.
А Снежана осталась сидеть одна.
* * *
– Что ж, – Артур повернулся к ней, и даже его дежурный лоск чуть дрогнул. – Снежана. По правилам, тебя должен выбрать партнёр. Но Денис сделал свой выбор. Остаётся… – он оглядел зал, заранее зная ответ, – …кто-нибудь ещё хочет назвать Снежану?
Тишина.
Гарик, уже стоявший с чакра-девушкой, на всякий случай сделал вид, что увлечённо изучает потолок. Муж крепче обнял жену. Макс смотрел только на меня.
Никто. Её не выбрал никто.
И вот тут случилось то, чего я не ожидала. Снежана не заплакала. Не устроила сцену. Она поднялась – медленно, прямо, красиво, как сходят со сцены прима, а не отыгравшая статистка, – и улыбнулась залу так, будто это она всех бросает, а не её.
– Какая жалость, – сказала она безмятежно. – Столько мужчин – и ни одного с мозгами. – Она поправила волосы. – Ничего. Я не за этим пришла.
И, проходя мимо меня к выходу, наклонилась. Совсем близко. Так, чтобы слышала только я.
– Удачи с твоим гадом, Никусь, – шепнула она нежно. – Наслаждайся. Каждой минуткой.
Пауза. Улыбка.
– А я, пожалуй, на досуге напишу парочке знакомых. Расскажу, какая интересная редакторша кофемашин у вас тут завелась. И чем она по ночам занимается вместо работы. – Она выпрямилась. – Спичка у меня, Никусь. А порох – твой. Лежит в твоём же телефоне. Ждифейерверк .
И ушла. Под вежливые аплодисменты. С идеально прямой спиной. Унося с собой мою спокойную жизнь в маленькой сумочке от кутюр.
Я осталась сидеть, чувствуя, как по спине ползёт холод, не имеющий никакого отношения к студийным кондиционерам.
* * *
А потом Артур повернулся ко мне.
И весь холод, вся Снежана, весь Лев Борисович с его дедлайном на секунду отступили, потому что настала моя очередь. Встать. Выйти. Назвать имя при всей стране.
Я вышла. Посмотрела на Макса – растрёпанного, нахального, с этой его единственной ямочкой и взглядом, в котором не было ни грамма картинки, одно только нетерпеливое, неприлично откровенное «ну же».
И я, гроза постановочной романтики, женщина, которая месяц пряталась за иронией, сказала просто:
– Макса. Я выбираю Макса. Тут, по-моему, и выбирать-то давно нечего.
Он встал прежде, чем я закончила. Дошёл до меня в три шага – те самые шаги, от которых комната всегда становилась меньше, – и при всей стране, без сквозняков, без слепых зон, без Гарика на стрёме, просто притянул меня к себе.
– Долго думала, – выдохнул он мне в висок.
– Картинку выгуливала, – ответила я. – Для контраста.
– Соболева.
– М-м?
– Больше никаких коридоров. – Он отстранился, посмотрел в глаза – серьёзно, без тени игры. – Я хочу тебя нормально. С дверью. Которая закрывается. Изнутри.
* * *
Дверь нашей – снова нашей – комнаты закрылась изнутри.
И впервые за все эти бесконечные краденые недели нам не нужно было ни торопиться, ни прислушиваться к кашлю за углом, ни считать минуты на чужую фантазию. Никакого алгоритма. Никакой Снежаны за стенкой. Никаких камер в слепых зонах – только мы, закрытая дверь и целая ночь, которую впервые можно было не красть, а просто прожить.
Он не набросился. Это было самое невыносимое и самое сладкое. После месяца урывками, наспех, у стенки – он вдруг стал медленным. Будто доказывал: теперь спешить некуда, ты выбрала меня вслух, при всех, и я никуда не тороплюсь.
– Эй, – тихо сказала я, когда он прижался лбом к моему лбу. – Ты чего такой… осторожный?
– Запоминаю, – сказал он. – Раньше всё было краденое. А это – впервые наше. По-честному. Хочу медленно.
Я хотела съязвить – по привычке, для защиты. Но впервые за весь сезон не стала.
Я просто притянула его ближе и позволила вести.
* * *
Он не торопился.
Провёл ладонями по моим рёбрам, словно впервые изучал их, и я невольно выгнулась ему навстречу, когда его пальцы скользнули ниже, обхватили мои бёдра и приподняли меня чуть выше на подушках. Я лежала под ним, полностью обнажённая, и он смотрел на меня так, будто мог позволить себе не прятать этого взгляда.
– Ты красивая, – тихо сказал он. – Не знаю, говорил ли я тебе это раньше.
– Говорил, – ответила я, и голос получился хрипловатым. – Но тогда ты был занят ещё и тем, чтобы меня бесить.
– А сейчас я занят тем, чтобы тебя трахать, – спокойно ответил он и провёл большим пальцем по моему клитору. Я вздрогнула. – И это, поверь, требует полного внимания.
Он опустился ниже, провёл языком по внутренней стороне бедра, потом ещё выше, и я почувствовала, как его дыхание касается самого чувствительного места.
Я непроизвольно раздвинула ноги шире, и он тихо, почти одобрительно хмыкнул.
– Вот так, Соболева
Я хотела что-то сказать, но в следующий момент его язык уже скользнул по мне – медленно, уверенно, с таким знанием, что у меня перехватило дыхание.
Он не спешил.
Лизал мягко, но глубоко, обводя клитор, иногда чуть прижимая губами, и я уже не могла лежать спокойно – выгибалась, хваталась за простыню, тихо, почти виновато стонала.
– Макс… – выдохнула я.
– М-м? – Он оторвался всего на секунду, и его голос был низким, чуть насмешливым. – Хочешь, чтобы я остановился?
– Если остановишься – убью.
Он тихо рассмеялся и вернулся к делу, теперь уже более настойчиво.
Два пальца вошли в меня – медленно, но уверенно, и я почувствовала, как внутри всё сжимается.
Он двигал ими в том же ритме, в котором лизал клитор, и я уже не могла сдерживаться – тихо, но довольно громко застонала, когда он чуть изогнул пальцы и нашёл нужную точку.
– Блядь, – выдохнула я. – Не останавливайся.
– Не планирую, – ответил он, и его голос был уже совсем другой – низкий, хриплый, с лёгкой дрожью. – Ты такая мокрая, Ника. Хочешь кончить от моего рта?
– Да, – выдохнула я, уже не стесняясь. – Хочу. Очень.
– Тогда кончай, – сказал он просто и снова прижался губами, теперь уже жёстче, быстрее, и я почувствовала, как внутри всё напрягается, как нарастает то, что уже невозможно удержать.
Я кончила с тихим, почти болезненным стоном, сжимаясь вокруг его пальцев, и он не остановился – продолжал лизать меня через оргазм, пока я не начала дрожать от переизбытка.
Когда я наконец смогла дышать, он поднялся, провёл языком по губам и посмотрел на меня сверху вниз – уже без всякой ухмылки, только тёмный, голодный взгляд.
– Теперь я хочу тебя внутри, – сказал он низко.
– Да, – выдохнула я. – Пожалуйста.
Он лёг на меня, и я почувствовала, как его член скользит между моих бёдрами, твёрдый, горячий, мокрый от меня.
Он вошёл медленно – очень медленно, давая мне время привыкнуть, и я обхватила его ногами за талию, притягивая ближе.
Когда он вошёл до конца, мы оба замерли на секунду, тяжело дыша.
– Блядь, – выдохнул он мне в шею. – Ты… такая тесная. Такая горячая.
– Двигайся, – попросила я. – Пожалуйста.
* * *
Он начал медленно, глубоко, с таким чувством, что у меня перехватывало дыхание при каждом толчке. Я обхватила его за плечи и шептала ему всё, что до этого не решалась сказать.
– Я хочу тебя каждый день, – выдохнула я. – Не только ночью. Не только украдкой. Хочу, чтобы ты трахал меня утром, когда я ещё сонная. И днём, когда ты злишь меня специально. И вечером, когда я уже не могу стоять.
– Ника… – выдохнул он, и его голос дрогнул.
– И хочу, чтобы ты говорил мне пошлые вещи, пока делаешь это, – продолжила я, уже не стесняясь. – Хочу, чтобы ты говорил, какая я мокрая. Какая жадная. Какая твоя.
Его глаза помутнели.
Он застонал мне в плечо и чуть ускорился – всё ещё медленно, но уже глубже, жёстче, и я почувствовала, как внутри всё снова начинает сжиматься.
– Ты уже кончаешь снова? – тихо спросил он, и в голосе было и удивление, и удовольствие. – Блядь, ты и правда жадная.
– Да, – выдохнула я, почти виновато. – Не могу сдержаться.
– Тогда кончай, – сказал он просто, и в голосе было что-то почти приказное. – Кончай на мне. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься.
Я кончила второй раз – тише, но дольше, с тихим, дрожащим стоном, прижимаясь к нему всем телом.
Он не остановился, продолжал входить в меня медленно, глубоко, и я чувствовала каждое движение, каждую жилку, каждое касание.
– Я тоже близко, – выдохнул он через какое-то время. – Хочу кончить в тебя. Можно?
– Да, – выдохнула я. – Хочу, чтобы ты кончил во мне.
Он застонал низко, почти болезненно, и ещё несколько раз вошёл глубоко, почти грубо, прежде чем резко замер, прижимаясь ко мне всем телом.
Я почувствовала, как он пульсирует внутри, как кончает – сильно, глубоко, с тихим, дрожащим стоном у меня в шее.
Он не отстранялся, продолжал прижиматься ко мне, пока последние толчки не затихали, и я обхватила его руками за спину, держа его так, будто боялась, что он исчезнет.
* * *
Потом, в темноте, когда мы лежали, переплетённые, и его сердце колотилось под моей ладонью уже ровнее, я почти задремала – впервые за месяц без тревоги, без воротника, без подушечного вала, которого больше не было и не будет.
Почти .
Потому что где-то на дне сознания, под всем этим непривычным, незаслуженным покоем, тихо тикало. Снежанина спичка. Лев Борисович с его дедлайном. Мой собственный телефон с моими же старыми, злыми словами, которые ждали своего часа.
Я лежала в темноте, слушала, как дышит человек, которого я месяц назад приехала уничтожить, и думала об одном.
Что я отдала бы что угодно, лишь бы эта ночь была не последней светлой.
И что у меня, кажется, осталось совсем мало времени, чтобы успеть рассказать ему правду самой – раньше, чем это за меня сделает чужая спичка.
«Чудно , – подумала я, прижимаясь к нему теснее, будто это могло что-то отсрочить. – Просто счастливо, обречённо, взаймы у завтрашнего пожара – чудно».
