Текст книги "Не мой формат (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 15 : Ничего не было

Глава 15 : Ничего не было

Проснулась я от ужаса.

Не от кошмара – от воспоминания, которое куда хуже кошмара, потому что кошмар хотя бы можно списать на несварение.

Я лежала, не открывая глаз, и проводила экстренную инвентаризацию того, во что превратилась моя жизнь за одну ночь.

Чужая рука поперёк меня – есть. Тяжёлая, тёплая, по-хозяйски расположившаяся, будто всегда тут лежала.

Чужое дыхание в затылок – есть. Ровное. Наглое даже во сне.

Подушечный вал – отсутствует. Числится пропавшим без вести. Считать погибшим при исполнении служебного долга.

Здравый смысл – там же, где вал.

«Ничего не было», – твёрдо сказала я себе.

«Былотрижды , – поправил организм, до сих пор пребывавший в состоянии лёгкого, приятного изумления. – И, между прочим, во второй раз ты сама просила добавки. Очень вежливо. Почти на коленях».

Я приоткрыла один глаз. За окном – утро. Рядом – Макс, проснувшийся, очевидно, давно, потому что лежал он, подперев голову рукой, и разглядывал меня с выражением кота, который не просто добрался до сметаны, а переехал в неё жить, прописался и подал документы на гражданство.

– Доброе утро, – сказал он.

– Ничего не было, – сказала я.

– Конечно. – Он кивнул с серьёзностью нотариуса, заверяющего заведомо подложный документ. – Абсолютно ничего. Особенно во второй раз. Которого, разумеется, тоже не было. И в третий, которого не было настолько громко, что, я думаю, его не было слышно даже в соседнем корпусе.

– Корпусодин .

– Значит, не было слышно по всей стране. В прямом эфире.

Я натянула одеяло до подбородка с достоинством сенатора, на которого пытаются повесить чужую растрату.

– Слушай меня внимательно, – сказала я. – Это была разрядка. Чисто физиологическая. Накопилось – стравили. Как пар из чайника. Чайник, заметь,не влюбляется в плиту. Чайник свистит и выключается.

– Соболева. – Он наклонился ближе, и голос упал в тот бархатный регистр, от которого по позвоночнику пробежало всё вчерашнее, в хронологическом порядке. – Вчера ты подо мной не про чайники думала. Вчера ты забыла, как меня зовут.Дважды . Я даже слегка обиделся и был вынужден напомнить. Подробно.

– Я не стонала.

– Тыпела . Без слов, но с большим чувством. Я бы сказал – сольный концерт. Аншлаг.

Я запустила в него подушкой. Он, естественно, поймал – лениво, одной рукой, не меняясь в лице. Я начинала всерьёз ненавидеть его рефлексы. Отдельной, выдержанной, как дорогой коньяк, ненавистью.

– Если хоть одна живая душа узнает… – начала я.

– Соболева. Нас снимали восемь камер. «Живых душ, которые узнают» – это вся страна плюс человек за пультом детектора, который вчера, кажется, впервые за сезон выкрутил стрелку честно.

Я застонала и спрятала лицо в одеяло.

– Вот, – удовлетворённо отметил Макс. – Этот звук я уже где-то слышал. Только вчера он означал нечтодиаметрально противоположное .

* * *

Выйти к завтраку и убедительно изобразить, что «ничего не было», оказалось задачей за гранью моих скромных актёрских возможностей.

А ведь две недели я блестяще играла нежную влюблённость к человеку, которого мечтала закатать под фундамент этой студии. Но это был детский утренник. Игратьравнодушие к человеку, под которым ты накануне трижды забыла алфавит, – вот это олимпийская дисциплина.

Я взяла кофе. Макс взял кофе. Наши руки потянулись к одной кружке, соприкоснулись – и я отдёрнула свою так резко, будто кружка оказалась под напряжением. Кофе плеснул через край. Три ближайшие девушки переглянулись с видом присяжных, которым только что предъявили орудие преступления.

– Спокойнее, – шепнул Макс, невозмутимо забирая кружку.Мою , между прочим. – Ты ведёшь себя так, будто между нами что-то было.

– Между наминичего не было.

– Вот и я о том. А ты шарахаешься от посуды. Подозрительно. – Он отпил. Из моей кружки. Глядя мне в глаза поверх ободка. – Вчера, кстати, у тебя с естественностью был полный порядок. Особенно ближе к финалу.

– Ещё слово, – сказала я сладко, – и я расскажу стране, как ты во сне обнимаешь подушку и зовёшь её «мам».

– Я не зову подушку «мам».

– А я не давала сольный концерт. Видишь, как славно врать вдвоём. Прямо семейный подряд.

Он засмеялся – громко, открыто, так, что обернулась половина кухни, – и я с ужасом поняла, что вид смеющегося Макса делает со мной примерно то же, что вчерашняя ночь: аккуратно вынимает у меня позвоночник и прячет туда, где мне его потом не найти.

* * *

В исповедальне меня поджидала засада.

– Расскажи нам про вчерашнюю ночь, – промурлыкал ленивый голос из динамика, и я физически ощутила, как редактор смены придвигается к микрофону и потирает ладошки.

Я включила лицо профессионала. Лицо у меня хорошее, тренированное – врёт убедительнее, чем я сама.

– Мы прекрасно пообщались, – сказала я. – Обсудили стратегию на следующее испытание. Оченьпродуктивно .

– Вероника. У вас в комнате четыре камеры.

– Ночной режим. Ничего не разобрать.

– Разобрать достаточно. А расслышать – тем более.

– Это телевизор, – не моргнув, сказала я. – Документальный канал. Дикая природа. Брачный сезон у каких-то крупных, очень голосистых млекопитающих.

Пауза в динамике. Долгая. Оценивающая.

– У вас в комнате нет телевизора, – сказал голос.

– Тем удивительнее, что было такгромко , – парировала я.

Голос помолчал. А потом сказал – почти с уважением:

– Знаешь, что меня в тебе восхищает? Ты врёшь мне прямо в камеру, с каменным лицом, и почти убедительно. Из тебя вышел бы или великий политик, или великий преступник. Иди. Ты сегодня в эфире —гвоздь .

Опять гвоздь. Я всё крепче подозревала, что в этой студии прохожу по ведомости как «крепёжные изделия».

* * *

Снежану я застала там, где меньше всего хотела её видеть, – вплотную к Максу.

Она перехватила его у окна, пока я отдувалась в исповедальне, и теперь стояла непозволительно близко, уложив идеальный пальчик ему на предплечье – на то самое, с татуировкой, которое я ещё вчера ночью… неважно.

– Максик, – мурлыкала она. – Ты сегодня на брифинге был такой собранный. Настоящий мужчина. Не то что некоторые, кто на вышке визжал на всю область.

«Некоторые» – это, разумеется, был изящный реверанс в мою сторону.

– Угу, – сказал Макс и убрал руку. Снежана терпеливо вернула пальчик на место.

– Я ведь по-дружески, – продолжила она, понизив голос ровно настолько, чтобы я гарантированно услышала. – Просто… когда всё это кончится – а оно кончится, Максик, – тебе будет нужнанастоящая . Не та, что рядом ради игры. Ты к ней приглядись. Она же вся —расчёт . Холодная. Всё время что-то прикидывает, взвешивает. Разве это любовь? Это работа.

И уплыла, оставив за собой шлейф духов и аккуратно подложенную под нас мину.

Я подошла.

– Что, спелись? – спросила я небрежно, хотя внутри всё неприятно подобралось.

– Она считает, ты холодная и расчётливая, – сообщил Макс, глядя ей вслед.

– А ты что считаешь?

– А я вчера трижды имел возможность убедиться, насколько ты холодная, – сказал он, поворачиваясь ко мне. – Готов оспорить в любом суде. С доказательствами.

Я фыркнула. Но слова «расчёт» и «работа» застряли у меня где-то под рёбрами противной занозой.

Потому что в одном Снежана была права, сама того не зная: я действительно приехала сюдаработать .

И чем дальше, тем хуже у меня это получалось.

* * *

Сорвалась я ближе к вечеру. И, что характерно, не я одна.

Мы столкнулись в коридоре у нашей комнаты: я тащила из прачечной охапку постельного белья (символично, я оценила), он возвращался с тренировки, и разойтись в узком проходе мы не могли чисто по законам физики, которую я в этом доме уже устала проклинать персонально.

– Подвинься, – сказала я.

– Сама подвинься. Ты с бельём – тебе сподручнее.

– Я с бельём – мне, наоборот, сложнее, гений.

– Тогда стой и жди, пока пройду я.

– Я тут вообще-то живу!

– Я тоже. Со вчерашней ночи – особенно близко к телу.

– Ещё одна шутка про вчера, – прошипела я, наступая, – и я задушу тебя этой наволочкой, и вся страна будет аплодировать стоя.

– Обещания, обещания, – выдохнул он, наступая в ответ.

Мы оказались нос к носу. Бельё между нами. Воздух, как всегда в радиусе двух метров от этого человека, мгновенно загустел до состояния «дышать теперь опционально».

И тут случилось то, что случилось.

Мы потянулись друг к другу. Одновременно.

Не он ко мне, не я к нему – оба, в одну и ту же секунду, как два магнита, которым осточертело притворяться разнополюсными.

Бельё рухнуло на пол грустной белой кучей.

Его пальцы зарылись мне в волосы, мои вцепились в его футболку, и наши губы встретились ровно на полпути – голодно, зло, с тем же незакрытым счётом…

– О, бельё! – раздался жизнерадостный голос Гарика, который вырулил из-за угла с пустой корзиной и затормозил, медленно сканируя композицию: я, Макс, гора простыней на полу и наши руки в местах, далёких от стирки. – Ой. Вы… уронили.

Он наморщил лоб, честно пытаясь сложить два и два. Два и два упорно не складывались.

Гарик решил не рисковать единственным, что у него работало без перебоев, – добродушием.

– Я попозже зайду, – дипломатично сообщил он. – Стирка подождёт. Вы тут… поднимайте.

И удалился, явно гордясь, что так тактично разрулил неловкую ситуацию.

Мы стояли среди рассыпанного белья, тяжело дыша.

– Думаешь, понял? – спросила я.

– Гарик? – Макс усмехнулся. – Гарик до сих пор уверен, что детектор работает на честном слове.

– Детектор и работает на честном слове.

– Вот видишь. Значит, Гарик умнее, чем кажется.

* * *

Вечер вылета прошёл для нас спокойно.

Народная любовь после танго и после «химии года», утёкшей в сеть быстрее, чем продюсеры успели выговорить слово «эксклюзив», работала надёжнее любого иммунитета.

Теперь уходили по одной паре – продюсеры, почуяв, что зритель распробовал вкус крови, растягивали удовольствие, как жадный ребёнок последнюю конфету.

На этой неделе детектор недосчитался одной пары: тех двоих, что весь сезон так старательно сливались с интерьером, что я, каюсь, забыла об их существовании ещё на первой неделе.

– А это кто? – честно спросила я у Макса, когда их провожали под грустную музыку.

– Без понятия, – так же честно ответил он. – По-моему, он Костя. Или Слава.

– Их представляли в первый день.

– В первый день я смотрел только на одну. На ту, что глядела на меня, как снайпер намишень .

Я пнула его под столом – чтобы не зазнавался. Внутри, совершенно неуместно, потеплело.

Семь сталошестью .

Снежана с Гариком, разумеется, остались. На сцене Снежана держала Гарика за руку и смотрела в камеру глазами женщины, чья великая любовь прошла огонь, воду и медные детекторы. Гарик смотрел в камеру глазами человека, который всё ещё не до конца понимает, на что подписался, но честно улыбается, потому что велели.

Проходя мимо меня к своему месту, Снежана улыбнулась – тепло, почти по-сестрински. Так улыбаются тому, чьё место уже мысленно заняли и даже переставили мебель.

– Береги его, Никусь, – шепнула она ласково. – Пока можешь.

«Пока можешь» мне очень не понравилось.

* * *

– Внимание, шесть пар! – Артур возник в финале вечера, свежий и беспощадный, как прогноз дождя на единственный выходной. – Вы прошли страх, страсть и высоту. Пришло время…глубины .

За его спиной на экране вспыхнула тёмная гладь огромного бассейна – с конструкциями, уходящими куда-то вниз, в синюю муть.

– На следующей неделе мы ныряем! – провозгласил он. – Испытание на задержке дыхания. Вдвоём. Под водой. Там, дорогие мои, нельзя ни поспорить, ни сострить, ни даже толком закричать.

Зал загудел.

Снежана позеленела примерно в цвет будущей воды и схватилась за волосы, как за единственное, что у неё в этой жизни осталось.

Гарик, наш поплавок, наоборот, заметно приободрился – впервые за вечер ему пообещали стихию, в которой он не утонет по техническим причинам.

А я ждала.

Ждала, что Макс, как обычно, наклонится к моему уху и выдаст что-нибудь невыносимое – про то, что подышит за меня, что глубина – его стихия, или ещё какую-нибудь наглость, от которой я привычно захочу егопридушить .

Он молчал.

Я покосилась на него.

Макс смотрел на экран – на эту синюю муть, уходящую вниз, – и впервые за всё шоу на его лице не было ни ямочки, ни усмешки, ни единой заготовки. Челюсть напряглась. Кадык дёрнулся.Один раз.

– Эй, – тихо сказала я, толкнув его локтем. – Ты чего притих? Обычно к этому моменту ты уже отпускаешь три остроты и одну угрозу.

–Берегу , – отозвался он, не отрывая взгляда от воды. Голос ровный. Слишком ровный. Я этот тон знала наизусть – сама им на вышке врала про «тон слоновая кость».

И вот тут я, гроза реалити, специалист по чтению чужих лиц, с удивлением поняла, что впервые за три недели чего-то про Максане знаю .

Что-то, что пряталось под всей этой наглостью. Что-то, связанное с тёмной, уходящей вниз водой.

«Чудно , – подумала я, переводя взгляд с напряжённого лица Макса на синюю муть экрана. – Просто глубоко, мокро и совершенно неожиданно чудно. Кажется, на этой неделе нырять придётся не только вводу ».

Глава 16 : Кто кого спасает

Глава 16 : Кто кого спасает

За три недели в этом аквариуме я успела выучить про Макса много нового.

Что он отдаёт лучший круассан и берёт подгоревший.

Что по утрам молчит, пока не выпьет кофе.

Что в темноте, на адреналине, на высоте сорока метров он спокоен, как удав на пенсии.

Что человек, которого я когда-то расписала «обаянием без задней мысли», прячет под этим обаянием куда больше, чем я готова была признать в печати.

Но того, что я узнала про него у бортика бассейна, не было ни в одном досье. Ни в моём. Ни в его.

Макс боялся воды.

* * *

Поняла я это не сразу. Сначала просто заметила, что он какой-тоне такой .

Нас привели к огромному крытому бассейну – тёмному, глубокому, с уходящими под воду конструкциями, между которыми, по замыслу продюсеров, мы должны были, задержав дыхание, отыскать и собрать на время всякую ерунду: ключи, замки, цифры от кода.

Вдвоём. На одном вдохе. Романтика по версии людей, которым за неё платят.

Все занервничали – нормально, по-человечески. Снежана при виде воды схватилась за волосы, как за тонущего ребёнка. Гарик помрачнел, прикидывая собственную плавучесть.

А Макс замолчал.

Просто замолчал. Никакой развязности, никаких подколок, никакого «дышать будешь через меня».

Он стоял, смотрел на тёмную гладь, и я, которая три недели изучала это лицо профессионально, увидела то, чего раньше не видела ни разу: он сглотнул.Один раз.

– Эй, – тихо сказала я, подходя. – Ты чего?

– Ничего. – Голос ровный. Слишком ровный. – Готовлюсь.

– Ты белый.

– Это освещение, – сказал он. – Тон «слоновая кость».

Я узнала собственную отмазку с вышки. И вот тут всё поняла.

* * *

Вытащить из Макса правду оказалось сложнее, чем из проворовавшегося чиновника. Но я, на минуточку, делаю это профессионально.

– Рассказывай, – сказала я, когда нам дали десять минут «освоиться» и я утянула его в дальний угол, подальше от петличек, под шум фильтров. – Что с водой?

– Ничего с водой. Вода как вода.

– Макс. Я видела, как ты шёл на двухметрового актёра с шокером. Я видела, как ты висел над пропастью и ещё успевал острить. А тут стоишь, будто перед тобой не бассейн, а очередь в налоговую первого апреля. Колись.

Он долго молчал. Смотрел на воду. А потом сказал – тихо, отрывисто, как человек, вынимающий занозу, давно вросшую в кожу:

– Мне было восемь. Озеро. Заплыл за буйки – герой. Свело ногу. Ушёл под воду. Никто секунд тридцать не замечал. – Он пожал плечами, будто это пустяк, но кадык опять дёрнулся. – С тех пор глубина и я… не дружим. Плавать я научился. Заставил себя. Но вот это, – он кивнул на тёмную толщу, – когда не видно дна и надо нырять… Это другое.

Я смотрела на него и понимала, что вижу то, чего не видел никто. Ни фанаты, ни Костя, ни пресса. Ни я – та, что год назад писала, будто внутри у него пусто.

Внутри у него было не пусто.

Внутри у него был восьмилетний мальчишка, который до сих пор тонул.

– И ты молчал, – сказала я.

– А что я должен был? – Он наконец посмотрел на меня, и в глазах мелькнула злая беспомощность. – Объявить на всю страну, что звезда боится лужи? Меня и так полстраны считает пустышкой. Спасибо одной журналистке.

Удар был заслуженный. Я приняла его молча.

– Ладно, – сказала я, закатывая рукава, которых на купальнике не было, но жест важен. – Слушай сюда,герой . Теперь ныряю я.

* * *

Это был, не побоюсь сказать, лучший момент моей карьеры на этом шоу.

Потому что три недели этот человек куражился надо мной на каждом шагу.

«Ты дрожишь». «Ты белая». «Держись за мой рукав».

Три недели я глотала его наглость, как горькую микстуру, и втайне мечтала о реванше.

Реванш настал. И я собиралась распробовать его до самого дна.

– Посмотри на меня, – сказала я емуего же голосом, с той же возмутительной снисходительностью, с какой он вчера командовал мной на вышке. – Не на воду. На меня.

– Соболева…

– Тш-ш. Не перебивай инструктора. – Я поправила воображаемый свисток на воображаемом шнурке. – Значит, так. Дышим глубоко. Держимся за меня. Не паникуем. А если станет страшно – а станет, ты на свою физиономию глянь – смотришь на меня и думаешь о хорошем. О том, например, как ты завтра будешь делать вид, что ничего этого не было.

– Я тебя ненавижу, – сказал он, но в голосе впервые за утро мелькнула жизнь.

– Знаю. Единственное, в чём мы пока совпали честно. – Я выдержала паузу и добила: – Не бойся. Я тебяне отпущу . Я в этом, говорят, начинаю специализироваться.

Он узнал свои слова. Конечно, узнал. И – впервые за всё утро – слабо, криво, но усмехнулся.

– Издеваешься.

– Цежу реванш по капле. Растягиваю удовольствие, как продюсеры – вылеты. – Я взяла его лицо в ладони, и весь окружающий цирк – камеры, Снежана, Артур с секундомером – отъехал куда-то на задний план. – Эй. Серьёзно. Я тебя вытащу. Что бы там ни было на дне. Договорились?

Что-то в его лице медленно отпускало – узел, завязанный, кажется, ещё с тех самых восьми лет.

– Договорились, – сказал он тихо. И добавил, уже почти прежним, нахальным тоном: – А «дышать через тебя» оставь на потом. У меня на этот счёт были планы.Подробные .

– Невыносим, – сказала я.

Но улыбнулась. Потому что если он шутит – значит, отпустило. Хотя бы на сантиметр.

* * *

Вокруг тем временем разворачивалась обычная симфония позора, и я, не скрою, черпала в ней силы.

Снежана отказалась мочить голову категорически. Она ныряла, держа подбородок над водой с упорством броненосца на параде, и в итоге собирала свои ключи методом «потыкать ногой и понадеяться». Укладка осталась цела. Результат – нет.

Гарик не тонул в принципе. Он лежал на поверхности, как надувной матрас, забытый отдыхающими, и всё, что от него требовалось, – не уплыть за пределы кадра. С задачей он справлялся через раз.

Денис с Алёной ныряли синхронно, идеально и бездушно – два дельфина из методички, у которых даже под водой всё шло строго по пунктам и подпунктам.

А отдельным концертным номером шла наша семейная пара.

Те самые двое, что были знакомы без году неделю, а собачились так, будто восемнадцать лет делили одну ипотеку и один пульт. К воде они подошли в самом разгаре скандала.

– Я тебе говорила: тренируйся! Задерживай дыхание дома! – шипела она, натягивая шапочку так яростно, будто это была его шея.

– Я тренировался! Я в душе по сорок секунд не дышал!

– Вдуше ! Это, по-твоему, подготовка?!

– А я что, ванну должен был купить ради шоу?!

Они нырнули, не закончив спор, – и вот тут случилось маленькое чудо. Под водой, где говорить нельзя, эти двое впервые за весь сезонзамолчали . Просто потому что физически не могли продолжать.

Оператор, по-моему, прослезился: он наконец-то снял их молчащими и почти нежными. Семейное счастье, оказывается, существовало. Глубоко под водой и ровно на один вдох.

Вынырнули они уже с новой претензией – кто кого тянул ко дну. Идиллия закончилась там же, где закончился воздух.

– Вот, – шепнул мне Макс, кивнув на них. – Смотри и учись. Лет через восемнадцать это мы.

– Через восемнадцать лет я тебя утоплю на первом же испытании, – пообещала я.

– Зато тихо будет, – сказал он. – Под водой.

А потом настала наша очередь.

* * *

Под водой – другой мир. Тихий, синий, замедленный. Звуки исчезают, остаётся только стук собственного сердца и пузырьки, уходящие вверх.

Я держала Макса за руку и чувствовала, как в первую секунду он напрягся весь – каждая мышца, готовая рвануть наверх, к воздуху, к свету. Я сжала его пальцы. Сильно. «Я здесь».

Он посмотрел на меня. Под водой, без слов, без возможности сострить, спрятаться за развязностью или ямочкой, – просто посмотрел.

И я увидела в его глазах того самого мальчишку.

И ещё кое-что увидела – то, чему названия пока не давала, потому что давать его было страшнее любой глубины.

Я потянула его за собой. К первому замку. Мы открыли его вместе – четыре руки, один вдох на двоих. Ко второму. К третьему.

Я вела, он держался, и постепенно – я чувствовала это сквозь воду, сквозь сцепленные пальцы – он переставал бояться. Не потому что вдруг полюбил глубину.

А потому что под водой с ним была я. И, кажется, этого ему хватало.

Мы вынырнули вместе, на одном дыхании, хватая ртом воздух, и я успела заметить на табло наше время – не лучшее, но крепкая, честная середина, – прежде чем он, мокрый, тяжело дышащий, прямо там, на глазах у всей страны, у Снежаны, у Артура, у проклятого детектора, обхватил моё лицо обеими руками и поцеловал.

Не за победу. Мы не победили.

За то, что яне отпустила .

* * *

Иммунитет в тот день забрали – кто бы сомневался – Денис с Алёной. Два бездушных дельфина уплыли в безопасность, а мы остались в зоне риска: мокрые, без брони и без единой связной мысли на двоих.

Мне было плевать.

Я сидела на бортике, завернувшись в полотенце, рядом сидел Макс, и наши плечи соприкасались, и впервые за всё шоу между нами не было ни иронии, ни «картинки», ни «логистики», ни подушечного вала.

Просто двое промокших людей, один из которых перестал немного тонуть, а вторая – впервые за карьеру – не знала, что напишет в репортаже, потому что главное в нём теперь нельзя было показывать стране.

– Спасибо, – тихо сказал Макс, глядя на воду, которой больше не боялся. – За то, что вытащила.

–Логистика , – сказала я. – Слежу за реквизитом.

Он засмеялся. Я положила голову ему на плечо.

И в этот момент – разумеется, потому что вселенная в этом шоу работала исключительно по законам драматургии, – по громкой связи раздался голос Марго. Холодный. Довольный. Голос человека, который только что придумал, как поднять рейтинг.

– Дорогие участники. У нас для вас сюрприз. На следующей неделе – большаяперетасовка .

Я почувствовала, как Макс рядом застыл.

– Алгоритм пересоберёт пары, – продолжала Марго, смакуя каждое слово. – С нуля. Никаких привычных партнёров. Посмотрим, дорогие мои, что у вас за чувства – настоящие… или простопривычка стоять рядом.

Полотенце вдруг перестало греть.

«Чудно , – подумала я, глядя, как с того берега бассейна на нас, не скрываясь, торжествующе смотрит Снежана. – Просто катастрофически, бесповоротно чудно».

От автора:

Ну вот, дорогие мои. Только наши голубки выбрались из воды… а тут Марго со своей перетасовкой. Я бы извинилась, но вы же меня знаете: я не злая. Я просто очень люблю драматургию. И самую малость – вас помучить.

Вот вам интрига на выходные: кому достанется Макс? А кому – Ника? И что выкинет Снежана, которая весь сезон точит зубки? (Спойлер: ничего хорошего. Но эффектно.)

Может, на выходных подкину ещё кусочек, а может, оставлю вас наедине с интригой до понедельника. Тут уж как пройдёт пятница.

Не тоните без меня.

Ваша Кира.