Текст книги "Не мой формат (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Не мой формат
Кира Северина
Пролог
Я зарабатываю на жизнь тем, что объясняю людям, как их разводят романтические шоу.
Десять колонок. Сотни тысяч просмотров. И один на всех очень довольный собой тон.
Я знаю, что красный огонёк камеры загорается ровно за секунду до того, как тебе станетпо-настоящему неловко. Что тёплый свет ставят, чтобы зритель перепутал духоту павильона с теплом в груди. Что монтажёр выбросит все умные паузы и оставит ту, в которой ты сглотнула, как восьмиклассница.
Я знаю даже, как называется ракурс, под которым нас сейчас снимают. «Решающий момент», восьмая камера, мягкий наезд. В монтаже это будет выглядеть как любовь всей жизни.
Я сама писала, что именно так её и собирают – из света, музыки и одного удачного крупного плана.
И всё равно стою под этим ракурсом, вдесяти сантиметрах от мужчины, которого последние два месяца мечтала придушить подушкой из реквизита.
– В эфире, – пропела Марго мне в наушник голосом, каким в фильмах объявляют эвакуацию. – Ника. Страна ждёт.
Страна подождёт. У страны хотя бы естьпульт .
– Соболева, – выдохнул он одними губами, чтобы не поймал микрофон. – Ты сейчас думаешь так громко, что слышно в гримёрке.
– Я думаю, как изящно ты сейчас опозоришься в прямом эфире, – так же беззвучно ответила я.
– Врёшь.
Вот в этом и была беда.Врала .
Он смотрел на менятой самой улыбкой, от которой, по слухам, тают даже операторы и налоговая, – и это было самое наглое, что он сделал за два месяца. А планка, поверьте, стояла высоко.
Где-то здесь мне полагалось вспомнить, что я журналистка. Что я тут по заданию. Что у меня в ноутбуке лежит текст, после которого шоу прикроют, а его репутацию можно будет соскребать с пола шпателем.
Я вспомнила. Честно. Всё до запятой.
И всё равно шагнула вперёд.
* * *
Если бы два месяца назад мне сказали, что я, Ника Соболева, гроза постановочной романтики, добровольно сделаю этот шаг – под прицелом трёх камер и одной слезливой страны, – я бы расхохоталась сценаристу в лицо. Вежливо. Профессионально. И намекнула бы, что драматург у него смелый, но пора бы и завязывать.
Драматург,зараза , оказался хорош.
Ладно. По порядку.
С самого начала – с того дня, когда я ещё была уверена, что приехала сюда работать.
Глава 1 : Я приехала работать
Глава 1 : Я приехала работать
Есть три типа людей, которые добровольно едут на романтическое реалити.
Те, кто ищет любовь. Те, кто ищет подписчиков. И те, кто ищеткомпромат .
Я относилась к третьим – и, кажется, была единственной, кто готов признать это вслух. Правда, исключительно наедине с собой: вслух мне предстояловрать ближайшие полтора месяца.
К вранью я подготовилась основательно – купила платья, в которые не помещается здравый смысл, и отрепетировала перед зеркалом лицо «ах, я такоткрыта новому ».
Получалось похоже на лёгкую изжогу, но режиссёру, в конце концов, виднее.
Машина с тонированными стёклами высадила меня у ворот, за которыми, судя по всему, начиналась Любовь. Я поняла это сразу, потому что над воротами висела арка из живых роз с подсветкой. А живые розы с подсветкой в наших широтах означают ровно одно: где-то рядомдрожит смета.
– Вероника? – Ко мне подлетела девушка с планшетом, гарнитурой и улыбкой человека, который спал три часа за последние двое суток. – Добро пожаловать в «Пару по расчёту»! Я Алина, твой редактор. Сейчас немногомагии – и поедем дальше.
«Магией» оказались семь страниц договора о неразглашении, набранных шрифтом для муравьёв с орлиным зрением. Я подписала не читая. Не потому что не умею читать договоры – наоборот, слишком хорошо умею и знала, что под этим документом в любом случае соглашаюсь продать им своё лицо, свои реплики и, при удачном монтаже, остатки достоинства.
Зато под тем же документомони соглашались пустить меня внутрь. А внутрь мне и было нужно.
– Тут просто стандартное, – заверила Алина, пока я расписывалась в четвёртый раз.
– Конечно, – согласилась я. – Стандартное «вы не имеете претензий, даже если мы покажем, как вы рыдаете над тарелкой супа крупным планом».
Алина моргнула.
– Ты раньше снималась?
– Нет. Просто много смотрю.
Это была чистая правда.
Три года я смотрела такие шоу профессионально – с блокнотом, со стоп-кадрами и с тем чувством моральногопревосходства , которое некоторым заменяет спорт.
Десять колонок, сотни тысяч просмотров и один на всех очень довольный собой тон. Я знала про монтаж, про подсадные ссоры, про то, как из двух чужих людей за восемь серий лепят пару, в которую потом верит вся страна и половина еёбабушек .
Поэтому, когда редакция предложила пробраться внутрь и написать,как это делается на самом деле , я согласилась раньше, чем мне дорассказали условия.
Репортаж года. Так и сказали. Обожаю, когда мне торжественно обещают то, что я и так собираласьунести .
* * *
Внутри пахло свежей краской, кондиционером и чьими-то очень дорогими духами, вылитыми с расчётом «на всякий случай – на всех сразу».
Меня повели по студии, и я мысленно ставила галочки.
Тёплый свет —есть : чтобы зритель путал духоту павильона с теплом в груди.
Гигантское сердце из лампочек на дальней стене —есть : на случай, если кто-то в зале забыл, ради чего, собственно, собрался.
Диваны цвета пыльной розы, расставленные так, что двое неизбежно оказываютсяслишком близко, —есть .
Я могла бы водить тут экскурсии. Возможно, когда-нибудь и буду.Платные .
– А вот наша исповедальня! – гордо объявила Алина, распахнув дверь в каморку с одним креслом, одной камерой и коробкой бумажных платочков, выставленной так заботливо, будто этовещественное доказательство . – Сюда приходишь, когда хочешь поделиться чувствами.
– Или когда вам нужен закадровый голос, чтобы склеить две несклеиваемые сцены, – сказала я.
– …Или это, да.
Меня усадили в кресло. Загорелся красный огонёк – тот самый, что вспыхивает ровно за секунду до того, как тебе станетпо-настоящему неловко.
– Расскажи на камеру, зачем ты пришла на шоу, – попросил голос из динамика. Женский, ровный, с той ленцой, с какой говорят люди, давно отвыкшие, что им возражают.
Я посмотрела в объектив и улыбнулась так искренне, как умею только в кадре.
– Я пришла за любовью, – сказала я. – Большой, настоящей и, желательно, при хорошем свете.
Я могла бы добавить, что будет с этой фразой дальше: её подложат под рояль, скрипки вступят ровно на слове «любовь», и к финалу сезона вся страна решит, что я мечтала об этом с пелёнок. Кухню я зналанаизусть – настолько, что смонтировала бы лучше них.
Но это я оставила при себе.
Пауза в динамике длилась ровно столько, сколько нужно человеку по ту сторону, чтобы решить: влепить мне выговор или прибавку.
– Интересно, – сказал голос наконец. – Очень интересно.
И вот тут, честно признаюсь, я впервые слегка занервничала. Потому что «интересно» из уст продюсера – это не комплимент.
Этодиагноз .
После него люди обычно либо становятся звездой сезона, либо плачут в той самой каморке с заботливо выставленными платочками.
* * *
Хозяйку голоса я увидела через пять минут – в коридоре, где собирали участниц.
Марго оказалась невысокой женщиной в безупречном костюме и с выражением лица человека, который видел всё и остался этим скорее раздражён, чем впечатлён.
Она прошла мимо, не сбавляя шага, окинула меня одним взглядом – быстрым, оценивающим,считающим рейтинг в реальном времени , – и бросила в гарнитуру кому-то невидимому:
– Эту – в центр. У неё лицо, котороеспорит .
Я решила пока считать это комплиментом. Так было спокойнее жить.
В коридоре уже толпились девушки. Много.
Красивые той одинаковой красотой, которую дают один и тот же визажист и одна и та же мечта.
Я пристроилась к стене и занялась любимым делом – наблюдением и тихим злословием про себя.
– Снежана, – представилась мне тут же высокая брюнетка, протянув руку так, будто давала её для поцелуя. – Снежана пришла сюда не играть.
– А что Снежана пришла делать? – уточнила я, отметив на всякий случай, что Снежана говорит о себе в третьем лице, как памятник – о собственномпостаменте .
– Снежана пришлапобеждать . – Она оглядела меня сверху вниз и, судя по разочарованию на лице, угрозы не обнаружила. – А ты, милая, не нервничай. Кто-то же должен оттенять остальных.
– Какое облегчение, – сказала я. – Всю жизнь мечтала о ролифона . Могу оттенять прямо в кадре, не двигаясь.
Снежана подарила мне улыбку, в которой тепла было ровно столько, сколько в открытой дверце холодильника, и уплыла знакомиться с теми, кто, по её подсчётам, мог на что-нибудь сгодиться.
Я мысленно вписала её первой строкой в будущий репортаж: «Угроза номер один. Умеет плакать по команде. Любит себя – без взаимных обязательств».
Чуть в стороне парень в идеально отглаженной рубашке поднимал кому-то упавшую сумку и говорил при этом что-то настолько правильное, что три девушки рядом вздохнули синхронно, как хорошо спетый хор.
Я вписала и его. «Денис. Слишком хорош, чтобы быть правдой.Проверить на батарейки ».
Профессиональная привычка. От неё, как и от изжоги, лекарства пока не придумали.
* * *
– Внимание, участники! – Алина хлопнула в ладоши. – Сейчас короткий брифинг, а потом – церемония! Ужасно волнительно!
«Волнительно» – ещё одно слово из их словаря. В переводе на человеческий: «мы три дня репетировали, в какой именно момент вы заплачете».
Нам объяснили правила. Я могла бы пересказать их с закрытыми глазами и с лёгким похмельем, но дослушала из вежливости.
«Алгоритм совместимости» – аппарат, который внешне отличался от микроволновки только ценой и амбициями, – разобьёт нас на пары.
Дальше каждую неделю испытание: на доверие, на близость, на то, насколькоубедительно вы смотритесь вдвоём.
В конце недели голосуют зрители и «детектор совместимости». Самая неубедительная пара отправляется домой. Финальная пара забирает приз.
Иными словами, парой нас как бы назначат. Но парой нам предстоитстать .
На глазах у страны. Под угрозой публичного провала. Ради приза.
Я слушала и почти умилялась.
Они построили целую машину, чтобы заставить чужих людей изображать любовь под софитами и угрозой вылета, – и назвали это шоу о любви.
Цинично, отлаженно, прибыльно.
У меня заранее чесались руки и третий абзац репортажа.
– Вопросы? – спросила Алина.
– Один, – сказала я. – Когда вы говорите «детектор совместимости» – это правда прибор? Или там за ширмой сидит человек и жмёт на кнопки в нужный момент?
В коридоре стало тихо. Несколько девушек посмотрели на меня так, будто я при детях усомнилась в существовании Деда Мороза и заодно намекнула, кто на самом делекладёт подарки .
– Это запатентованная технология, – холодно сказала Алина.
– Ну конечно, – кивнула я.
«Так и запишем , – мысленно отметила я. – „Запатентованная". В кавычках».
* * *
А потом нас построили – девушек по одну сторону, мужчин по другую – знакомиться перед церемонией. И я, по привычке, принялась считывать ряд напротив.
Парень в очках – нервничает, теребит манжету, продержится недели две, максимум до первого испытания на смелость.
Качок, у которого бицепс явно вёл переговоры вместо него, – продержится дольше, чем заслуживает, по чисто декоративным соображениям.
Денис – улыбается ровно той улыбкой, что я уже занесла в блокнот. Ещё один, ещё…
И тут я споткнулась взглядом.
Третий слева стоял, сунув руки в карманы, чуть в стороне от остальных – так стоят люди, которым неуютно, но которые годами учились делать вид, что им всё равно и вообще они тут случайно проходили.
Высокий. Плечи, под которые этот свет, кажется, ставили отдельным распоряжением. Тёмные волосы, лёгкая щетина.
И улыбка – та самая, отрепетированная домиллиметра , от которой, по слухам, тают даже операторы.
Я знала эту улыбку. Яписала про эту улыбку.
«Обаяние без задней мысли – потому что мысль, судя по всему, там и не ночевала».
Заголовок принёс мне восемьдесят тысяч просмотров и одно очень нервное письмо от его пресс-службы.
Максим. Тот самый, которого год назад я аккуратно, абзац за абзацем, размазала тонким ровным слоем по всему рунету.
Он поднял голову. Лениво, по-хозяйски скользнул взглядом по ряду девушек – как человек, давно привыкший, что на него смотрят, обычно с придыханием. И наткнулся на меня.
Улыбка дрогнула. Чуть-чуть. На какие-тополмиллиметра .
Но я профессионал. Я заметила.
«О нет», – подумала я очень отчётливо и оченьцензурно , потому что нас уже снимали.
Потому что одно дело – приехать на шоу о любви, чтобы написать, как ловко там всё подстроено.
И совсем другое – обнаружить в ряду напротив единственного человека на планете, у которого были все основания подстроить что-нибудьлично мне .
Глава 2 : Алгоритм не ошибается
Глава 2 : Алгоритм не ошибается
Нас вывели в студию под музыку, от которой хотелось одновременно влюбиться и сознаться в неуплате налогов.
Декорации добавили пафоса. Из дым-машины полз туман. Сердце из лампочек теперьпульсировало – кто-то наконец подключил его к розетке.
А посреди всего этого великолепия стоял ведущий – назову его Артур – с зубами такой белизны, что ими можно было бы освещать студию, если вырубят свет.
– Добро пожаловать на церемонию совместимости! – пропел Артур в камеру. – Сегодня ваши судьбы решиталгоритм !
Я скосила глаза на алгоритм. Алгоритмом оказалась серая коробка с одной мигающей лампочкой – устройство, которое, судя по виду, последний раз решало задачу сложнее «вкл/выкл» где-то во времена динозавров.
Но в кадре коробка выглядела внушительно. В кадре тут всё выглядело внушительно. На то и расчёт.
Девушки стояли по одну сторону, мужчины – по другую. Как на школьной дискотеке, только ставки выше, а камер вокруг больше, чем у иного небольшого государства.
Снежана выдвинулась в первый ряд и не сводила глаз с третьего слева. Снего . Облизывалась, почти не скрываясь, – видимо, уже прикинула, сколько подписчиков приносит роман со звездой.
В каком-то смысле я её понимала. Холодный расчёт. Уважаю.
А он на Снежану не смотрел.
Он смотрел на меня – спокойно, в упор, без тени той улыбки, которой одаривал камеры. И от этого взгляда мне захотелось проверить, на все ли пуговицы я застёгнута.
* * *
– Первая пара! – объявил Артур, и коробка для приличия мигнула.
Дальше начался цирк. Алгоритм «соединял сердца», Артур делал драматические паузы, в которых можно было состариться, а пары сходились в центре под аплодисменты, добавленные, я уверена, уже на монтаже.
Блондинка с пышной укладкой досталась тому самому качку – оба выглядели счастливыми ровно настолько, насколько счастлив человек, выигравший в лотерею набор кастрюль.
Я считала пары и выдыхала. Ещё не я. Ещё не я. Может, обойдётся – может, меня сольют с парнем в очках, и я спокойно напишу свой репортаж, ни разу не подойдя к…
– И наша центральная пара вечера, – пропел Артур, и пауза затянулась так, что я успела передумать всю свою жизнь. – Вероника! И… Максим!
Где-то слева тихо, но отчётливо хрустнуло. То ли Снежана, то ли мои нервы. Возможно, и то и другое.
Зал зааплодировал. Камеры развернулись.
А я пошла к центру – туда, где меня ждал человек, которого я год назад аккуратно похоронила в шестистах словах.
И вот я стою рядом с ним. Близко. Ближе, чем мне когда-либо хотелось стоять к тому, кого я лично закопала.
И тут со мной случилось нечто унизительное.
Его – не знаю, как это называют в романах, которые я принципиально не читаю, – аура накрыла меня целиком. От него пахло чем-то дорогим, тёплым и до обидногоприятным .
Плечи вблизи оказались ещёвозмутительнее , чем издали. Щетину, кажется, отдельно согласовывали с отделом, ответственным за женскую нервную систему.
Красивый. Чёрт бы его побрал.Очень .
Я презирала себя ровно три секунды. Потом взяла себя в руки – я всё-таки профессионал – и напомнила, что красивая обёртка ничего не значит. Я про это, между прочим, целую колонку написала. Почти с графиками.
– Улыбайся, – произнёс он одними губами, не роняя фирменной улыбки. – Нас снимают.
– Спасибо, я в курсе, как работает телевидение, – так же тихо ответила я, растягивая губы в нечто, что монтаж потом выдаст за нежность.
– О, ты много о чём в курсе. – Он чуть склонился ко мне, и зал наверняка решил, что звезда шепчет паре что-то трепетное. – Особенно про меня. Восемьдесят тысяч просмотров, если не ошибаюсь. «Обаяние без задней мысли». Хороший заголовок. Запоминающийся.
Пол слегка качнулся под моими крайне непрактичными каблуками.
Он знал.
* * *
– Пообщайтесь, познакомьтесь поближе! – прощебетал Артур, и нас, как и остальных, отправили «к диванчикам» – в зону, где пары обязаны ворковать, пока операторы вылавливают первые искры.
Искры он мне обеспечил сразу.
– Расслабься, – сказал Макс, едва мы оказались чуть в стороне от ближайшего микрофона. Улыбка с лица не сходила – для камер, – но глаза были холодные. – Не дёргайся. Я тебя не сдам.
– Сдашь —кому ? – Я тоже улыбалась. У меня, между прочим, тоже имеется лицо для кадра. – Продюсерам? Боюсь, им же хуже. Журналист в эфире, который видит их кухню насквозь, – это, кажется, называется рейтинг.
– Я не про продюсеров. – Он отпил из бокала, который кто-то заботливо вложил ему в руку для красоты. – Я про то, что фото твоего в сети нет. Ни одного. Я искал.
– Искал моё фото? – Я приподняла бровь. – Как трогательно. А я-то думала, тебя возбуждают только пресс-релизы про самого себя.
– Я искал, кто меня закопал. – Голос ровный, ни одной лишней ноты. – После твоей колонки у меня сорвались два контракта. Согласись, было любопытно увидеть в лицо человека, который умеет так…аккуратно . И вот мы здесь. Какое совпадение.
– Космическое, – кивнула я. – Прямо алгоритм расстарался.
– Вот и я о том же. – Он наклонился ближе, и я почувствовала идущее от него тепло – и в эту секунду возненавидела физику как науку. – Так что давай начистоту, Вероника. Ты приехала сюда не за любовью.
– А ты – за ней, – парировала я. – Понимаю. После такого падения только и остаётся, что искать чистое чувство в павильоне с дым-машиной.
Что-то дрогнуло у него в челюсти. Зацепила. Отлично. Когда нервничаю я, мне спокойнее, если рядом нервничают тоже.
– Меня попросили, – сказал он. – А тебе нужен материал. И я даже знаю какой. «Как всё устроено изнутри, репортаж специально для вас». Угадал?
Я молчала ровно на полсекунды дольше, чем следовало. Этого хватило.
–Угадал , – спокойно констатировал он и улыбнулся ужепо-настоящему – а эта улыбка, без камер, оказалась куда опаснее отрепетированной. – Тогда условимся. Пиши что хочешь. Про шоу, про продюсеров, про дым-машину, про коробку с лампочкой. Но не про меня. Меня твоё перо один раз уже достаточно… аккуратно обслужило.
– И с чего ты взял, что я соглашусь?
– С того, – он качнул головой в сторону камер, – что мы теперь пара. Тонет одна половина – тонут обе. Тебе нужен материал – значит, нужно остаться в игре. А остаться в игре ты можешь только со мной. – Он развёл руками с видом человека, у которого на руках все карты, да ещё пара в рукаве. – Добро пожаловать в совместимость.
Я открыла рот, чтобы ответить так, чтобы запомнил.
– Дорогие пары! – врезался в эфир голос Алины. – А теперь – по комнатам! Напоминаю: одна пара – одна спальня. Сближайтесь!
Одна спальня.
Я медленно повернулась к человеку, с которым меня только что обязали делить не только эфирное время, но и квадратные метры с подозрительно ограниченным числом кроватей.
Он улыбался. И только теперь я заметила: у него ямочка. Одна. С правой стороны.
«Чёрт бы побрал и её тоже», – подумала я.
– После тебя, – сказал Макс и сделал приглашающий жест.
Глава 3 : Демилитаризованная зона
Глава 3 : Демилитаризованная зона
Спальня оказалась именно такой, какой её представляют люди, никогда не видевшие настоящих спален.
Лепестки роз по полу – кто-то ведь их рассыпал, вдумайтесь: человек пришёл утром на смену и сыпал лепестки, и это была его работа.
Свет, приглушённый до состояния «или романтика, или я сейчас усну».
Свечи, которые на поверку оказались лампочками, – потому что живой огонь плюс тридцать перевозбуждённых участников равно сводка происшествий.
И кровать.
Одна. Большая. Но решительноодна .
Она стояла посреди комнаты с таким видом, будто заранее знала, что станет полем боя, и даже слегка этого ждала.
Я насчитала четыре камеры. И это только те, что нашла сразу. Где-то наверняка пряталась пятая – для крупных планов, ради которых всё и затевалось.
То есть даже здесь мы не одни. Даже здесь – в эфире.
– Уютно, – сказал Макс, бросая сумку на кровать так, словно столбил участок. – Особенно лепестки. Обожаю, когда пол пахнет похоронами.
– Это розы, – сказала я.
– Я и говорю.
Надо же. Шутка. У него.
Я бы записала, но он бы заметил.
* * *
– Спать здесь буду я, – сообщила я, кивнув на кровать. – Ты – вон там.
– Где «там»? – Он огляделся.
«Там» предлагало на выбор пуфик размером с обиду и узкий диванчик, на котором Макс поместился бы, только если сложить его вдвое и отдельно сдать ноги в багаж.
– Это твои трудности, – мило сказала я в ближайшую камеру. —Дорогой .
–Дорогая . – Он улыбнулся так, что женская половина страны, надо полагать, синхронно вздохнула. – Мы пара. Пары спят вместе. Иначе наш «детектор совместимости» – а он, как мы помним, прибор крайне чуткий – учует фальшь, и нас сольют первыми же. Ты этого хочешь? Уехать домой в первую ночь, без своего репортажа?
Я ненавидела, когда он оказывался прав. К счастью, пока это случалось редко.
– Ладно, – процедила я. – Кровать делим. Но между нами —граница .
Я собрала все подушки, какие нашла в радиусе поражения, и выстроила по центру кровати вал. Демилитаризованную зону. Линию, за которую – ни ногой, ни рукой, ни фирменной улыбкой.
Макс оценил сооружение с видом эксперта.
– Это, – сказал он, – самая неромантичная баррикада, что я видел. А я видел оборону на чемпионате.
– Спасибо. Я старалась.
– Вопрос. – Он стянул через голову футболку – буднично, как человек, привыкший раздеваться при свидетелях с пультами, – и я очень, очень внимательно изучила потолок. – Твоя граница работает в обе стороны? Или только защищает тебя от меня?
– В обе, – сказала я потолку. Потолок был хороший. Белый. Безопасный.
– Жаль, – донеслось из-за вала. – А то у тебя был шанс.
– На что?
– Сама придумай. Ты же у нас по придумыванию.
* * *
Свет погасили в одиннадцать – по расписанию, как в санатории строгого режима.
Я лежала на своей половине, спиной к подушечному валу, и слушала, как дышит человек по ту сторону. Ровно. Спокойно.Возмутительно спокойно – будто делить постель с врагом для него обычный вторник.
– Ты не спишь, – сказал он в темноту. Не вопрос.
– Сплю.
– Врёшь. У спящих дыхание другое. – Пауза. – Я много чем в жизни занимался, но усыплять людей пока не научился. Хотя моя бывшая сказала бы, что зря скромничаю.
Я фыркнула раньше, чем успела решить, смешно это или нет.
Несколько минут мы молчали. И в этой тишине со мной творилось что-то совсем уж предательское.
Тело меня не спрашивало. Оно жило отдельной жизнью – ловило в темноте его тепло, запах, ровный звук дыхания – и отзывалось так, как ему было веленоне отзываться.
Где-то внизу живота тянуло – тягуче, тёмно и совершенно неприлично, – и это не имело ни малейшего отношения ни к репортажу, ни к здравому смыслу, ни вообще к чему-либо, что я могла бы потом вписать в колонку без ущерба для остатков самоуважения.
Я лежала и злилась. На него. На себя. На полметра подушек, которые из надёжного вала вдруг превратились в издевательскитонкую преграду.
Темнота странно меняет правила: в ней почему-то проще задать вопрос, который при свете застрял бы в горле.
– Слушай, – сказала я тише, чем собиралась. – Раз уж мы всё равно тут. Что у тебя на самом деле случилось? В смысле – тогда. Скандал.
Тишина по ту сторону вала стала другой. Плотнее.
– А ты не в курсе? – наконец отозвался он. – Ты же писала. Такподробно .
– Я писала про твоё обаяние, – сказала я. – Про скандал писали все. Я просто… – Я осеклась. – Неважно.
– Договаривай. Раз начала.
– Я просто больше не уверена, что всё было так, как все написали.
Долгая пауза. Я почти слышала, как он решает, сколько мне можно.
– Спокойной ночи, Вероника, – сказал он наконец.
И это «спокойной ночи» прозвучало так устало и такпо-человечески , что я впервые за весь вечер не нашлась с ответом. Человек из моей колонки так говорить не умел. Человек из моей колонки вообще был картонным – я сама его таким нарисовала. Удобным. Плоским. Из тех, кого не жалко.
А этот дышал в темноте совсем не как картон.
Это, честно говоря, был непорядок.
* * *
Под утро – не знаю, во сне или уже нет – подушечный вал предательски съехал.
И моя рука оказалась там, где ей быть категорически не полагалось: на чужом тёплом плече.
Я отдёрнула её, как от раскалённого утюга.
Он не шевельнулся. Но я была почти уверена —почти , – что он не спит. Что лежит и улыбается в темноту своей единственной ямочкой. И что эту мелкую победу он мне ещё припомнит.
Я перелегла на самый край, вцепилась в матрас и до рассвета вела с собой строгую разъяснительную беседу о том, что тепло чужого плеча – это просто физика. Теплопередача. Школьная программа. Ничего личного.
Беседа, скажу честно, прошла так себе.
* * *
Утром под дверь подсунули конверт. Розовый. С сердечком.
«Первое испытание: расскажите, как вы познакомились, – так, чтобы поверила вся страна».
Я перечитала дважды.
Формально мы познакомились вчера. А по сути – год назад. Просто знакомство вышло заочным и, скажем так,односторонним : я написала про него колонку, он собрал досье на журналиста.
Целый год мы были знакомы ровно так, как бывают знакомы по разные стороны баррикад: он знал моё имя, я знала его слабые места.
И вот эту нежную предысторию нам предстояло превратить – на камеру, под скрипки – в историю большойлюбви .
Из всего, что имелось у нас на двоих, в наличии были год взаимной неприязни и одна ночь, поделённая подушечным валом.
«Чудно , – подумала я. – Просто чудно».
