Текст книги "Не мой формат (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9 : Иммунитет

Глава 9 : Иммунитет

Победа в реалити-шоу – штука обоюдоострая.

С одной стороны, нам с Максом дали иммунитет: на этой неделе нас нельзя выгнать, как бы ни голосовала страна и как бы ни мечтала об этом одна конкретная брюнетка в шезлонге.

С другой – за победу полагалось «отпраздновать на камеру». А праздновать с человеком, который накануне в темноте смотрел на мой рот так, будто это последний круассан на земле, – занятие, прямо скажем,на любителя.

– Лучшее время сезона! – провозгласил Артур поутру, и над нашими головами вспыхнуло табло: восемь минут сорок секунд. – Вероника и Максим получают иммунитет! На этой неделе они в безопасности!

«В безопасности».

Два самых смешных слова, что я слышала за неделю.

Я стояла в полуметре от источника своей главной опасности, и источник, зараза, стоял с таким видом, будто это он лично изобрёл и квест, и темноту, и меня.

Из «Дома страха» вышли не все.

Одна пара снялась прямо внутри – он, по слухам, на первом же шокере вспомнил, что обещал маме беречь нервную систему.

Другую девушку увезли с приступом смеха, который, как выяснилось, был не смех.

Аквариум потихоньку мелел.

Я мысленно занесла выбывших в сводку: «Жертвы темноты. Причина гибели – несовместимость с жанром».

* * *

– По-здрав-ляю. – Снежана материализовалась рядом по слогам, с бокалом смузи и улыбкой, которая держалась на лице на честном слове и двух булавках. – Иммунитет. Снежана за вас искренне рада.

– Видно по лицу, – сказала я. – Прямо лучится.

– Просто… – Она пригубила смузи, выдерживая паузу, которой позавидовал бы Артур. – Восемь сорок. Это ведь он тебя протащил, да? Признайся. Ты бы там одна и пяти минут не выстояла. Ты вообще не из тех, кто выживает в экстриме. Ты из тех, кто про экстрим пишет. С дивана.

Удивительно меткое наблюдение для человека, который, по моим сведениям, последний раз держал в руках текст в виде инструкции к автозагару.

– Снежан, – сказала я ласково. – Я бы там одна не оказалась вовсе. Я бы сидела дома, смотрела на вас по телевизору и комментировала. Со злорадством и хорошим вином. Это, между прочим, и есть мой личный экстрим.

– Странно, что он выбрал тебя. – Она скользнула по мне взглядом, как таможенник по чемодану без багажа. – При его-то возможностях.

– Так и работает алгоритм, – пожала я плечами. – Загадочная вещь. Сводит самых неожиданных. Тебе вон Гарика свёл – а вы как два сапога. Оба правые.

Смузи в её руке дрогнул. Я мысленно поставила галочку: попала.

Снежана развернулась и уплыла, оставив за собой шлейф аромата и невысказанных угроз.

Я знала этот тип. Такие не отступают.

Такие идут перегруппировываться – и возвращаются с тяжёлой артиллерией и идеально уложенными волосами.

* * *

Праздновать нас отправили в комнату – «уединитесь, пара-победитель, страна хочет нежности». Страна, как обычно, хотела не того.

Дверь закрылась. Камеры остались. И мы с Максом наконец оказались наедине – насколько это возможно под четырьмя объективами – впервые после темноты.

Я приготовилась к чему угодно: к нежности, к попытке «поговорить», к фирменной улыбке.

Я не приготовилась к тому, что он привалится к стене, скрестит руки и скажет:

– Ты дрожала.

– Там был сквозняк, – отрезала я.

– В замкнутом помещении без окон.

– Плохая вентиляция. Жалоба будет в письменном виде.

– Ты вцепилась в меня так, что у меня до сих пор отпечаток от твоих ногтей. – Он закатал рукав и продемонстрировал предплечье с видом адвоката, предъявляющего улику. – Хочешь сфотографировать для репортажа? «Объект исследования. Следы паники».

– Это не паника. – Я задрала подбородок. – Это рефлекс. Знаешь, как у тебя бицепс дёргается, когда мимо проходит зеркало. Я же не делаю из этого глав.

– Соболева. – Он оттолкнулся от стены и сделал шаг. Всего один, но комната почему-то сразу стала меньше. – Мы оба там были. Я помню, что было. И ты помнишь.

– Я помню, что на нас шёл актёр с электрошокером, а ты загородил, потому что у тебя инстинкт защищать реквизит, – сказала я, чеканя каждое слово. – Это всё. Это была…

– Не говори, – мягко предупредил он.

– …кар-тин-ка , – договорила я по слогам, специально, назло, с удовольствием.

Что-то мелькнуло у него в глазах. Не обида.

Хуже.Азарт .

– Хорошо, – сказал он неожиданно спокойно, и от этого спокойствия у меня по спине поползло нехорошее предчувствие. – Картинка так картинка. Тогда тебе ведь без разницы, кто со мной в паре? Картинку я и со Снежаной сыграю. Ей, я смотрю, очень хочется.

– Вот и играй, – сказала я.

И, к собственному ужасу, услышала в своём голосе на полтона больше, чем требовала тема.

Он услышал тоже. Конечно, услышал. Он на это и закидывал.

– Ага, – сказал Макс тихо, и уголок рта пополз вверх – медленно, по-хозяйски, невыносимо. – Значит, не картинка.

– Я тебя ненавижу, – сообщила я с чувством.

– Знаю, – согласился он. – Это, кстати, единственное, в чём мы пока совпали честно. Девяносто один процент ненависти. Прибор не соврал.

Я схватила подушку и запустила в него. Он поймал её одной рукой, не переставая улыбаться. Спортсмен,чтоб его .

* * *

Ночью, когда камеры перешли в зелёный режим, а Макс по ту сторону вала наконец заткнулся и уснул (или сделал вид, в чём я уже разбиралась плохо), я достала телефон и открыла заметки.

Репортаж. Тот самый. Материал года.

Я перечитала последние записи и поняла масштаб катастрофы.

«Манипуляция зрителем через монтаж» – две строчки. «Постановочная природа „детектора"» – полторы.

«Как Максим заслонил меня в темноте, не думая, и почему я до сих пор это чувствую спиной» – полторы страницы.

Я смотрела на эти полторы страницы и думала очень профессиональную мысль: «Соболева, ты пишешь не разоблачение. Ты пишешь признание. И если кто-нибудь это прочтёт – конец не шоу, а тебе».

Я не удалила и эти полторы страницы.

У меня, видимо, появилась новая вредная привычка. Дороже курения.

* * *

Вечер вылета прошёл для нас в режиме зрителей – иммунитет освобождал от страха и оставлял чистое, незамутнённое злорадство, которое я, как профессионал, очень ценю.

Две пары заблаговременно покинули проект еще во время квеста.

Детектор поработал по оставшимся. Сводка вышла короткой, но ёмкой.

Проводили пару, у которых детектор показал такую ровную линию, что медик на всякий случай проверил, не отошли ли они в мир иной от скуки.

Итак. Двенадцать стало девятью.

Снежана с Гариком остались – Снежана успела по дороге к детектору пустить слезу и сообщить, что «бьётся за свою любовь», хотя единственное, за что она билась, – это за крупный план.

Сработало. Страна голосует сердцем, а сердце, как известно, орган доверчивый.

Уходя со сцены, Снежана поравнялась со мной.

– Наслаждайся иммунитетом, – шепнула она, не сбавляя сияющей улыбки. – Он же на одну неделю. А я – надолго.

– Буду наслаждаться, – заверила я. – С дивана. Со злорадством. Ты в курсе, у меня хобби.

* * *

– Внимание, девять пар! – Артур возник в финале вечера, свежий, как будто и не он только что хоронил троих. – Вы прошли страх. Теперь вас ждёт…нежность . Илистрасть .

За его спиной зажглась новая декорация: паркет, зеркала, мягкий золотой свет. Танцевальный зал.

– На следующей неделе – парный танец! – провозгласил он. – Вы будете двигаться как одно целое. Близко. Очень близко. И поверьте: камера видит, когда между партнёрами есть…химия .

Зал зааплодировал. Снежана плотоядно посмотрела на Макса. Макс – почему-то на меня.

А я стояла и понимала простую, неприятную, абсолютно физическую вещь.

В темноте я хотя бы могла врать, что это сквозняк.

На паркете, в золотом свете, прижатая к нему по всем правилам танца, – мне врать будетнечем .

«Чудно , – подумала я в третий раз за это шоу. – Просто чудно».

Глава 10 : Антоним страсти

Глава 10 : Антоним страсти

Танго придумали, по-моему, специально, чтобы мучить людей, которые друг друга не выносят.

Я поняла это в первую же минуту, когда в зал с зеркалами и предательски гладким паркетом вошёл маэстро Эдгар – невысокий человек с осанкой колонны и трагизмом, которого хватило бы на три оперы.

Его выписали откуда-то из мира, где люди всерьёз произносят слово «искусство» без кавычек.

Он окинул девять наших пар взглядом полководца, осматривающего рекрутов, и сразу всё про нас понял.

– Танго, – объявил он, и пауза после этого слова длилась так, что я успела пожалеть о решении вообще родиться, – это не танец. Это вертикальное выражение горизонтального желания. Это допрос. Телами. Без слов. – Он прошёлся вдоль шеренги. – К концу недели каждая пара станцует мнестрасть . Или сойдёт с паркета. У страсти, друзья мои, нет иммунитета.

«Чудно , – подумала я. – Допрос телами. Как раз то, чего мне сегодня не хватало для полного счастья».

* * *

Сначала маэстро мучил всех скопом.

Снежана взялась за дело с энтузиазмом женщины, которая перепутала танго со съёмкой для рекламы духов.

Она выгибалась, стреляла глазами и заламывала Гарика так, будто он не партнёр, а штатив.

Гарик честно пытался не уронить ни её, ни себя. Получалось у него примерно одно из двух.

– Девушка! – страдал Эдгар. – Это страсть, а не охота на крупную дичь! Меньше зубов!

Денис с Алёной танцевали технически безупречно и абсолютно мёртво – как будто два очень вежливых робота исполняют инструкцию «изобразите близость, пункт 4.2».

Эдгар на них даже не кричал. Эдгар на них тихо горевал, что куда страшнее.

А потом он дошёл до нас.

Мы с Максом встали в позицию – то есть он положил руку мне на спину, я положила руку ему на плечо, и мы замерли на расстоянии, на котором обычно стоят люди в очереди к стоматологу: близко, но исключительновынужденно .

Эдгар смотрел на нас долго. Скорбно. Как на закрытый гроб.

– Это, – наконец произнёс он, —антоним страсти.

– Спасибо, – сказала я. – Мы старались.

– Вы держите друг друга так, будто делите один зонт. Из вежливости. Под дождём, который вам обоим, в общем-то, безразличен. – Он обошёл нас по кругу. – Между вами должно искрить. А между вами – протокол. Накладная. Акт приёма-передачи.

– Маэстро, – вкрадчиво начал Макс, и я почувствовала, как его ладонь чуть напряглась у меня на спине, – а если между партнёрами не искра, а, скажем так, сложная история?

– Тогда, – Эдгар поднял палец, и глаза его впервые за утро зажглись, – это лучшее танго на свете. Танго – это не любовь, юноша. Танго – это «я тебя ненавижу и не могу отпустить». Это война, в которой оба проигрывают и оба не хотят, чтобы она кончалась. – Он посмотрел на нас с внезапной надеждой. – У вас ведь есть война?

Мы с Максом переглянулись.

– Есть, – сказали мыхором .

Впервые за всё утро Эдгар улыбнулся.

– Прекрасно, – выдохнул он, как врач, нащупавший пульс там, где уже не надеялся. – Прекрасно. Тогда не играйте страсть. Деритесь. Только под музыку. Остальное тело сделает само. – Он хлопнул в ладоши. – Дальше готовитесь сами. Зал ваш до вечера. Желательно – без жертв.

* * *

Без жертв не обошлось.

Первой жертвой пало моё чувство собственного достоинства.

– Веди, – буркнула я, когда мы остались в зале одни – то есть с нами, камерами и нашей знаменитой войной.

– Я и веду.

– Ты тащишь. Это разные вещи.

– Я тащу, потому что ты упираешься, как коза на верёвке.

– Я не упираюсь. Я сохраняю остатки контроля над ситуацией.

– Вот именно. – Он остановился, отпустил меня и посмотрел сверху вниз тем своим фирменным взглядом, от которого у нормальных женщин подгибается всё, а у меня – только терпение. – В этом вся проблема, Соболева. Ты всё время пытаешься вести. Везде. В разговоре, в кадре, в собственной голове. А в танго ведущий один. И сегодня, – он снова шагнул ко мне, – это, к твоему великому несчастью, я.

– Какая удача для тебя, – сказала я. – Хоть где-то.

– Расслабь плечи.

– Они расслаблены.

– Они у тебя на уровне ушей. Ты сейчас не танцуешь, ты обороняешь крепость.

Он зашёл сзади – близко, слишком близко – и положил ладони мне на плечи. Тёплые. Тяжёлые. И медленно, без нажима, потянул вниз. Плечи, предательницы, послушались мгновенно – его, не меня.

– Вот, – сказал он тихо, у самого моего виска. – Видишь. Можешь не воевать. Иногда.

Я не ответила.

Потому что отвечать было нечем – весь мой словарный запас в этот момент эвакуировался куда-то в район того самого низа живота, про который я обещала себе больше не вспоминать.

* * *

А потом мы наконец стали танцевать.

И вот тут случилось то, чего так ждал Эдгар и так боялась я.

Мы перестали играть.

Мы просто продолжили нашу войну – ту же самую, что вели с первого дня, – но под музыку, телами, без слов.

Я наступала – он отбивал. Он притягивал – я выгибалась прочь, ровно настолько, чтобы он притянул сильнее.

Каждый шаг был подколкой. Каждый разворот – «последнее слово». Мы не изображали страсть.

Мыспорили . Просто очень, очень близко.

И в какой-то момент музыка свела нас в финальную фигуру: он притянул меня за поясницу, резко, рывком, я откинулась назад на его руке – и замерла, потому что лицо его оказалось в сантиметрах от моего, его дыхание мешалось с моим, а в глазах не было ни капли той отрепетированной лёгкости.

Только тёмное, тяжёлое, очень честное.

Музыка кончилась.

Мы – нет.

Он держал меня в этом откидывании, и я держалась за него, и ни один из нас не выпрямился. Его взгляд упал на мой рот. Знакомая траектория. Та же, что в темноте. Только теперь – на свету. Без актёра с шокером. Без оправданий про сквозняк.

«Вот оно, – мелькнуло у меня. – Сейчас. И я не отстранюсь. Опять».

Он наклонился...

– Ой! Извините! – пропел голос Алины, и дверь распахнулась так не вовремя, как умеют только редакторы реалити. – Я не помешала? Маэстро просил передать порядок выступлений! Вы – последние! Гвоздь программы!

Макс выпрямил меня – медленно, аккуратно, будто ставил на место что-то хрупкое и дорогое.

Лицо его уже было спокойным. Только пальцы на моей пояснице задержались на полсекунды дольше, чем требовала любая, даже самая страстная хореография.

– Спасибо, Алина, – сказал он ровно. – Записали.Гвоздь так гвоздь.

Главное – не последний. И не в крышку.

Алина упорхнула.

Я отступила на шаг. Потом ещё на один.

Сердце колотилось так, что его, наверное, слышали все четыре камеры и человек за пультом детектора, который сегодня, я уверена, без всякой инструкции выкрутил бы стрелку за сто.

– Завтра выступаем, – сказала я, и голос предательски сел.

– Завтра, – согласился Макс.

И добавил, уже мне в спину, тихо, так что монтаж ни за что не поймает:

– И завтра, Соболева, нас никто не перебьёт.

Глава 11 : На свету

Глава 11 : На свету

Золотой зал к вечеру превратили в храм страсти.

Свет приглушили до медового, по периметру расставили свечи (опять лампочки, я проверила – профессиональная деформация), а в центре оставили круг паркета, на котором девять пар по очереди должны были доказать стране, что между ними горит.

Зрители расселись по краю.

Эдгар занял кресло судьи с видом человека, готового либо аплодировать стоя, либо умереть от стыда – третьего он не признавал.

Мы с Максом были последними.Гвоздём программы.

Я весь день старательно не думала о том, чем закончилась наша репетиция, и о том, что он сказал мне в спину.

Получалось примерно как у человека, которому велели не думать о белой обезьяне.

Обезьяна танцевала танго и улыбалась одной ямочкой.

* * *

Первой вышла Снежана.

Надо отдать ей должное: выглядела она сногсшибательно.

В красном, с разрезом до самого «как это вообще держится», она вплыла на паркет под драматичный аккордеон – и устроила настоящий мастер-класс по тому, как изобразить страсть, ни на секунду её не испытав.

Она стреляла глазами в камеру. Закидывала ногу на Гарика, как на тренажёр.

Откидывалась так глубоко, что я начала переживать за её позвоночник и за бедного Гарика, на котором всё это держалось и который смотрел на партнёршу с ужасом грузчика, которому вручили антикварную вазу.

Зрители хлопали. Снежана была эффектной. Снежана была красивой.

Снежана былапустой , как студийный павильон в выходной.

– Технично, – сказал Эдгар, когда музыка стихла. И замолчал.

Это «технично» он произнёс тем тоном, каким говорят «ну, хотя бы не уронил».

Снежана улыбнулась так, будто ей вручили «Оскар», и уплыла, на ходу метнув в меня взгляд: «попробуй переплюнь».

Денис с Алёной переплюнуть и не пытались.

Они станцевали чисто, гладко, с правильными лицами – и так же мёртво, как репетировали.

Два прекрасных человека старательно изображали огонь, держа при этом дистанцию пожарной безопасности.

– Безупречно, – вздохнул Эдгар. И добавил, ни к кому не обращаясь, тихо, в вечность: – И совершенноникому не нужно.

Я его, в общем, понимала. Я три года писала ровно про это: безупречная картинка, в которой нет ни грамма живого.

Я была экспертом по различению настоящего и поддельного.

Что, как выяснится через пять минут, не спасает.

* * *

– И наконец, – провозгласил Артур, – пара, которую вы все ждали! Вероника и Максим!

Макс протянул мне руку. Я вложила в неё свою – чисто для картинки. Тогда я ещё думала такими словами.

Мы вышли в круг. Свет упал тёплый, золотой. Я постаралась не думать о том, что он мне обещал на этом свете.

Заиграл аккордеон.

И мы перестали изображать.

Мы просто продолжили нашу войну, только теперь под музыкой, на свету, перед всей страной.

Я наступала – он отбивал.

Он притягивал рывком – я выгибалась, чтобы он притянул сильнее.

Каждый шаг был подколкой, каждый поворот – «последнее слово».

Я толкала его взглядом: «ненавижу». Он отвечал ладонью на моей спине: «знаю.И что? »

Это было не танго.

Это был наш двухнедельный разговор, только теперь вслух – телами, без права на монтаж.

Зал перестал дышать.

Я чувствовала это кожей – ту тяжёлую, влажную тишину, когда все понимают, что подсматривают за чем-то настоящим.

Музыка пошла на спад. Он закрутил меня, раз, другой – и поймал в ту самую фигуру.

Притянул за поясницу, резко, и откинул на своей руке.

Я упала назад, доверив ему весь свой вес, и замерла: его лицо снова было в сантиметрах от моего.

Аккордеон взял последнюю ноту и умолк.

Мы – нет.

В этот раз не было ни Алины, ни шокера, ни оправданий.

Только его тёмный, честный взгляд, рука, державшая меня над пропастью паркета, и те сантиметры, которые на репетиции нам так и не дали закрыть.

–На свету , – выдохнул он чуть слышно. – Тысама пришла.

Ипоцеловал меня.

* * *

Губы накрыли мои жадно, почти грубо – будто он сорвался с цепи.

Я почувствовала его зубы, его язык сразу же ворвался мне в рот, и мы начали не целоваться, а поедать друг друга.

Он рычал тихо, почти в меня, и прижимал меня к себе так, что я ощутила, насколько он уже твёрдый – твёрдый и прижатый прямо к моему животу.

Я схватилась за его плечи, ногти впились в ткань, и ответила тем же: глубоко, мокро, с языком, с зубами, с той самой войной, которая теперь шла у меня во рту.

Он облизал мою верхнюю губу, потом резко всосал нижнюю и чуть прикусил – я застонала ему в рот, тихо, стыдно, но уже не могла остановиться.

Его рука на моей пояснице скользнула ниже, сжала ягодицу прямо через платье, и он прижал меня ещё сильнее, будто хотел, чтобы я почувствовала, как сильно он меня хочет.

Я сама толкнулась бёдрами вперёд, и между нами не осталось даже намёка на воздух.

Где-то далеко взорвался зал. Я не слышала. Я была занята – языком, губами, его твёрдым членом, прижатым ко мне, своим собственным стоном, который вырвался, когда он прикусил меня снова.

Когда он наконец оторвался, медленно, неохотно, выпрямляя меня, я открыла глаза. Его лицо было совсем близко.

Без улыбки. Без ямочки. Просто тёмное, мокрое, голодное.

– Вот это, – выдохнул он хрипло, – было не картинка.

У меня не нашлось, что возразить.

* * *

Звук вернулся не сразу.

А когда вернулся – часть зала визжала, часть давилась, кто-то явно уронил телефон.

Артур стоял с микрофоном наперевес и не знал, куда деть сначала глаза, потом руки, а потом и сам микрофон.

Эдгар плакал.

Не фигурально – настоящими слезами, прижав ладонь к груди, как человек, доживший до второго пришествия танго.

– Вот! – рыдал он, тыча в нас пальцем перед всей студией. – Вот это! Война! Я же говорил! Ненависть, которая не может себя отпустить!Гениально ! Снимите кто-нибудь это с меня, я не выдержу такой красоты!

Детектор над сценой, к которому нас даже не подвели, сам собой мигнул и выбил какое-то неприлично высокое число. Артур потерял дар речи, потом обрёл, потом потерял снова.

А я стояла посреди золотого круга, с колотящимся сердцем и губами, которые всё ещё помнили чужие, и понимала ровно одну вещь.

Граница пала. Подушечный вал, который я возводила две недели – из реквизита, из иронии, из слова «картинка», – рассыпался на глазах у всей страны, в прямом эфире, под аккордеон.

Сбоку, на краю золотого света, стояла Снежана.

Она не аплодировала. Она смотрела на меня так, как смотрят на конкурента, которого только что недооценили, – холодно, внимательно, прикидывая. И когда наши взгляды встретились, она очень медленно, очень красиво улыбнулась.

Так улыбаются не проигравшие.

Так улыбаются те, кто только что решил сменить тактику.

Но об этом я подумаю завтра.

Сегодня у меня были дела поважнее: например, заново учиться дышать рядом с человеком, которого я по плану должна была разоблачить, а на деле – только что поцеловала перед всей страной так, что у режиссёра, кажется, сел пульт.

«Чудно , – подумала я. – Простокатастрофически чудно».