Текст книги "Отважная новая любовь. Сборник (ЛП)"

Автор книги: Кира Касс

Соавторы: авторов Коллектив,Кэрри Вон,Керри Райан,Элизабет Бир,Джон Ширли
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Лифт был рассчитан на троих человек, но нас внутри было только двое. Как только двери закрылись, мы взяли друг друга за руки и крепко сжали их. Наша боязнь лифтов прошла.

В комнате был постелен такой же коричневый ковёр, как и в вестибюле. Ванна, как обычно, выглядела не пригодной для использования. Пахла она ужасно. Кровать тоже была грязной, как и все остальные кровати, которые мы видели в этом мотеле. Посреди потолка была полоска флюоресцентной лампы. Мы скинули с себя одежду и положили её на стул, который являлся единственный предметом в комнате без тонны пыли и грязи. И завалились на кровать.

Даже в этом отвратительном месте я чувствовал себя замечательно. С Пэном мне всегда и везде было замечательно.

Позже, когда нам уже было пора уходить, мы лежали и разговаривали, а Пэн укачивал мою голову на своей груди.

– Я нервничаю из-за слов мисс Вэн Хутэн о том, что ученики спрашивают про нас. Мне это не нравится, – сказал Пэн.

В этом году он проходил множественное число и иногда даже хорошо его употреблял. Но пока что у него не совсем получалось правильно определять время речи. Он объяснял это тем, что в тайском языке только одно время. Такая сложная тема не всегда давалась даже тем, кто был умён так же, как Пэн.

– Мне тоже не понравилось то, что она сказала, – ответил я. – Ребята считают меня подозрительным с того момента, как я сел за твой столик на обеде в прошлом году. И Дезби! – Я тряхнул головой и тяжело вздохнул. – Возможно, она тоже подумает, что между нами что-то есть.

Я почувствовал, как рука Пэна напряглась, и он сжал кулаки.

– Я не понимаю, почему они просто не оставят нас в покое?! – Пэн недовольно повысил голос. – Кому мы мешаем? Кому мы создаём проблемы? В моей стране всё не так. Мужчины встречаются с мужчинами, а женщины с женщинами, если они этого хотят. И никого не волнует это, никто им не мешает, никто не говорит, что это ненормально. Лучше бы я никогда сюда не приезжал!

Это было очень неприятно

– Но... что насчёт меня?

Он обнял меня крепче.

– Ты замечательный, Эрик, ты лучшее, что когда-либо случалось со мной. Только если бы мы были в моей деревне, у нас была бы свобода. Нам не пришлось бы нервничать из-за людей вокруг, просто потому, что им не было бы до нас дела, не пришлось бы бояться копов, но здесь...

Ему было не обязательно договаривать до конца.

– Но мы всё ещё побеждаем. Наша победа предопределена! Ой, ты понял слово "предопределена"?

Он грустно помотал головой.

– Это значит, что я не позволю никому и ничему встать между нами. Я буду делать это несмотря ни на что, и, надеюсь, ты тоже.

– Я понимаю, о чём ты говоришь, но для меня всё по-другому. – Начал рассуждать он. – Я из другой страны, а ты американец. Твои родители богаты, а у моего отца совсем нет денег. У меня здесь будет больше проблем, чем у тебя. Нет, конечно, у тебя тоже будут проблемы, но копы, скорее всего, отпустят тебя, но не меня. Меня накажут. Посадят. Без выяснения обстоятельств.

Как бы жестоко ни звучали его слова, нам приходилось верить в них. Какая-то неведомая сила усиливала законы штата. Пэн много раз говорил мне, что наш Бог совсем не похож на их Будду, доброго и понимающего. Но он не мог официально принадлежать буддизму, он был обязан ходить в церковь и молиться как христианин. Американского Бога сложно назвать реальным, в отличие от воя сирен с улицы. Мы подбежали к окну.

В это время две полицейские машины останавливались у входа в мотель. Два копа направились внутрь здания. Мы оторопели. Единственный выход отсюда был через вестибюль.

Не произнося ни слова, мы кинулись одеваться. Чтобы ни случилось, если мы будем голыми – это только усугубило бы ситуацию.

Мы решили помолчать, так как если из нашей комнаты не будет слышно голосов, то копы, вероятно, решили бы, что здесь никого нет. В любом случае, нам не нужно было говорить, чтобы понять друг друга. Я видел всё в глазах Пэна, испуганно застывших на двери в номер. Он не имел представления о том, что нам делать дальше.

И я тоже.

Мы услышали громкий стук в дверь, а затем щелчок, с которым пластиковая карта открыла дверь. Мужчина за столом в вестибюле, вероятно, сказал копам, в каком мы номере, и выдал им ключ.

За дверью стояли три копа, ровно столько, сколько влезло бы в лифт. Сначала они просто уставились на нас, одной рукой зажимая носы, чтобы не чувствовать ужасной вони из ванной. Хорошо, что мы смогли быстро одеться. Свободной рукой они достали пистолеты. Их форма была им явно тесна и обтягивала животы. Сложно представить, как они смогли влезть в этот крошечный лифт.

– Документы, – сказал один из них.

Мы быстро достали паспорта. Один из копов взял мой, а второй Пэна, и начали внимательно их изучать.

– Всё верно, те же самые имена назвала нам Вэн Хутэн, – подытожил коп. – Отель тоже назвала нам она.

Они убрали наши документы в карманы, но их пистолеты всё ещё были направлены на нас.

Вэн Хутэн выдала нас? Но мы же доверяли ей! И наши паспорта... Мы не сможем ничего сделать без них. Я мельком взглянул на Пэна. Он не посмотрел на меня в ответ. Выглядел он спокойным и безучастным: глаза смотрели в никуда, а лицо застыло.

– Подождите минутку, – осмелился сказать я, начиная паниковать. – Вы ведь должны вернуть нам наши паспорта. Что вы собираетесь сделать с ними?

– Мы покажем их сержанту, когда он будет регистрировать ваше противозаконное поведение. А после этого они вам уже не понадобятся.

Это означало, что нас посадят? Я снова посмотрел на Пэна. Его лицо было абсолютно безучастным, не выражало никаких эмоций, в отличие от моего. Возможно, его научили вести себя так, когда они с отцом эмигрировали.

Я вернулся к своим размышлениям. Это было очень рискованно, но я решил попытаться:

– Мы можем позвонить нашим родителям?

Копы переглянулись. Один из них сдвинул кепку набок и задумчиво почесал затылок. Он повернулся ко мне с уродливой улыбкой на лице, убрал руку от носа и начал женственно жестикулировать рукой.

– Конечно, педик, маменькин сынок, – сказал он фальцетом.

Остальные полицейские рассмеялись. Голос первого вернулся к своему нормальному тону:

– Ни за что, педик. Мы сами позвоним вашим родителям из полицейского участка. Пора уходить из этой помойки, я больше ни минуты не могу выносить этот ужасный запах.

Нам с Пэном заломили руки, вывели из комнаты и повели к лифту. Тем не менее, они не надели наручники на нас, да и не было в этом необходимости. Они были крупнее, у них было оружие, и я был уверен, что внизу их ждало подкрепление. Я видел, как шестеро из них выходили из машин. Мы были в меньшинстве.

Когда мы подошли к лифту, я удивился, как они собирались перевозить пятерых человек, трое их которых были толстыми, в лифте, рассчитанном на троих максимум. Я подумал про лифт из новостей, где искорёженные тела лежали в одной куче. Сейчас я ещё сильнее испугался, сердце бешено колотилось. Возможно, один из них поехал бы с нами, а двое подождали бы здесь, пока лифт вернулся бы.

Но нет. Все трое протиснулись в лифт с нами. Что-то скрипнуло из-за перевеса. Когда двери закрылись, кабина тяжело завибрировала. Я крепко зажмурил глаза и начал мысленно прощаться с родными, живот скрутило. Я каждую секунду ждал, когда мы упадём и разобьёмся о пол лифтовой шахты. Тросы скрипели.

Мы не разбились, и вышли в вестибюль. Двери лифта быстро закрылись, и я услышал, как кабина стала подниматься вверх.

Меня удивило то, что в вестибюле не было остальных полицейских. Куда они делись?

– Ключи.

Лысый толстый мужчина за столом любезно протянул руку, как будто этот ночной кошмар являлся для него обыденностью, на которую он смотрел с удовольствием. Возможно, так оно и было.

Я вытащил пластиковую карту из кармана. Один из копов дал мужчине такую же. Затем они направились к выходу из вестибюля.

– Подождите секунду, – сказал сотрудник отеля, пробивая пластиковые ключи. – Мне нужно пометить вашу кредитную карту, чтобы больше никто здесь её не принимал.

Один из копов громко рассмеялся:

– Вы думаете, они правда смогут прийти сюда после приговора, который скоро получат?

Но мужчина задержался.

В это время мы увидели, как три других копа вывели из лифта мужчину средних лет и молодую женщину. Но почему они арестовали мужчину с женщиной? Возможно, один из них в браке с кем-то другим. Если это так, то изменять мужу или жене – наказуемое преступление.

Копы подтолкнули нас.

– Давайте, мы отправляемся на станцию.

– Подождите, – сказал я. – Мой мотоцикл закрыт в гараже. Я не могу просто оставить его здесь, зная, что никогда не вернусь.

Копы опять переглянулись. Мы уже были достаточно далеко от мужчины за столом, и он мог уже забрать ключи у другой группы.

Коп, видимо, главный в группе, говорил больше остальных. Потом кивнул другому и сказал:

– Ага, надо забрать себе мотоцикл. Его ведь использовали в совершении преступления, теперь он пригодится полиции.

Он подмигнул остальным и продолжил:

– Цыпочки, вы поедете за нами, а педики останутся с нами в машине. Будет здорово иметь на станции на один мотоцикл больше!

То, как копы переговаривались между собой, заставляло меня чувствовать себя никем. Но мы довольно долго были изгоями и именно тогда полюбили друг друга.

Они вытолкали нас наружу. Я заметил, что на дорогах стали появляться пробки, а это значило, что нам пришлось бы довольно долго ехать до станции, где бы она ни находилась.

Я не знал, что собирался делать отец Пэна, когда узнал бы об этом, но мои родители могли даже отречься, отказаться и от меня, и в помощи. Хотя если они захотели бы, то могли бы помочь мне, потому что моя мама работала на правительство, но у меня было мерзкое предчувствие, что они не станут делать этого. Это был конец моей жизни. И жизни Пэна тоже.

– Где твой грёбаный мотоцикл?

– Там.

Я указал на номер кабинки, где стоял мой мотоцикл. Она была довольно далеко от машин копов, её было не видно с улицы.

– Давай сюда ключ от гаража. – Тот, кто собирался повести и, вероятно, украсть мой мотоцикл, протянул руку.

Я залез в карман и почувствовал в нём пластиковую карту от кабинки. Я вытащил руку и сказал:

– Пусто. Наверное, выпал из кармана, когда мы были в номере.

Пэн посмотрел на меня. Он точно знал, что ключ был у меня всё время.

Глаза копа округлились.

– Ты тупой педик! – сказал он и повернулся к остальным. – Ждите здесь, пока я поднимусь и найду ключ.

Он торопился, пытаясь втиснуться в узкий вход мотеля.

Пэн и я переглянулись. Я чувствовал, что он понял, что я собираюсь сделать. И он собирался попытаться сделать то же самое.

Я резко пнул копа, который держал мои руки, поставил свою ногу на его и быстро наступил. Всё шло нормально: я неспроста был капитаном школьной команды по борьбе. У меня не было времени посмотреть на то, что делал Пэн, но я слышал, как его коп заворчал в то же время, что и мой. Я набросился на копа сверху. Было отвратительно чувствовать, как его жирное пузо касалось моего живота. Их телосложение сильно замедляло движение, и именно это помогло нам спастись. Одной рукой я сдавливал его шею под подбородком, а другой тыкал в глаза. Он пытался оттолкнуть меня, но даже несмотря на то, что крупнее, я сильнее. Пока я нападал, то волновался за Пэна. Он был меньше меня.

Но он тоже сильный.

Я видел, что из глаз моего копа пошла кровь. Это именно тот момент, когда начинаются проблемы со зрением. Я сильно надавил на его трахею и его свела судорога.

Я встал на ноги, чтобы помочь Пэну, но его коп тоже валялся на земле. Я не знал, как Пэну удалось это. Может быть, это было какое-то азиатское боевое искусство, но у меня не было времени хвалить его. Я разблокировал пластиковый занавес гаража, поднял его, надел шлем, второй шлем дал Пэну, и мы запрыгнули на мотоцикл. Пэн сидел прямо за мной. Я вдавил на газ, и мы стремительно удалялись от мотеля. На дороге мы объезжали машины, замершие в пробках. Мы обгоняли их, не превышая лимит скорости. Было понятно, что копам из мотеля нас уже не поймать.

Мы поняли это одновременно и начали смеяться. Но смех не мешал мне ехать так быстро, как это было возможно, обгоняя при этом машины.

– Куда мы едем? – прокричал Пэн сквозь рёв двигателя и шум машин.

Он сомкнул свои руки вокруг моей талии.

– Есть одно место, – прокричал я ему в ответ. – Я слышал много насмешек про него. Это на выезде из страны, на границе штата. Больше похоже на твою деревню, потому что там мало домов. И нет небоскрёбов. Место, которое не контролируют ни армия, ни копы. Место, где скрываются неудачники. И только там мы можем спастись.

– Но у нас же нет паспортов! – завопил Пэн.

– Они больше нам не нужны. Даже если бы они были у нас, они бы нас выдали. Копы разошлют нашу информацию на каждый компьютер нашего штата и других штатов Альянса тоже. Но я не думаю, что в этом месте кого-либо волнуют документы. Возможно, мы оба будем счастливее там.

Пэн обнял меня ещё крепче. Даже сквозь шлем он попытался поцеловать меня в шею.

* * *

Четыре некомфортных, голодных, почти бессонных дней спустя, мы перебрались от асфальтированных дорог и государственных контрольно-пропускных пунктов к лесам с живыми деревьями, покрытыми листьями и цветениями! Мы остановились через дорогу от деревянных ворот, дорога была покрыта грязью. На другой стороне были пышные цветочные клумбы, и я не мог ехать по ним на мотоцикле.

Прямо перед воротами небольшая группа людей устроила пикник на траве. Некоторые из них были такими же молодыми, как мы, и похоже, что ели они настоящего жаренного цыплёнка с картошкой. Огромный шоколадный торт ждал своей очереди на тарелке. У меня потекли слюнки. Мы с Пэном довольно долго ничего не ели.

Когда эти люди увидели нас, они поднялись, широко улыбнулись и распахнули ворота, не задавая никаких вопросов.

Пэн посмотрел мне в глаза.

– Дом, – пробормотал он.

А люди из-за ворот подошли и приветливо обняли нас.

Уильям Слейтор

§ 15. “ Пустой карман ”

Время, проведенное в автобусе, прошло мимо меня, будто его никогда и не было. Они все просто ехали вместе, лениво ссорясь и всматриваясь в пространство, устав друг от друга, и испытывали скуку и тесноту, чтобы переживать о чем-либо. Омика парила в облаке шума и грохота плохих дорог до своей остановки, где она вышла и поплелась вдоль квартала в свою лачугу. Пройдя прямо к заплесневелому дивану, она бросила, не заботясь куда, провисший пакет с разными мелочами и глупый рюкзак, полный маленьких толстых озвученных книжек. Утром она оставила свой флэт-топ 3Z включённым, так что он возобновил свой нормальный режим работы. Флэт-топ был теплым, подобно огню, но без присущего ему жара, под каким бы углом ты его не рассматривал.

В данный момент рядом со стеной искрился «Час Большого Шара». В наборах подороже – тех, что сделаны из тончайших стопок чипов и проводов – изображение было всегда чистым и могло заполнить комнату. Тем не менее, когда хост подключался, даже слабая настольная установка позволяла устанавливать зрительный контакт друг с другом. Или, по крайней мере, с изображениями друг друга.

Мерцая множеством ярких измерений дешевого проектора Омики, всё на шоу-площадке было освещено оттенками корпоративной помады, частично покрытых инеем, частично матовым. Ведущая расположилась на двухместном темно-вишневом диване, вся в белом и с серебристыми волосами, уложенными сзади в форме айсберга. Её пальцы на ногах с ярко алыми ногтями были согнуты в тёмно-красных кожаных сандалиях. Свет стал розовым, и ведущая засияла улыбкой, но старый 3Z Омики из-за молекулярной неподвижности так исказил её зубы, что они стали выглядеть как китовый ус.

У неё кольнуло в локтях и коленях от этого эффекта. Это было нечто большим, чем просто рефлексом – зловещий знак, предвестие или, возможно, просто случайные проектирующие лучи из соседней вселенной. Кто знал? Реальность не была прежней после Большой Катастрофы. Не то, чтобы кто-нибудь знал, что точно произошло. Кроме самой Большой Катастрофы. Всё, что угодно могло просочиться через внезапно возникшую воронку на дороге или разбитые окна, подлатанные скотчем, пластиком и отчаянием вместо стекла – вообще всё, даже кусочки мечтаний других людей.

Её странное чувство могло прийти откуда угодно и могло значить всё или ничего.

Чтобы это ни было, в последнее время с ней происходило многое. Маленькие знаки, приступы боли в суставах и коже. Её ощущения обострялись бы до тех пор, пока не обнулились бы в источнике своего происхождения. Это её раздражало; еще больше дерьма, о котором надо было думать в её и так уже разрушаемой временем бесцельной жизни.

Но она чувствовала это, поэтому она выключила звук и услышала… мгновение или два спустя… неприятно обыденный звук: шуршание и треск, которые, вероятно, издавало насекомое. Настолько большое, что оно двигало застарелую грязную посуду на «кухонном столе» (расколотая старая дверь, лежавшая на древних покрышках недалеко от входа), когда шло по ней.

Это был один сплошной мусор, всё это – огромный мешок дерьма, привязанный к её спине, якорным канатом тащил её между сменами в школе на полуразвалившемся автобусе в рассыпающуюся лачугу и обратно в школу. (И это была настолько "школа", насколько её стол был столом).

После последнего потопа, Конца Света Майя, люди говорили обо всём и в то же время ни о чем, но никто больше не пытался построить мир заново. Взрослые бездельничали, торгуя файлами вблизи сигнала в полуразрушенных зданиях, волочась, как троллейбусы по маршрутам. Они разыгрывали видимость работы. Тем временем стены просто продолжали рушиться при каждом повторном толчке, и половина пожаров всё ещё не была потушена, потому что каждый день начинались новые. Только Корпорация "Сигнал" и ее производственные башни были относительно неповреждёнными, и только работающие там были весёлыми, или, по крайней мере, безумными в пригодных пределах. В конце концов, они работали для сигнала, а кроме сигнала мало что осталось.

Детей, достаточно подросших, проигнорировали или бросили беспомощными, когда их близкие ушли в поисках менее ядовитой родины... А большинство детей постарше разбрелись в места, куда Омика идти не хотела, чтобы заниматься тем, до чего ей не было дела. Хотя они, в основном, контролировали городские кварталы и маленькие городки, каждый называл свою территорию Дикой Местностью, как будто чрезмерное разрастание было безвредным растением по сравнению с глубоко укоренившимся сорняком анархии.

Оставшиеся дети постоянно торчали на парковке для школьных автобусов. Как и Омика, они бродили вокруг и ждали друг друга, пока все не проснутся. Недели превратились в месяцы, и вскоре они привыкли к этому, так что это стало чем-то нормальным. Они были сомнамбулами на разоренном ландшафте и знали об этом. Но это было лучше, чем быть мясом. Так что они оставались, потому что знали: мясо – это то, во что, так или иначе, Дикая Местность в конце концов их превратит.

Омика встала и убила мельтешащее существо аккуратным разрезом её ржавого хлебного ножа, затем разделала его, ловко, даже если не с хирургической точностью, намереваясь продать хитин торговцу жуками. Но она оставила себе глаза и положила их в банку на полке над флэт-топом. Она долго смотрела на них. Они были переливающимися пустыми маленькими драгоценностями. Иногда они ловили случайные лучи из рез-каста, которые заставляли их внезапно расцветать в призматической вспышке.

Однажды, спустя несколько месяцев, она вынесла банку наружу и похоронила. Ей стало лучше. У неё был план. Она старалась оставаться в стороне, но пришло время выбирать. Омика должна была стать частью сигнала. Но она должна была быть осторожна. Много плохих вещей могло случиться с людьми, сделавшими это, особенно если у них был 3Z.

* * *

В тех краях Нгузе был настоящим гангстером. Он бесшумно ходил по земле. Большинство парней производило много шума, но Нгузе говорил, что знает как ступать легко, чтобы взобраться, затаив дыхание по этим толстым, потрескавшимся уступам, для того, чтобы Ибо вскрикнул, ведь его никогда не щекотали, никогда не заставали врасплох. Никогда, то есть с прошлого раза, о котором никто уже не помнил, ни минуту назад, ни пять минут назад, пять лет назад, словно и не было – но только не Нгузе.

Это было место, где картинка оживала, словно сети, полные рыбой в твоем желудке, или порхающие вокруг большие мотыльки – так он пытался объяснить, но его мать никогда не могла это сделать, а Нгузе мог, и поэтому Ибо брал его с собой поговорить о картинах и жизни, пока они ели улиток и ягоды.

Было хорошо занять чем-то свой разум. Вскоре должен наступить холодный сезон, и они замедлились бы, пока не остановились бы полностью с последней мыслью, что придет им в голову. Это будет долгое время, без имен или чего-либо ещё, только созерцание.

– Заставь мёртвые картинки двигаться, – Нгузе твердил Ибо на ухо, влажные шорохи урчали в его горле. Соедини их вместе!

Но в этом не было смысла. Ибо демонстративно двигал своим телом, великолепными плечами и крепкими бедрами. Картина не могла войти одна в другую, как валун в дверной проем, чтобы защититься от ветра.

– Нет, – говорил Нгузе, снова и снова, но Ибо не знал, только начинал ощущать.

– Словно дерево, которое сбрасывает листья? – гадал он с надеждой. В этот раз он получил в ответ чуть менее раздраженный вздох.

* * *

Проходя через лабиринт отдела Найма и Пропусков Корпорации "Сигнал", пока она наконец не достигла встречного, Омика хранила молчание, чувствуя, что в данный момент нужно было дать возможность Мистеру Форма №3 обдумать то, что бы не пришло сейчас в его аккуратно подстриженную голову.

Он ждал, глядя на нее, но она выиграла, и он заговорил первым:

– Вы говорите, произошла авария?

– Технически говоря, я… ээ... прибор.

Выдумывать прошлое становилось легче. Детали просто формировались вокруг нескольких песчаных зерен реальности и лжи. Но историй было не так уж и много, к тому же они могли быть правдой, или были достаточно правдивы для ее целей.

Вот она жизнь, наконец-то осознала она. Если ты разобрался в правилах и следуешь им, ты мог быть кем или чем угодно.

– Мои инженеры были с Машиной Понедельника. Потом произошла авария, ну, их лаборатория…

– И вы говорите...

Поначалу Омика удивлялась, почему он так часто использовал эту фразу, но сейчас она поняла. Так говорили журналисты, не кабинетные работники, а те, чья работа – надоедать людям, и они были слишком заняты, чтобы разговаривать. Вы говорите, они говорят, кто-то говорит.

Повествование в настоящем времени… «Его дело – работа в команде», – решила Омика. Поэтому в этот раз она перебила, выводя его из равновесия:

– Извините, как Вы сказали Ваше имя?

Она смотрела прямо ему в лицо и ждала, стараясь не качать своими порванными кедами на металлическом стержне под ее стулом, в пространстве между ее ногами и ковром (или что бы это там ни было, корпорация положила это на пол, чтобы было меньше грязи). Строго говоря, в ее возрасте ей даже не было позволено находиться в комплексе Корпорации "Сигнал", встречаться с их агентами, но как часть ее нового прозрения, она выучила, что, если ты выглядела бы серьезной и занятой, большинство позволило бы тебе идти куда угодно и поверит всему, что ты заполнишь в их формулярах.

– Свифт, – сказал осторожно Мистер Форма, как будто он отвечал на что-то более сложное.

– На самом деле я не говорил. Мое имя Мистер Свифт, и, может быть, я забыл выразить почтение от встречи с Вами, это так, – он указал на свой стол, почти беспомощно, словно это был дракон, которого он должен был постоянно кормить, а иначе он съел бы живьем его самого.

– Конечно, – сказала она, стараясь подражать грации хозяйки 3Z, милосердно освобождая его от всего неназванного. Она не пожимала руки месяцами, может быть, годами, но такое не забывается, не так ли? Это простая процедура. Тем не менее его ничто не взволновало в её поведении.

– Мистер Свифт. – Она, как смогла, изобразила фальшивую улыбку, пряча зубы. – Я тоже рада встречи.

В первый раз он улыбнулся ей в ответ. Удивительно, но он выглядел, как малыш на прогулке, которого кто-то только что отстегнул от ремней и выпустил из автокресла поглядеть на утят в пруду (если утята не были все покрыты сажей и маслом). Сейчас он целиком и полностью был весел, его досада рассеялась полностью. Но Омика когда-то помогала заботиться о младших детях, сиротах, и поэтому знала, что его настроение может быстро измениться вновь.

Эта реакция дала Омике новую идею:

– Мне кажется, я видела двор с небольшим фонтаном снаружи.

– О да, – с энтузиазмом ответил её, по-видимому, новый лучший друг, подбирая перо и важные бумаги и прижимая их локтями. – Свежий воздух, да и дождь с утра прекратился, не так ли?

Она заметила, что он был цвета застарелого пепла и часто моргал, когда его голова поворачивалась к свету. В последний раз дождь шел три дня назад, но у нее не хватило духу сказать ему об этом.

* * *

– Смерть – удивительная вещь, – сказал Нгузе.

Ибо думал и об этом, и об идее сходящихся друг к другу картинок, и, в конце концов, он нашел способ держать рисунки в уме так, что он начал воспринимать их как серию моментов.

Прошло не слишком много времени, и моменты начали течь в реке системного мышления. Он пошел к трещине в мире: разбежался и прыгнул в неё, умер для себя и обнаружил, что сказанное Нгузе было правдой, более или менее. Ты умирал, души на твоих глазах устремлялись вниз, как падающие листья или рассыпающиеся кости, и потом ты получал очки. Всем нравилось знать, где их начало. После того, как твой холст оказывался в твоей руке, ты мог только ждать, что делало тебя более или менее свободным.

Он всё ещё нуждался в терпении и хорошем поведении, но это был не слишком большой вызов для натренированной сущности. Каждый раз, когда качающиеся верёвки останавливались, ты рассчитывал вероятность того, что ты перепрыгнешь, и ты был так дисциплинирован, что не сдвигался с места, пока они не были выстроены точно в ряд.

Ибо слышал историю Нгузе много раз прежде, хотя только теперь ему стало понятно, что каждый раз она была разной. Тем не менее, когда это случилось с ним, все смертные заботы отпали, и он увидел цель. Нечто большее, чем его собственная жизнь, или его матери, или всё, что у них было на земле. Взаимодействие. Он понял. Это было намного сильнее и важнее, чем когда планеты выстраивались в ряд.

* * *

Мисс Омика и мистер Свифт продолжили их встречу снаружи за столом для пикника. Она пристально смотрела на него в поисках признаков болезни. Очевидно, он так долго не покидал свой офис, что у него могла развиться аллергия на солнечный свет или фобия на хлорофилл. Но он казался достаточно крепким, возможно потому, что он замечал вокруг него только мир внутри маленькой сферы с логотипом Корпорации. А всё происходящее за его пределами, было красочной, но не имеющей значения местностью.

– Фактически, мы не можем получить сигнал здесь, – признался он, когда они сели на скамейку. Он указал на сорняки, начинающие перелазить через высокие защитные стены двора и ржавые куски труб, уложенные на некоторые рассыпающиеся кирпичи. – Так что мы используем это место только для аварийных собраний.

– Как часто они проходят? – поинтересовалась она, глядя на сломанный стол, подпертый с короткой стороны рассыпающейся грудой цементных блоков. Она заметила, каким покоробленным и вздутым был стол, как выброшенный на берег труп, сделанный из непрочного дерева, или как мёртвый пупс, сбитый мультяшным танком.

– Официально, они не могут проходить, – сразу ответил мистер Свифт, но вновь слегка улыбнулся. Он знал, это было невозможно. – Аварийные процедуры активируются только из-за непредсказуемых изменений погоды или крупномасштабных возмущений планетарной нестабильности, которые, безусловно, исключают возможность встречи снаружи.

Когда она попыталась думать так, как он, то всё поняла.

– Вы имеете в виду землетрясения?

– Это не совсем верный термин, – сказал он очень осторожно. И она догадалась, что он пытался сказать ей нечто более серьезное.

Возникла неловкая пауза, когда они оба думали об этом. И вот почему он не решился сделать это сейчас – здесь и сейчас, где они могли общепризнанно видеть солнце, но только сейчас, из-за того, какими толстыми и высокими должны были быть стены, окружающие внутренний двор.

Потом он, казалось, передумал или, может быть, осознал, что он подразумевал. И следующие слова его были несвязанными.

– Иногда я приезжаю сюда работать, когда не могу уснуть.

Это внезапное проявление личности было интересным, и она снова увидела его по-другому: более сосредоточенным, то, как его нос немного склонён влево, прямые волосы убраны вверх от брови. Он был старым, как минимум 25-летним. Он был скучным, но милым, и она могла видеть, как он нуждался в ком-нибудь, похожим на ту, кем она притворялась, чтобы продвинуться куда-угодно по его карьерной лестнице.

– Без этого? – спросила она.

– Вы кажетесь удивленной, – сказал он тоном, который, вероятно, считал хитрым. – Я думал, вы поймете.

– Я не знаю многого об этих шоу, несмотря на... инцидент, – сказала она, радуясь шансу любопытничать. – Я не знала, что вы можете что-то без сигнала.

– Они всё ещё учат нас, как держать карандаш, – ответил он сухо, и она вынужденно улыбнулась ему, и он тоже улыбнулся в ответ. – Я держу небольшую записную книжку на случай отключения...

– Не волнуйтесь, мистер Свифт, я поняла, – сказала она. Она чувствовала размер пространства вокруг них, слишком яркое небо, крадущееся над ними, как большая собака. Она хотела войти внутрь и что-нибудь подключить, но ситуация изменилась, и она просто должна разобраться с ней.

Снова волшебные слова.

– Меня… Некоторые люди зовут меня Эшер, – попытался сказать он смущённо. Теперь Омика знала, что у неё есть агент, и всё в порядке. Он, может быть, и бюрократ, но не был так плох.

– Эшер Свифт, – повторила она. – Эффектно. Ты когда-нибудь пробовал хостить?

Эшер открыто рассмеялся, но не над ней, а над её смелостью. Он был в восторге от неё.

– О, брось, – скромно сказал он.

– Почему нет, – удивилась она. Это было, как лотерея или игровые автоматы, надо было просто повернуть переключатель, включить или выключить. В основном, выключить. Если рез-моды были там, а у него не было бы работы, если бы их не было, в любом случае, он их видел.

– Я бы не хотел ставить себя в неловкое положение, – признался он, и она почувствовала, что это признание выдалось для него нелегко. Он бы расплавился под открытыми рез лучами, ну точнее, просто разлетелся на кусочки. – Я счастлив на моей работе. Находить таланты.