Текст книги "Коварная одержимость (ЛП)"

Автор книги: Киа Кэррингтон-Рассел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

35

Ара обхватывает ногами мою талию, когда я поднимаю ее. Я хочу поглотить каждый дюйм этой женщины, не могу насытиться ею. С каждой новой секундой мне мало, хочется большего. Но каждый ее поцелуй – это смесь яда, лжи и правды. Сочетание, благодаря которому моя маленькая сталкерша так долго оставалась в живых. Хочу наказать ее, но в то же время хочу забрать все ее тревоги.

Внезапное осознание пугающе. Потому что мне наплевать на всех. Но тут срывается ее тихий стон, когда я прижимаю ее к кровати.

– Кем ты притворялась сегодня? – Спрашиваю, проводя пальцами по ее почти реалистичному парику. Она ухмыляется, принимая подарок, который я ей даю – шанс спрятать все эти воспоминания обратно в ту коробку, откуда они пришли.

– Кроме охраны, никто больше не спрашивал моего имени, – лукаво отвечает она.

Я снова целую ее.

– Отлично.

Она осторожно упирается рукой в мою грудь, немного останавливая.

– Лука. Отец собирается выдать меня замуж через полгода. Все между нами должно будет закончиться.

Я улыбаюсь и осыпаю поцелуями ее шею и подбородок.

– Малышка, ты уже слишком глубоко увязла. Теперь не сбежать. Кого бы он там ни нашел, я просто избавлюсь от него.

– Лука, – ее голос становится серьезным. Я смотрю на нее и вижу, как из-под длинных ресниц сверкают зеленые глаза с оттенком синевы. – Я не такая, как ты. Мне не нравится насилие. Не нравится, когда ты присылаешь мне отрезанные руки и ноги. Какой бы странной я ни была, мы слишком разные. Да и это… между нами… просто безумие. Все, что я знаю о тебе, говорит, что ты должен был убить меня в тот момент, как только узнал, кто я на самом деле. Так почему же ты этого не сделал?

– Что, не терпится умереть, моя маленькая сталкерша? – Шепчу, ведя пальцем по ее ключице и по почти зажившему шраму. Наш сегодняшний разговор подтвердил мои подозрения о предыдущих сделках наших отцов. Мысль о том, что кто-то стоит над Арой с клинком у ее горла, пробуждает во мне что-то зловещее. Она осторожно отводит взгляд, уловив мою явную жажду мести. Челюсть сводит от напряжения.

– Что ты собираешься делать со мной? – Спрашивает она снова, и в ее голосе уже сквозит тревога. Почему-то это меня тревожит. Обычно мне нравится, когда люди меня боятся. Когда шокированы и напуганы моей властью, тем, как легко я могу разрушить их мир. Но теперь… когда Ара смотрит на меня так же, мне совсем не по душе.

То же самое чувство я испытывал, когда смотрел на нее с боевого ринга. Как же меня раздражала ее забота о благополучии Дмитрия. В обычном случае я бы избил его до полусмерти, но эта женщина держит надо мной какую-то странную власть, которую я не до конца понимаю. Она для меня и загадка, и очевидная слабость одновременно.

– Еще не знаю, – отвечаю честно. – Но одно знаю точно: сегодня я собираюсь наполнить твою сладкую маленькую пизду своим членом. И в любую ночь, когда я этого потребую, ты будешь хорошей девочкой и сделаешь, что я скажу.

Ее брови хмурятся, и она слегка отстраняется от моего поцелуя.

– Ты должен кое-что пообещать.

Я усмехаюсь, потому что ни от кого не принимаю приказов. Но, блядь, как же она умеет владеть ситуацией, когда мой член пульсирует для нее. Ее уязвимость и просьбы только разжигают меня сильнее. Она единственная, кто достаточно смел, чтобы считать, что вправе что-то просить. А может, я еще не отошел от адреналина боя.

– Больше никаких «подарков» в виде частей тела. И никакого насилия в моем присутствии.

Я смеюсь, но она скрещивает руки на груди и смотрит на меня с вызовом. Я чувствую, как между нами растет дистанция, как только она убирает руки с моей талии.

Черт, как же я ее хочу. Эту женщину, которую должен был убить, едва увидев. Наблюдать, как она попадает в мою ловушку, было настоящим удовольствием. Она сопротивлялась до последнего, несмотря на то, что над ней нависла угроза. На каждом шагу я шел за ней.

– Обещаю: ни одной отрезанной части тела. Но вот с насилием… – Я пожимаю плечами. – Это моя природа, Ара. Это то, чему меня учили с детства. И даже ты не сможешь этого изменить.

Моя рука обвивается вокруг темной кожи ее брюк, сжимая бедро. Я хочу ее. Во всех смыслах. Но в отличие от других раз, когда я брал ее, сегодня она другая. Она меньше сопротивляется. Я даже не понимаю, почему, но мне хочется отплатить ей за это, баловать ее, быть с ней нежным так, как я никогда и ни с кем не был.

– Как ты хочешь меня сегодня, милая? – Спрашиваю, глядя на нее. После всего этого боя, Ара – мой единственный приз.

Она наклоняется, чтобы поцеловать меня, но поцелуй получается мягче, чем обычно. Не так, как я привык. В этом поцелуе какое-то послание, которого я не до конца понимаю, но все равно отвечаю на ее медленные, ленивые движения, позволяя ей брать от меня все, что ей нужно.

Ее бедра прижимаются к моему члену, а ее руки свободно блуждают по моим плечам. Ара замирает на мгновение, касаясь моего шрама на спине едва ощутимым движением. Без слов я чуть поворачиваюсь, позволяя ей лучше рассмотреть его, зная, что ей интересно.

– Откуда он у тебя? – Спрашивает она, прищурившись. У меня много шрамов, но этот самый заметный.

– Как насчет того, чтобы я рассказал, пока мы оба раздеваемся? Справедливая сделка?

Напряжение мелькает в ее взгляде, но она кивает и начинает снимать рубашку. Я наблюдаю, как она освобождается от обтягивающей кожи, а сам расстегиваю ремень и брюки. Мы изучаем друг друга, и с каждой секундой между нами натягивается незримая нить.

Я небрежно отвечаю, пока мы снимаем одежду:

– Это сделал мой отец, когда мне было четырнадцать. Хотел преподать урок, чтобы я никогда не ослушался его приказов. Он использовал кочергу, чтобы оставить метку.

Она замирает.

– Твой родной отец сделал это?

Я небрежно пожимаю плечами. Это был не единственный шрам от его руки, но самый заметный.

– Ты, может, и познакомилась с насилием в двенадцать лет, но я, сколько себя помню, с ним рос.

Моим первым воспоминанием было то, как мой отец жестоко избил человека до смерти за сорванную сделку.

Ара смотрит на меня с таким выражением, будто вот-вот заплачет или ее вырвет.

– Что ты такого сделал, чтобы заслужить этот шрам?

Я тяжело вздыхаю. Этот разговор портит атмосферу, так что я коротко заканчиваю объяснение. Пусть она меня и жалеет, но у меня нет ни капли привязанности к миру насилия, в котором я вырос. Он сделал меня сильнее. Он сделал меня лучшим.

– Этот «урок» я получил за то, что избил толпу старшеклассников, когда они назвали Дарио бесполезным придурком. В следующем году я позаботился о том, чтобы трахнуть всех их подружек. – Я снимаю ремень, продолжая смотреть, как она раздевается. Она тоже не отводит взгляд, хоть я и вижу, что ей нелегко слушать мой рассказ. Я добавляю: – Отец публично порицал наше насилие. Он сам был известен своей жестокостью, но хотел, чтобы мы выбрали другую дорогу, более хитрую, чтобы лучше вписаться в манхэттенское общество. Тогда мне было все равно.

Ара задумчиво снимает парик.

– Ужасно, но звучит вполне в твоем духе.

Я усмехаюсь, стягивая брюки. Мой взгляд скользит по ее изгибам, хочется утонуть в ее бронзовой коже. Ее черные волосы обрамляют лицо, почти идеально.

– Думаю, пора сделать эту прелестную задницу своей.

Она подходит ближе, берет в руки мое лицо, и я поражаюсь тому, как ласково она смотрит на меня. Мне становится так же неловко, и в то же время хочется получить от нее еще больше.

– Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, – говорит она, и я опешил. Не успеваю даже сострить в ответ, потому что она приподнимается на носочки и целует меня, обхватив рукой мой член.

36

Странно лежать на груди Луки, прислушиваясь к ровному биению его сердца. Напоминание, что он, в конце концов, всего лишь человек. Я не должна чувствовать себя комфортно рядом с монстром, с которым уж точно не стоило бы спать. Но… все же я здесь.

– Объясни мне одну вещь во всей этой мафиозной истории. Зачем вообще притворяться, что у тебя есть «дневная» работа? – Спрашиваю, рисуя ленивые узоры на его груди. Хотя я изучала действия братьев Армани уже несколько месяцев, я не совсем понимала их. Читала об этом в новостях, смотрела в фильмах, но я-то росла совсем в других реалиях.

Лука усмехается, откидывая волосы с моего лица. Рыжий парик, который я сняла несколько часов назад, валяется где-то на полу.

– Я люблю деньги, Арабелла. Мне нравится, что люди боятся и знают, что со мной лучше не связываться. А если все же связываются, я сам их ставлю на место, а не поручаю кому-то другому.

– Иными словами, насилие. – Я приподнимаюсь на локте и смотрю на него сверху вниз. – Ты бы смог причинить боль своей семье?

Темное выражение проносится по его лицу.

– Осторожнее с такими вопросами, Ара.

Похоже, несмотря на какое-то полутайное перемирие между нами, открываться по-настоящему Лука не собирался. Хотя прошлой ночью я, кажется, мельком увидела того мальчишку, каким он когда-то был. Это странно успокаивало: моя уязвимость в какой-то степени совпадала с его уязвимостью. Но теперь его сердце снова за стальными дверями.

Я вспоминаю, как он обращается с братом. Как будто Дарио – язва на теле семьи, и все же в юности он готов был защищать его из-за какого-то дурацкого прозвища. Судя по моим данным, Дарио был единственным, кто у него остался. Отец умер от сердечного приступа, когда Луке было двадцать два, а мать – от рака, когда ему было всего восемь, через три года после рождения Дарио. Отец так и не женился снова.

Знать об этом и заставить Луку рассказать – две большие разницы. Вряд ли Лука когда-то об этом кому-то говорил. Странно осознавать, что даже тем, у кого куча денег, не избежать болезней и утрат. В конце концов, все мы всего лишь люди.

Интересно, оплакивал ли его отец их мать, в отличие от моего? И какой она была? Неприятное чувство тяжести возникает в животе. Судьба наших семей, переплетенная так токсично, привела к смерти моей матери. Ненавидела бы она меня за то, что я здесь, с Лукой? Поняла бы мои мотивы?

Даже я уже не уверена, что мои действия оправданы.

Живот предательски урчит, и я чувствую, как щеки начинают пылать.

– Когда ты в последний раз ела? Если не считать мусорные «Твинки», которыми ты питаешься, – Лука тоже приподнимается на локте, всматриваясь в меня.

– Эй! Вообще-то они питательные. Но я, так и быть, великодушно пойду навстречу. Я откажусь от них, когда ты снова начнешь есть морепродукты.

Он скривился, и я, запрокинув голову, смеюсь, пока не замечаю, как Лука наблюдает за мной со всей серьезностью, как будто ему предстоит сразиться с целой армией.

– В чем дело? – Спрашиваю я.

Он выглядит неуверенно. Впервые вижу такое выражение на его лице.

– Я только что понял, что никогда не слышал, как ты смеешься по-настоящему. Тебе стоит делать это почаще.

Между нами повисает странное напряжение. Слишком близко, слишком интимно. Как будто я открываю что-то в себе, хотя все, что Лука должен был увидеть, – это маска, которую я так тщательно выстраивала годами.

– Тебе бы тоже не помешало, – парирую я.

Он улыбается медленной высокомерной улыбкой, и я благодарна ему за то, что она разгоняет беспокойство в моей груди.

– Может, мы просто созданы для того, чтобы вместе быть двумя несчастными ублюдками. А теперь пойдем.

Он подхватывает меня на руки, прижимая к своей груди. На мне нет ничего, кроме его рубашки.

– Куда это мы?

– Кормить тебя, конечно, – отвечает он невозмутимо, уверенно шагая в сторону кухни и усаживая меня на высокий стул у барной стойки.

Я мельком смотрю на часы – три утра.

– В такое-то время?

Лука рыщет по кухне, будто впервые открывает для себя собственную кладовую.

– Ты вообще хоть раз готовил или тебя всегда кормят?

Он невозмутимо пожимает плечами, находя пакет муки.

– Готовил пару раз. Пойдем на компромисс и приготовим что-нибудь сладенькое.

Я смотрю на него в полном недоумении, пока он вытаскивает ингредиенты. Что-то завораживающее есть в том, как мужчина его роста и силы орудует на кухне. Мой взгляд скользит вниз по его широким плечам и задерживается на заднице. Этот мужчина…

– Прекрати пялиться на мою задницу, Ара, или мы никогда не поедим.

Прикусив нижнюю губу, я только и могу, что сдержать улыбку. Когда Лука раскладывает ингредиенты и начинает их смешивать, я делаю предположение.

– Блины?

– Верно, – подтверждает он, размешивая тесто.

Я щурюсь на него, как будто сейчас он признается в розыгрыше или появится фокусник. Однако он абсолютно серьезен.

– Как ты научился печь блины? – Спрашиваю, не веря своим глазам.

Он пожимает плечами, как будто это мелочь:

– Помню, как впервые приготовил их с мамой, когда мне было шесть. Она сказала, что это рецепт ее матери и я его никогда не забывал.

У меня сердце замирает. Хочется задать ему кучу вопросов, но я знаю, что, если начну, он тут же закроется. Мы все еще те же люди, которые могут разрушить друг друга. Единственное, за что я не могу ненавидеть Луку, за то, что мы оба скорбим по матерям.

Мне вдруг интересно: был бы Лука другим, если бы его мать не умерла? Если бы моя мать осталась жива, я точно знаю, что была бы другой. Хотя, возможно, это всего лишь оправдание моей хитрой и циничной натуры. Возможно, я все равно была бы такой, с ней или без нее.

– Расскажи мне о своей матери, – тихо прошу я, не уверенная, что он вообще ответит.

Его синие глаза сталкиваются с моими. Кажется, что он сейчас просто сменит тему, но, к моему удивлению, Лука отвечает прямо и даже немного жестоко, не переставая при этом перемешивать тесто.

– На самом деле особо нечего рассказывать. Она была полной противоположностью отца. Добрая и щедрая, но могла быть жестокой, особенно когда дело касалось семьи. Но я никогда не видел, чтобы она брала в руки оружие – в этом не было необходимости, пока отец был ее щитом. Единственное, от чего он не смог ее защитить, – это от рака последней стадии.

Мне больно видеть, как равнодушно он об этом говорит. Как будто произошедшее не оставило следа в его жизни.

– Ей поставили диагноз через год после рождения Дарио, – продолжает Лука. – Что бы мы ни делали, ее состояние только ухудшалось, и через два года ее не стало.

– На похоронах плакали только ее сестра и Дарио. Я стоял рядом с отцом, стараясь показать, что тоже могу быть холодным. Потому что, несмотря на то, что иногда я боялся его, я видел, как другие уважали его.

Ком в горле подкатывает от воспоминаний о похоронах моей матери. Отец тоже не плакал, и я помню, как он злился, когда я вцепилась в ее гроб, боясь по-настоящему ее отпустить. Лука же говорит о своей потере так спокойно, как будто у него нет к ней ни малейшей привязанности. Будто прочитал мои мысли, он добавляет:

– Правда в том, что дом стал совсем другим без нее. Наш отец воспитывал нас по своему усмотрению. И сделал из нас оружие.

В этом столько боли, что мне хочется его обнять, но в его голосе нет ни тени этой боли. Он говорит, как робот, без всяких эмоций. Мне становится даже жутко от его отстраненности, но я напоминаю себе, что мы выросли в совершенно разных мирах.

– Почему ты тогда сам не завел семью? – Спрашиваю я. – Неужели не это самое главное в мафии? Семья, наследие, продолжение рода?

– Ты предлагаешь себя в качестве матери моих детей, Ара? – Лука приподнимает бровь с усмешкой.

У меня внутри все обрывается от этого намека и мелькнувшей на мгновение картинки нас, играющих в счастливую семью.

– Конечно, нет! – Огрызаюсь я.

Он усмехается, выливая тесто на разогретую сковороду.

– Потому что единственная компания, которую я могу терпеть, – это моя собственная. Ну и еще, может, Лоренцо с Иваном. Все чего-то хотят. Ребенок не был бы исключением. Это было бы жестоко – приводить его в этот мир. Я не очень-то похож на любящего отца, не находишь?

Мне странно думать, что передо мной тот же человек, который отправлял мне отрезанные части тел в качестве «подарков».

– По крайней мере, у тебя есть самосознание, – киваю я с усмешкой.

Лука смотрит на меня с выражением, которое недвусмысленно говорит: «Не нарывайся». Я не выдерживаю и расплываюсь в улыбке.

– А что насчет меня? Ты же знаешь, что мне что-то нужно от тебя, но, похоже, моя компания тебя вполне устраивает.

Я играю с огнем, задавая опасный вопрос. Возможно, вся эта домашняя сцена придала мне смелости.

– С тобой я справляюсь.

– И что это значит?

Лука обходит стойку, притягивая мой стул ближе к себе, нависая надо мной.

– Это значит, что я буду трахать твой грязный рот, когда захочу, – его палец скользит по моей нижней губе. – И пороть твою задницу, когда мне будет угодно. Я буду поглощать тебя в каждую свободную минуту твоего дня. Потому что это доставляет мне невероятное удовольствие.

– Звучит как зависимость, – парирую я.

– Ты куда больше, чем просто зависимость, Ара. – Он наклоняется, прикусывая мою нижнюю губу. – Я все еще пытаюсь насытиться.

От его слов по телу пробегает дрожь, и мне снова хочется наброситься на него. Черт, я хочу его. Я всеми силами пытаюсь заглушить странное напряжение, повисшее между нами, но оно осязаемо. Раньше я его не замечала или просто отказывалась признавать. А теперь оно, будто разрываясь внутри, вытесняет любые остатки здравого смысла.

Мы с Лукой никогда не сможем быть чем-то большим. Чем бы это ни было. Мы просто используем друг друга. И все же… я привыкла к нему. Как бы я ни уверяла себя, что ненавижу его общество, мне кажется, я уже не могу без него. Возможно, потому что до встречи с ним у меня и не было настоящей близости, или…

Нет. Я не могу влюбиться в такого, как Лука Армани.

Исключительно вовремя, мой живот громко урчит, и мы оба невольно смотрим вниз.

– Но, сначала, блинчики, – замечает Лука.

37

Как только мне сообщили, что мои Гончие выследили предателя, я отправил Ару домой с водителем и поехал в «Balmere». Учитывая ее неприязнь к насилию, лучше ей не видеть то, что будет дальше.

Мы с Лоренцо проходим мимо бойцовского ринга, и он вдруг спрашивает:

– Сэр, я знаю, что мне не положено спрашивать… но что вы собираетесь делать с мисс Бароне?

Я даже не смотрю на него:

– Ты прав. Я ни перед кем не отчитываюсь.

– Прошу прощения, – он сразу отступает. Я нанял Лоренцо, когда мне было двадцать один, всего за несколько месяцев до смерти отца. Он единственный знал мой грязный секрет с той ночи, и я был уверен, что он унесет его с собой в могилу, иначе давно бы сам отправил его туда. Но это не значит, что я обязан отчитываться перед ним, особенно по таким личным вопросам, как Ара.

Прежде чем открыть дверь, добавляю:

– Она сейчас в приоритете. Она и ее отец все еще могут быть замешаны в пропаже груза.

На его лице мелькает недоверие, но он быстро скрывает его и кивает. Я абсолютно зациклен на этой женщине. Кто-то всегда следил за ней. Я поставил жучки у нее на работе и в квартире, терпеливо ожидая, когда она сделает ошибку, чтобы лично ее наказать. Просто не мог удержаться. Это почти начинало походить на слабость – ту, что не оставалась незамеченной.

И это меня совсем не устраивало.

Когда я открываю дверь, пятеро моих Гончих в масках уже ждут меня. Один сидит на стуле, вырезая деревянную фигурку. На ноге у него ортопедический сапог. Я усмехаюсь, видя ненависть в его взгляде. Ему повезло, что я не выкинул его за то убогое выступление на ринге в пятницу. Общение с Арой сделало меня немного снисходительнее. К тому же, стоит отдать должное Дмитрию, он держался достойно даже против меня.

Когда я вижу Рикки Картона на стуле, меня охватывает разочарование.

– Так ты и есть великий мозг, стоящий за срывом моих поставок?

Его губа уже опухла, один глаз настолько разбит, что он даже не может его открыть. Он работает на меня уже несколько лет. Не сказать, что самый умный из моих людей. Но он был предан своей семье. Когда мы его наняли, он работал на улице, чтобы прокормить мать и дочь. Парень был благодарен за стабильный доход и усердно трудился. Единственная причина, по которой он мог бы меня предать, если кто-то предложил ему больше.

Гением он явно не был. Все эти поиски и попытки найти того, кто стоит за организацией этого бардака, изматывали мое терпение. Мало того, что у меня в организации предатель, так еще, скорее всего, целая цепочка рук, которые, вероятно, собирались куда-то сбагрить или перепродать товар. Чтобы провернуть подобное, нужна хорошая команда, а пока я ловлю лишь мелких шестерок.

– Да, сэр, – протягивает он, сбитый с толку. Я ему не верю.

Мы с Лоренцо обмениваемся взглядами. Я поручил своим Гончим неустанно работать над этим делом и докладывать мне, как только они что-нибудь найдут. Записи с камер на складе за нужный период оказались обрезаны. Позже мои ребята обнаружили в здании зажигалку, оставленную кем-то на месте. И, к несчастью для Рикки, это была его зажигалка с выгравированным орлом, крышку которой он так любил щелкать. Все было слишком просто – будто его подставили. Скорее всего, он был просто пешкой, на которую пал удар.

– Знаешь, мне абсолютно все равно, будешь ты жить или умрешь. Находясь в этой комнате, ты наверняка умрешь. Единственное, что меня не устраивает, это то, что ты не настолько умен, чтобы пытаться провернуть подобное за моей спиной. Разве тебе и твоей семье не стало значительно уютнее, как только ты начал работать на нас?

– Это не связано с моей семьей. Прошу вас, – всхлипывает он.

– К чему я и веду. Если бы кто-то шантажировал тебя, угрожая семье, ты бы скорее умер, чем выдал их.

Тишина.

Он сломлен.

Просто мешок с костями, смирившийся со своей судьбой. По его лицу пробегает боль, словно я попал в точку. Мои люди принесли мне все данные о якобы «мастерски» продуманном плане, в котором он признался, но что-то не сходится. Рикки – из тех, кто только выполняет приказы, но не раздает их. Значит, за всем этим стоит кто-то еще. Кто-то, кого он не сдал.

Я киплю от злости. Все это должно было решиться еще в ночь моего возвращения.

– Ты знаком с семьей Бароне? – спрашиваю у Рикки.

Он удивленно хмурится:

– Разве они не богатая семья, которая живет здесь или что-то в этом роде? Вроде как видел их однажды по телеку.

Рикки – тупиковая ветвь. Тот, кто на самом деле дергает за ниточки, все еще не найден.

– Продолжай искать, – говорю я Лоренцо, направляясь к двери. – Делайте с ним что хотите, – обращаюсь к своим Гончим, потому что сегодня у меня нет особого желания убивать невиновного. Но мы все равно должны довести дело до конца в качестве предупреждения.

Если он таким образом защищает свою семью, что ж, пусть так. Главное, чтобы кукловод на другом конце подумал, что мы купились на приманку.