Текст книги "Подонки «Плени и Сломай» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Она посмотрела.

И он вошёл глубже.

Гораздо глубже. До самого горла. Кэтрин захлебнулась, из глаз брызнули слёзы, влага потекла по подбородку. Она замычала, пытаясь отстраниться, но он держал крепко – не больно, но непоколебимо. Инстинкт кричал: вырвись, задохнёшься! Но что-то глубже, древнее, заставляло терпеть.

– Тихо, – выдохнул он. – Дыши.

Она заставила себя расслабиться, и он начал двигаться. Медленно, плавно, выходя почти полностью и снова погружаясь. С каждым движением слёзы текли сильнее, но она не пыталась оттолкнуть его.

Потому что видела его лицо.

Он смотрел на неё – на свою покорность, на свою готовность терпеть ради него – и в его глазах горело такое жадное, тёмное удовольствие, что у неё внутри всё переворачивалось. Она делала это с ним. Она вызывала в нём это. В мужчине, который всегда контролировал всё, сейчас не осталось ни грамма власти над собой – только чистое, первобытное наслаждение.

«Как статуя Микеланджело, – подумала она сквозь туман. – Он говорил, что фигура уже живёт в камне, нужно просто освободить её. Я сейчас освобождаю что-то в нём. Что-то, что он прячет ото всех».

Кейн ускорился. Его дыхание сделалось тяжёлым, пальцы на её затылке сжались сильнее. Он входил глубже, быстрее, и Кэтрин чувствовала, как в горле нарастает спазм, но сдерживала его, потому что он хотел этого. Потому что его лицо – расслабленное, блаженное, потерявшее всю свою холодную маску – стоило этого дискомфорта.

Он кончил резко, с глухим рыком, вжимая её лицо в себя. Струя спермы ударила в горло – горячая, солоноватая, с горьковатым привкусом, от которого защипало язык. Кэтрин закашлялась, но он держал, не отпуская, пока не закончил. Потом медленно вышел.

Она сидела на коленях, тяжело дыша, с мокрым лицом, с разводами на подбородке. Смотрела на него снизу вверх и не понимала, что чувствует. Внутри всё смешалось – унижение, странное удовлетворение, удивление собой.

Кейн смотрел на неё сверху вниз – раскрасневшуюся, заплаканную, растрёпанную. Такой красивой она ещё не казалась. Его дыхание постепенно выравнивалось, возвращая контроль.

– В ванную, – сказал он тихо, но твёрдо. – Приведи себя в порядок.

В ванной горел мягкий свет. Всё здесь оставалось белым, стерильным, идеальным – как и весь пентхаус. Кэтрин стояла перед огромным зеркалом и вглядывалась в своё отражение.

Глаза покраснели, щёки пылали. Она включила воду, умылась, прополоскала рот. Долго стояла, держась за края раковины, и пыталась осмыслить.

Понравилось ли ей это? Сам процесс – унизительный, почти болезненный, заставивший её задыхаться и плакать. Нет. Это не приносило удовольствия. Это оставалось трудным, странным, почти невыносимым.

Но лицо Кейна в тот момент, когда он кончал – расслабленное, блаженное, потерявшее всю свою холодную маску – да. Это ей откликалось. Осознание, что она способна вызывать в нём такое. Что она обладает над ним властью. Что в этом мужчине, который всегда контролирует всё, она может пробудить нечто настолько дикое и настоящее.

Она подняла глаза на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела другая девушка – та, которая только что стояла на коленях перед демоном и позволяла ему всё. В её взгляде не читалось стыда. Только удивление и тихое, тёплое «я смогла».

Кэтрин выключила воду, вытерла лицо и вышла из ванной.

Кейн стоял у панорамного окна, глядя на ночной город. В руке снова оказался бокал с виски – он успел наполнить новый. Свет отражений играл на его лице, делая его почти нереальным. Он обернулся, когда она вошла, и окинул её долгим, изучающим взглядом.

– Иди сюда, – позвал он тихо.

Она подошла. Он притянул её к себе, обнял со спины, прижался губами к её виску. Она ощущала его дыхание, его тепло, и внутри разливалось что-то странное – не стыд, не страх. Спокойствие. И тихая гордость.

– Ты удивляешь меня, Кэти, – прошептал он. – С каждым разом всё больше.

Она молчала, глядя на огни города внизу. Его руки сжимали её талию, и это оставалось единственным, что имело значение. Синяк на запястье от пальцев Сэма пульсировал в такт сердцу – напоминание о том, от чего она ушла. И тепло рук Кейна – то, к чему пришла.

Она не знала, понравился ли ей этот опыт. Но она точно знала, что ей нравится он. И его лицо в момент оргазма. И то, как он смотрел на неё после – с чем-то новым, чего раньше не существовало.

Этого оказывалось достаточно. Пока.

Глава 15. Испытание

Тишина в пентхаусе после её слов сделалась почти осязаемой. Кэтрин стояла у панорамного окна, ощущая, как холод от стекла пробирается сквозь тонкую ткань платья. Она не оборачивалась, но знала – его взгляд устремлён на неё. Всегда устремлён.

– Я готов ответить на все твои вопросы, – раздался его голос из глубины комнаты.

Она медленно повернулась. Он стоял в нескольких шагах, прислонившись плечом к стене, и ждал.

– Почему я? – вырвалось первое, что пришло в голову.

Он не ответил сразу. Просто рассматривал её долгим взглядом, потом оттолкнулся от стены и приблизился.

– Потому что такой невинной девушки, как ты, я не встречал. – Голос звучал ровно, без привычной ленивой усмешки. – Твоя чистота, твоя вера, всё, что с тобой связано... это манит. Я стал одержим идеей обладать тобой.

– Одержим? – переспросила она тихо.

– Абсолютно. – Уголки его губ дрогнули. – Думаешь, я просто так торчу в этом университете? Рисую натюрморты? Я здесь только ради тебя, Кэти.

Она вглядывалась в него и не верила. Этот человек – холодный, расчётливый – признавался в одержимости. Ею.

– Что ты хочешь от меня в итоге? – Голос дрогнул, но она заставила себя спросить. – Любви? Или только тела?

Кейн помолчал. В тишине слышалось только их дыхание.

– Честно? Я сам не знаю, – ответил он наконец. – Но я хочу тебя. Не просто хочу в обычном понимании. – Он сделал шаг ближе, и она ощутила жар его тела даже на расстоянии. – Я хочу тебя как художник, который мечтает испачкать чистый холст, чтобы создать красивую картину. Я хочу тебя как скульптор, потому что вижу в тебе податливую глину.

Его слова пугали и завораживали одновременно.

– Тогда почему ты не взял меня? – выдохнула она. – Чего ты ждёшь?

Он нахмурился. Впервые за всё время его лицо утратило привычную невозмутимость.

– Я мог бы взять тебя силой, да, Кэти. – Голос его звучал тихо, но твёрдо. – Это было бы просто. Но это не доставило бы мне удовольствия. – Он поднял на неё глаза. – Я хочу видеть, как ты сама принимаешь это решение. Как ты готова переступить через всё, что в тебя вкладывали годами.

Она смотрела на него долгую минуту. А потом заговорила – и слова полились сами.

– Мне никогда не разрешали того, что я хочу. – Голос её дрожал. – Меня растил отец в строгости. Он всегда делал выбор за меня. Мне нельзя было быть обычной девочкой, которой покупают розовое платье с рюшами и разрешают краситься, как всем.

Она сглотнула. Кейн слушал молча.

– Моя мама умерла, когда мне было восемь. – Голос сел, но она заставила себя продолжать. – В том возрасте, когда девочке особенно нужна женская рука, материнский совет... ничего этого не было. Во мне растили только скромность, послушание и веру в Бога.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Кейн не перебивал – просто стоял и слушал.

– Я люблю Бога, – добавила она тише. – Правда люблю. Но иногда так хочется иметь право голоса в собственной жизни. Хочется, чтобы мои желания тоже что-то значили.

В комнате повисла тишина. Кейн смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, чему она не могла дать названия.

– Мне казалось, что вся моя жизнь уже расписана, – продолжила она. – Утро начинается и заканчивается молитвой. За меня даже решили, кого я должна любить.

Она замолчала, потом добавила почти шёпотом:

– За меня решили, что я должна любить Сэма.

– Но ты не любишь, – сказал Кейн.

– Нет. – Она покачала головой. – Не люблю. Он хороший, преданный, но я не люблю его. И никогда не полюблю.

Кейн молчал, давая ей выговориться. Прошло несколько секунд, прежде чем она заговорила снова.

– Но сегодня, – в её голосе появилось что-то новое, удивление собой, – сегодня я впервые поддалась своему порыву. Сама. – Она подняла на него глаза. – И этот выбор – только мой. Может, это по-детски, может, я не понимаю всего, чего хочет для меня отец, но я не жалею. И его не осуждаю. Он священник, его семья всегда будет под взглядом тех, кто готов за неверный шаг растерзать и его, и нас.

Кейн долго смотрел на неё, переваривая услышанное. Потом кивнул, но не сразу, а после паузы, словно обдумывая каждое её слово.

– У тебя ещё есть вопросы? – спросил он тихо.

Она задумалась. Самый страшный вопрос наконец сорвался с губ.

– У нас будет секс?

Пауза. Кейн смотрел на неё долгим взглядом. В уголках его губ мелькнула тень улыбки.

– Да, – ответил он просто. – Но с одним условием.

– С каким?

Он развернулся и направился в соседнюю комнату. Вернулся с чёрной бархатной коробкой в руках. На коробке не было ни надписей, ни опознавательных знаков – только гладкая, глухая ткань.

– Ты сама лишишь себя девственности, – сказал он, протягивая ей коробку. – Только с этим условием у нас будет секс.

Она смотрела на коробку, не в силах пошевелиться.

– Почему? – выдохнула она. – Почему так?

– Я должен понимать, что ты действительно готова принять и дать всё, что я хочу. – Он говорил спокойно, но каждое слово падало как камень. – А это – полное доверие. Подчинение. Преданность. – Он сделал паузу. – Мне нравится не классический секс, Кэти. Первый опыт часто сопряжён с болью и разочарованием. А я не хочу быть частью именно этого.

Она вспыхнула. Злость ударила в голову.

– И ты говоришь мне это после того, что я сделала? – Голос сорвался на крик. – После того, как я стояла перед тобой на коленях? После всего?

Она сунула коробку обратно ему в руки, но он даже не шелохнулся. Стоял непоколебимо.

– Ты просто трус! – выкрикнула она. – Ты не готов взять ответственность за это! Ты хочешь всё переложить на меня!

Кейн смотрел на неё спокойно. В его глазах не было ни злости, ни раздражения – только холодная, непробиваемая уверенность.

– Возьми, – сказал он тихо. – Подумай. Прими решение. Если согласишься и выполнишь условие, вернёшь мне это. И я пойму, что ты готова стать моей сабмиссив.

– Сабмиссив? – переспросила она, и в голосе её звенела растерянность. – Что это значит?

– Когда выполнишь условие – покажу тебе свой мир. – Он говорил тихо, но в каждом слове чувствовалась та особенная сила. – Своими глазами. Тогда и поймёшь.

Она смотрела на коробку. Внутри всё кипело от ярости и обиды. Она представляла это иначе. Совсем иначе. В её мечтах будущий муж поднимал бы её на руки в их брачную ночь. Акт любви, доверия, нежности. А то, что предлагал Кейн, оставалось за гранью её понимания.

Она подняла на него глаза. Долгий, тяжёлый взгляд, в котором смешались боль, непонимание и горечь. Губы дрогнули, но ни одного слова не сорвалось с них.

Потом она развернулась и, не сказав больше ни слова, направилась к выходу.

Она не обернулась. Не попрощалась.

Лифт уносил её вниз, а в голове пульсировала одна мысль: «Зачем? Зачем он так?»

Где-то глубоко, под слоями обиды и злости, уже шевелилось сомнение. А вдруг он прав? Вдруг она действительно должна сделать этот выбор сама?

Кэтрин вышла из здания в ночной город и быстро зашагала прочь. Ветер трепал волосы, но она не замечала холода.

Она не знала, что ответит себе завтра. Не знала, распахнёт ли окно сегодня.

Глава 16. Чужое имя

Она шла по ночному городу быстрым шагом, вцепившись в бархатную коробку так, что её края впивались в ладонь. Ветер трепал выбившиеся из пучка пряди, но Кэтрин не замечала холода. В голове пульсировало одно: «Зачем? Зачем он так?»

Дом встретил её приглушённым светом в гостиной. Отец сидел в кресле с раскрытой Библией на коленях, но, когда она вошла, не сразу поднял голову. Сначала медленно закрыл книгу – этот жест прозвучал в тишине как приговор. Только потом поднял глаза. В них отсутствовала привычная мягкость.

– Ты поздно, – сказал он тихо.

– Гуляла, пап.

Он перевёл взгляд на её руки, прижатые к спине. Кэтрин почувствовала, как коробка жжёт пальцы, и едва удержалась от желания сунуть её в карман, спрятать глубже. Этот привычный с детства запах ладана, въевшийся в одежду отца, вдруг показался душащим.

– Гуляла? – он встал. – Кэтрин, последнее время ты ведёшь себя странно. Поздно возвращаешься, молчишь, избегаешь меня.

Она опустила глаза. Внутри боролись два желания: выкрикнуть правду – всё, что накипело за эти недели, – и промолчать, чтобы не ранить. Она выбрала второе, но это далось с трудом.

– Всё хорошо. Я просто устала.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, будто пытался прочесть правду на её лице, потом кивнул – нехотя, и в этом кивке чувствовалось то, чего она раньше не замечала: беспокойство, или страх.

– Иди отдыхай.

Кэтрин поднялась к себе, стараясь ступать бесшумно. В комнате было темно, только лампада перед иконой отбрасывала дрожащие тени. Она выдвинула ящик письменного стола, сунула коробку на самое дно, под старые рисунки и засохшие кисти, закрыла, провела пальцами по гладкому дереву, будто запечатывая что-то важное.

В душе она стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела. Закрывала глаза – и видела его лицо, слышала его голос, его слова. «Сабмиссив». Она не знала, что это значит, но от звучания этого слова по спине бежали мурашки. «Когда выполнишь – покажу тебе свой мир». Мир, где она станет его глиной, его холстом, где он будет лепить её, как захочет.

Выключив воду, она насухо вытерлась, натянула длинную сорочку и подошла к окну. Ночной воздух тянулся сквозь щели, занавески колыхались. Она смотрела в темноту, и ей казалось, что он где-то там, смотрит снизу вверх, ждёт – как ждал тогда, каждую ночь. Рука легла на раму. Засов был старым, тугим. Она повернула его с усилием, и металлический щелчок прозвучал в тишине оглушительно. Створка медленно поползла к ней, пока щель не сузилась, не исчезла. Штырь вошёл в паз и щелкнул.

Она отошла от окна, легла в постель, глядя в потолок. Воцарилась тишина, пустота. И это было правильно. Но в комнате стало душно – будто вместе с воздухом она отрезала себя от чего-то важного.

Ночью она проснулась оттого, что ей жарко. Сбросила одеяло, посидела на кровати, прислушиваясь к тишине, потом встала и подошла к окну. Стекло было холодным – она коснулась его пальцами, и прохлада побежала по руке, успокаивая. Рука потянулась к засову, остановилась в дюйме от металла. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри нарастает знакомая борьба. Сделать это легко: просто сдвинуть, просто впустить ночной воздух, просто... Она отдёрнула руку, отошла от окна, легла обратно, натянула одеяло до подбородка. Долго смотрела в потолок, пока веки не отяжелели.

Три дня его не было в университете. Кэтрин приходила на пары, садилась на своё обычное место, но стул рядом оставался пустым. Она ловила себя на том, что то и дело бросает взгляд на дверь, когда слышит шаги в коридоре. Каждый скрип половиц заставлял сердце замирать, а потом обжигало разочарование – это был не он. По вечерам она задерживалась в аудитории, перебирала кисти, раскладывала по местам карандаши, лишь бы не идти домой, где в столе лежала чёрная коробка. Но домой всё равно приходилось возвращаться.

Она не знала, радоваться его отсутствию или тревожиться. Мысли возвращались к нему снова и снова, к той ночи в пентхаусе, к коробке, спрятанной в ящике стола. Она не открывала её, не прикасалась, но чувствовала присутствие этого предмета каждой клеткой. Иногда, когда она доставала чистый лист бумаги или искала стёрку, пальцы натыкались на бархат, и она отдёргивала руку, будто от огня.

Однажды, перебирая старые наброски, она случайно сдвинула коробку с места. Та глухо стукнулась о стенку ящика, и Кэтрин замерла, прислушиваясь к биению собственного сердца. Она смотрела на неё долгую минуту, потом быстро закрыла ящик и вышла из комнаты, даже не взяв то, за чем пришла.

Вечером четвёртого дня Кэтрин оделась в строгое тёмно-синее платье, застегнула все пуговицы до горла, стянула волосы в тугой пучок, поправила крестик на груди. В зеркале отражалась знакомая девушка – та, какой её знали прихожане, какой её хотел видеть отец. Она смотрела на своё отражение и не понимала, кто смотрит на неё в ответ. Девушка, которая неделю назад стояла на коленях в пентхаусе, и девушка, которая сейчас собиралась на вечернюю службу, казались двумя разными людьми. Кэтрин опустила глаза и вышла из дома.

Церковь Святого Сердца встречала её запахом ладана и старого дерева. Вечерняя служба только началась, прихожан было немного – старики, женщины с детьми, несколько знакомых лиц. Кэтрин села на скамью в третьем ряду, сложила руки на коленях, устремила взгляд на отца, стоящего у алтаря. Его голос лился под своды, слова псалмов успокаивали, возвращали в привычную колею. Здесь всё оставалось правильным, здесь всё сохраняло смысл.

Дверь скрипнула.

Кэтрин не обернулась – не хотела отвлекаться, но по тому, как зашевелились прихожане, как кто-то обернулся, кто-то зашептался, поняла: вошёл кто-то необычный. Лампады на мгновение дрогнули, будто от сквозняка, или это только показалось.

Женщина скользнула по проходу бесшумно, но каблуки её всё же отбивали дробь – уверенную, грациозную. На ней был строгий чёрный костюм: пиджак, юбка-карандаш, блузка отсутствовала, и в вырезе открывалась ложбинка, а ткань пиджака подчёркивала каждый изгиб. Волосы цвета тёмного шоколада уложены в идеальную волну, падающую на одно плечо. Она двигалась так, будто знала, что на неё смотрят, и это её забавляло. Кэтрин перевела взгляд на отца: он продолжал службу, не отвлекаясь, и это помогало ей сосредоточиться.

Женщина села рядом – единственное свободное место оказалось именно здесь. Кэтрин почувствовала запах дорогих духов, сдержанных, с нотками дерева и чего-то неуловимого. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на алтарь с таким вниманием, будто каждое слово имело значение – или делала вид. Кэтрин заметила, что женщина не крестится, не повторяет молитвы; просто сидит и смотрит, и от этого становилось не по себе.

Служба тянулась медленно. Кэтрин чувствовала чужое присутствие кожей – как тогда, когда он садился рядом, но здесь было иначе: здесь присутствовало любопытство, а не тот жар.

Женщина слегка повернула голову в её сторону, губы чуть дрогнули в улыбке.

– Скажите, – голос её звучал тихо, чтобы не мешать службе, но в нём слышалась бархатная хрипотца, – я смогу отпустить грех? После служения можно пройти к пастору в кабинку на исповедь?

Кэтрин моргнула, возвращаясь в реальность. Голос женщины прозвучал слишком громко для этого пространства – она оглянулась, но никто, кажется, не обратил внимания.

– Конечно, – ответила она шёпотом. – Многие как раз после службы и идут. Поговорить с пастором, отпустить грехи.

Женщина кивнула, и в её глазах мелькнула благодарность. Они просидели рядом до конца службы – молча, но в этом молчании чувствовалось что-то странное, почти интимное.

Когда отец закончил, прихожане зашевелились, зашуршали одеждами. Кэтрин поднялась, указала на боковой проход.

– Кабинка там. Пастор скоро подойдёт, вы можете подождать внутри.

Женщина улыбнулась – открыто, легко – и протянула руку. Кэтрин заметила, какая она ухоженная: пальцы длинные, кожа гладкая, на запястье – тонкий золотой браслет. Маникюр безупречный и короткий, без лишних украшений. Всё в её облике говорило о мире, где время течёт иначе, где женщина может позволить себе быть прекрасной, не чувствуя за это вины.

– Меня зовут Сирена, – сказала она.

Кэтрин вложила свою ладонь в её, чувствуя прохладу.

– Кэтрин.

Сирена задержала её руку на секунду дольше, чем требовали приличия, опустила взгляд на пальцы Кэтрин – туда, где въелась краска под ногти, где мозоли от карандаша и кистей оставили свой след.

– Вы рисуете, – сказала она утвердительно.

– Да, – растерянно ответила Кэтрин. – Учусь в академии.

Сирена отпустила её руку, улыбнулась краешком губ.

– Это видно. – Она кивнула на пальцы Кэтрин. – Такие руки бывают только у тех, кто много работает с кистью. Или с резцом. Искусство не скрыть.

Она развернулась и направилась к кабинке, ступая так же грациозно, как вошла. Каблуки отбивали дробь, и прихожане расступались перед ней, провожая взглядами. Кэтрин осталась стоять у скамьи, глядя ей вслед. В голове крутилось: «Сирена. Красивое имя. Необычное». И ещё – она угадала про руки. Сразу, с одного взгляда. В её голосе, в манере держаться чувствовалось что-то от людей искусства – та уверенность, которая бывает у тех, кто знает цену красоте. Кэтрин вдруг поймала себя на мысли, что восхищается этой женщиной: её спокойствием, её ухоженностью, тем, как легко она вписалась в пространство, где всё для неё оставалось чужим.

Она медленно двинулась к выходу, но перед дверью задержалась, обернулась на кабинку. Та была закрыта. За тонкой перегородкой угадывался силуэт женщины – прямая спина, руки, сложенные на коленях. Рядом, в своей половине, уже стоял отец. Сирена не крестилась, не склоняла голову – просто сидела и смотрела. Или ждала.

Кэтрин вышла на улицу. Вечерний воздух пах сыростью и опавшими листьями. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять странное беспокойство. «Искусство не скрыть» – эти слова застряли где-то под рёбрами.

Она пошла домой, и всю дорогу в голове крутились детали: ухоженные руки, золотой браслет, идеальная укладка. Всё это было из другого мира – мира, где женщины умеют быть красивыми, не оглядываясь на чьё-то неодобрение. Мира, куда ей вход был заказан с детства.

Остановившись у своего дома, она обернулась. Улица оставалась пустой, только фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт. Поднявшись в комнату, Кэтрин закрыла дверь, подошла к столу. Замерла. Потом медленно открыла ящик. Коробка лежала на месте, и в тусклом свете лампады бархат казался почти чёрным. Кэтрин протянула руку, коснулась его – ткань была прохладной, гладкой. Пальцы скользнули по крышке, остановились на краю. Она могла открыть. Могла взять то, что внутри. Могла сделать этот выбор.

Она отдёрнула руку и закрыла ящик.