Текст книги "Подонки «Плени и Сломай» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Кейт Блейз
Подонки «Плени и Сломай»

Глава 1. Право художника

– Тише, тише, – мягко произнес Кейн, проводя большим пальцем по мокрой от слез щеке девушки. – Все хорошо.

Она сидела на холодном черном мраморе пола, прижимая к груди скомканную одежду – ту самую, которую он несколько минут назад срывал с нее в порыве жесткой, выверенной страсти. Рыжие волосы разметались по плечам, глаза опухли, но страх исчез – остались лишь опустошение и странное, почти детское недоумение.

Кейн сидел напротив, небрежно откинувшись назад, опираясь на ладони. Ширинка его брюк была расстегнута, рубашка помята – единственный намек на недавний хаос. Он наблюдал за ней спокойно, с легкой полуулыбкой. Вечер он продумал заранее: за час до ее прихода проверил температуру в комнате, выбрал самую мягкую плеть из коллекции, включил на повторе низкий эмбиент. Музыки она не слышала – только его голос. Так и задумано.

Ее спина, бедра – все оказалось испещрено красными полосами от его плети. Следы легли ровно, красиво, именно так, как он любил.

– Ты сама сказала, что хочешь большего, – напомнил он, и его бархатный голос не содержал и тени упрека.

Девушка всхлипнула, облизала припухшие губы. Час назад она стояла перед ним на коленях, а он держал ее за волосы, задавая ритм, сжимая горло ровно настолько, чтобы она задыхалась, но могла продолжать. Она старалась. Он оценил. Мысленно он уже нанес на карту ее тела новые отметки – места, где кожа тоньше, где дрожь сильнее. Идеальный материал.

В ее взгляде читалось нечто новое – боль смешивалась с благодарностью. Кейн знал этот взгляд. Границы стерлись, и теперь она принадлежала ему – хотя бы на этот вечер.

Он протянул руку, откинул прядь рыжих волос с ее лица, обнажая шею. На бледной коже темнели отпечатки его пальцев – он сжимал ее горло, контролируя каждое движение. Идеальный баланс. Он провел подушечками по синему пятну, и девушка вздрогнула – от нежности этого прикосновения.

– Ты прекрасна, – заключил он, и в его холодных глазах действительно мелькнуло нечто похожее на восхищение.

Он любовался ею. Свежие синяки на шее, припухшие губы, красные полосы на бедрах – все это легло ровно, как он и задумывал. Он провел пальцем по самому яркому следу на бедре, отмечая, как ровно легла полоса. Красиво. Ровно так, как он представлял, когда впервые увидел ее в том баре – гибкую, рыжую, с глазами, ищущими приключений. Она выдержала. Не сломалась раньше времени. За это стоило быть благодарным.

Партнерша всхлипнула громче, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– И что теперь? – спросила она тихо. Голос сел – последствия недавнего минета.

Кейн медленно поднялся, застегивая брюки, и направился к барной стойке из черного мрамора. Его босые ступни ступали бесшумно по полированному камню. Он взял бутылку виски и налил себе на два пальца в тяжелый хрустальный бокал.

– А теперь, крошка, – произнес он, делая глоток, – ты заберешь свои вещи и будешь вспоминать это всю жизнь. – Он повернулся к ней, на губах играла легкая улыбка. – И я уверен: ты запомнишь.

Девушка медленно поднялась, пошатываясь. Начала натягивать одежду – джинсы, футболку, белье, разбросанное по полу. Кейн следил за этим сквозь янтарную жидкость в бокале. Панорамные окна за его спиной открывали вид на ночной город, но взгляд его скользил только по ней.

– И ты знаешь: болтать нельзя, – добавил он ровно. – Твое согласие получено. Если я узнаю, что ты треплешься, – он сделал паузу, – буду решать вопрос иначе.

Девушка справилась с одеждой, подошла к нему. Встала напротив, все еще шмыгая носом, но в глазах уже появилась та странная смесь боли и надежды, которую Кейн так хорошо знал.

– Мы еще встретимся? – спросила она припухшими губами.

Кейн улыбнулся шире, почти торжествующе.

– Понравилось, значит?

Она молчала, но взгляд выдавал ее с головой. Ждала ответа.

Кейн допил виски, поставил бокал на мраморную стойку. Взял ее лицо в ладони – аккуратно, почти нежно, касаясь большими пальцами припухших скул.

– Нет, – сказал он твердо. – Ты не мой холст. И я не твой художник.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Помолчала, кусая губу, потом выдавила:

– А имя? Мое имя? Ты даже не спросил.

Кейн покачал головой, усмехнувшись:

– Зачем? Имена стираются. Остается только рисунок. А твой рисунок я запомню.

Он отпустил ее, кивнул в сторону двери:

– В течение часа, как и после прошлой встречи, тебе придет перевод. – Он бросил взгляд на электронные часы на журнальном столике. – Можешь идти.

Она не двигалась. Тогда он провел ладонью по ее щеке, чувствуя под пальцами мокрые дорожки слез, и слегка коснулся большим пальцем ее припухшей нижней губы. Короткое прикосновение – последнее напоминание.

– Иди, – повторил он тихо.

Девушка развернулась и вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Кейн остался один.

Он прошел к панели домофона, встроенной в стену, и коснулся экрана. Камера в холле показала, как она выходит из лифта, пошатываясь, придерживаясь за стену. Вахтер Майк поднял голову, проводил ее взглядом, потом посмотрел вверх, прямо в объектив, и едва заметно усмехнулся. Кейн отключил экран. Завтра Майк будет улыбаться понимающе. Эту улыбку он ненавидел.

Он прошел в центр гостиной, остановился перед панорамным окном. Внизу мерцал ночной город – равнодушный, чужой, бесконечный. В комнате все еще пахло ею – терпкими духами, потом, возбуждением. Кейн глубоко вдохнул, задержал дыхание, потом резко открыл створку. Ночной воздух ворвался внутрь, мгновенно выстудив помещение. Запах исчез. Как и она.

В пентхаусе воцарилась тишина. Крики и стоны, еще недавно наполнявшие эту комнату, растворились в ней бесследно.

Она старалась. Они все старались. Приходили, отдавались, ломались, благодарили. А он смотрел и чувствовал только одно – пустоту.

Сегодняшняя ночь не принесла разрядки. Даже привычная скука обошла стороной – скука давно стала его постоянным фоном. Он уже не помнил, когда в последний раз что-то цепляло по-настоящему.

Кейн подошел к бару, взял свой хрустальный бокал, поднес к свету, проверяя, не осталось ли разводов. Идеально чист. Поставил на стойку строго параллельно другим – ровная линия стекла и металла. Пить не хотелось. Ничего не хотелось из того, что обычно помогало скоротать время между встречами.

Он прошел босиком по холодному мрамору, остановился у черной скульптуры в углу, провел пальцем по гладкой поверхности. Вещи вокруг него оставались постоянны. Люди – нет. Они приходили и уходили, и после каждого ухода внутри оставалось одно и то же – ничего.

Плеть лежала на журнальном столике, там, где он ее оставил. Кейн взял ее, провел пальцем по ремешкам – кожа еще хранила тепло. Он поднес ее к лицу, втянул запах. Ее запах. Потом аккуратно свернул и убрал в ящик стола, запер на ключ.

Он отвернулся от скульптуры и направился в душ. Вода смоет следы чужой близости, но не избавит от главного – от ощущения, что все это уже было. Тысячу раз. С разными лицами, разными телами, разными именами, которые он забывал на следующее утро.

Кейн шагнул под прохладные струи и закрыл глаза. Вода стекала по спине, смывая соль и запах. Открыв глаза, он увидел, как на кафельной стене отражалось его собственное лицо – спокойное, холодное, чужое.

Глава 2. Ангел в аду

Утром город за окном казался чужим и выцветшим, словно ночь выпила из него все краски. Кейн сидел в кресле у панорамного окна с чашкой черного кофе, когда телефон завибрировал на журнальном столике. Он посмотрел на экран – мать. Идеальное начало дня.

– Кейн, – голос Элеоноры звучал бодро, как всегда по утрам, когда она уже успевала сделать тысячу дел, пока остальные еще продрали глаза. – Ты не забыл, сегодня открытие?

– Я ничего не забываю, – ответил он ровно, делая глоток кофе.

– Вот и чудно. Твое присутствие обязательно. Мы с отцом спонсируем этот кошмар уже пятый год, и хотя таланта там ноль, традиции надо соблюдать. К тому же, – она сделала паузу, – ректор будет. Лишние связи не помешают.

Кейн молчал, глядя на серое небо.

– Ты меня слышишь?

– Слышу.

– В два часа. Не опаздывай. И оденься прилично, без своего вызывающего минимализма.

Он усмехнулся, отключая звонок. Вызывающий минимализм. Она ненавидела его гардероб так же сильно, как он ненавидел ее бриллианты. Справедливый обмен.

Галерея при академии искусств встретила его гулом голосов, запахом дорогого кофе и дешевого волнения. Пространство наполнили родители, преподаватели, скучающие меценаты и студенты – одни с надеждой в глазах, другие с нарочитой расслабленностью, за которой прятался тот же страх.

Кейн двигался между гостями с бокалом воды, ни на ком не задерживая взгляда. Картины мелькали цветными пятнами – бездарные подражания, крикливые инсталляции, попытки эпатировать, которые вызывали только скуку. Он уже мысленно отсчитывал минуты до того момента, когда можно будет уйти, сославшись на дела.

И тут он увидел Ее.

В углу зала, у стены, где свет падал мягче и теплее, стояла девушка. Она словно оказалась не в том пространстве – среди пестрых нарядов, открытых плеч, смелых декольте и модной небрежности она выглядела гостьей из другого века. Простое темно-синее платье с длинным рукавом, высокий ворот, никаких украшений, кроме тонкого серебряного крестика на шее. Волосы убраны в низкий пучок, открывая чистую линию шеи и бледные, почти прозрачные виски.

Она стояла чуть в стороне от своей картины, сложив руки перед собой, и тихо отвечала на вопросы редких посетителей. Когда кто-то подходил, она слегка наклоняла голову, слушала внимательно, а отвечая – краснела и отводила взгляд, словно извиняясь за то, что занимает чужое время.

Кейн остановился. Смотрел долго, изучающе. Вчера была рыжая, раздетая, покорная, с красными полосами на бедрах. Сегодня – эта. Закрытая, тихая, почти прозрачная. Контраст обжег холодным любопытством.

Он подошел ближе, рассматривая картину. Большое полотно, почти квадратное, написанное в приглушенных тонах. На первый взгляд – просто абстракция, слои света и тени. Но чем дольше смотрел, тем яснее проступала фигура. Не изображенная, а угаданная. Словно кто-то стоял за плотной завесой тумана, и свет пробивался сквозь него, очерчивая силуэт.

Внизу табличка: Кэтрин Мур. «В начале было Слово».

Кейн перевел взгляд на девушку. Она заметила его внимание и тут же опустила глаза, щеки тронул легкий румянец. Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у женщин обычно подкашивались колени. Она осталась стоять ровно, лишь сильнее теребя край рукава.

– Знаешь, – сказал он, делая шаг ближе, – я уже час брожу здесь и успел подумать, что современное искусство окончательно умерло. А потом нашел твою работу. Спасибо, что не дала мне уйти совсем уж разочарованным.

Кэтрин подняла глаза – удивленно, робко. Она явно не привыкла к таким прямым комплиментам. Тем более от мужчины в идеально сидящем темном костюме, с холодными светлыми глазами и голосом, который звучал как бархат по стеклу.

– Спасибо, – выдохнула она тихо. – Я... я правда старалась.

– Это заметно, – кивнул он, разглядывая полотно. – Ты используешь пустоту не как отсутствие, а как присутствие. Редкий ход. Откуда он?

Кэтрин оживилась, в глазах мелькнул огонек:

– Я хотела показать, что Бог – это не столько форма, сколько пространство между формами. То, что мы не видим, но чувствуем. В Библии сказано: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут». Слова – они же невидимы, но они есть. Вот и здесь – свет невидим, но он оставляет след.

Голос у нее оказался низковатый для такой хрупкой внешности, мягкий, с легкой дрожью. Она говорила искренне, без позы, без желания понравиться – просто делилась тем, что для нее важно.

Кейн склонил голову, разглядывая ее. Никакой игры, никакого кокетства. Она даже не понимала, как привлекательна в этой своей закрытости. И главное – на него это не действовало. Совсем. Впервые в жизни женщина смотрела на него и видела... что? Собеседника.

– То есть ты хочешь сказать, что Бог там, где нас нет? – спросил он, чуть подаваясь вперед. – В пустоте? В тишине?

– Наверное, – кивнула она. – Там, где заканчивается наш шум. Вы когда-нибудь молились?

Кейн моргнул. Вопрос застал врасплох.

– Не думаю, что мои попытки можно назвать молитвой, – усмехнулся он. – Скорее, торг.

Кэтрин улыбнулась – светло, без осуждения:

– Торг – это тоже разговор. Просто у Бога другие цены.

Она смотрела на него с интересом, но без того липкого восхищения, к которому он привык. Ей было любопытно, о чем он думает, а не кто он такой. Это сбивало с толку.

– А ты не боишься, – спросил он мягко, почти нежно, – что твой Бог может оказаться совсем не таким добрым, как ты думаешь? Что он – художник, которому нужна боль для красоты?

Кэтрин на мгновение задумалась, потом ответила серьезно:

– Вы говорите про страдания? Но страдания – это не Он. Это мы. Это наш выбор. А Он... Он рядом, когда больно. Как свет в пустоте.

Кейн смотрел на ее шею, закрытую тканью, на тонкий крестик, на бледную кожу у виска. Вчера он сжимал горло другой женщины, оставляя синяки. Эта говорила о свете в пустоте. Он почувствовал странный разрыв где-то внутри – между тем, что он знал о мире, и тем, во что верила она.

– Ты всегда так... спокойна? – спросил он, меняя интонацию на более легкую. – Или это только со мной?

Кэтрин смутилась, отвела взгляд:

– Я просто... говорю то, что думаю. А что, надо по-другому?

Он рассмеялся – искренне, чего давно не случалось.

– Нет. Именно так и надо. Просто мало кто так умеет.

Кэтрин покраснела сильнее, но не от кокетства – от смущения, что ее хвалят.

– Почему ты так закрыто одеваешься? – спросил он прямо.

Вопрос повис в воздухе. Девушка замерла, потом посмотрела на него – и в глазах читалось только легкое недоумение, обида на его слова отсутствовала.

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что ты единственная здесь, кто не пытается ничего показать. И это... притягивает взгляд.

Кэтрин опустила глаза, теребя крестик:

– Я просто не люблю быть на виду. Тело – это храм. Ему не нужны украшения, чтобы быть красивым.

– Храм, – повторил Кейн, пробуя слово на вкус. – А кто в нем служит?

Она подняла глаза, встретила его взгляд – и не отвернулась:

– Я. И Бог. Этого достаточно.

Кейн молчал. Она стояла перед ним – хрупкая, застенчивая, вся застегнутая на все пуговицы, – и в ней присутствовала сила, которой не было в нем. Уверенность, которую не купить за деньги. Покой, которого он не знал никогда.

– Кэтрин, – произнес он, словно пробуя имя на вкус. – Можно я буду называть тебя Кэт?

Она улыбнулась – чуть робко, но тепло:

– Мама называет Кэти. Но Кэт... можно. А вас?

– Кейн, – сказал он, протягивая руку. – Просто Кейн.

Она вложила свою ладонь в его. Пальцы тонкие, прохладные, без колец. Он задержал руку на секунду дольше положенного, чувствуя, как она дрожит под его прикосновением. Но взгляд оставался чистым – она не понимала значения этого жеста. Или не хотела понимать.

– Очень приятно, Кейн, – сказала она просто.

– Мне тоже, – ответил он тихо. – Очень.

Она не отвела глаз. Не зарделась от его интонации. Просто улыбнулась и спросила:

– Вы тоже художник? Раз так хорошо понимаете живопись?

Кейн усмехнулся:

– Нет. Я коллекционер. Собираю то, что кажется мне интересным.

– А что вам кажется интересным? – спросила она с искренним любопытством.

– Пока не знаю, – ответил он, глядя ей в глаза. – Но начинаю догадываться.

Кэтрин кивнула, пропустив подтекст мимо ушей:

– Надеюсь, вы найдете. Это очень важно – находить то, что трогает.

Она говорила о картинах. Он слушал и думал о том, как странно – быть рядом с женщиной, которая смотрит на него и видит не деньги, не статус, не опасность. Видит человека. Просто человека.

– Кэтрин, – сказал он, чуть наклоняя голову, – можно задать личный вопрос?

Она замерла, но кивнула.

– Ты правда веришь, что в мире есть добро? После всего, что видишь вокруг?

Кэтрин посмотрела на него долго, внимательно. Потом тихо ответила:

– Если бы я не верила, я бы не смогла рисовать. А вы? Вы верите?

Кейн хотел пошутить, уйти от ответа. Но под ее взглядом шутки застревали в горле.

– Я верю в красоту, – сказал он наконец. – Иногда это единственное, что спасает.

Она кивнула, словно поняла что-то важное:

– Это уже начало.

Подошла пожилая пара, заинтересовавшаяся картиной. Кэтрин извиняюще улыбнулась Кейну и повернулась к ним. Он отошел к соседнему стенду, но до конца вечера не смотрел больше ни на одну работу. Взгляд его притягивала только она. Как она краснеет, когда к ней подходят. Как говорит о Боге. Как поправляет выбившуюся прядь, думая, что никто не видит.

Она ни разу не обернулась. Ни разу не поискала его взглядом. Для нее он оставался просто гостем, с которым интересно поговорили об искусстве.

Когда Кейн покидал галерею, в груди пульсировало странное, почти забытое чувство. Не пустота. Не любопытство. Скорее, вызов.

Впервые женщина пропустила мимо внимания его попытки понравиться. И это бесило сильнее, чем любое сопротивление.

Он достал телефон, набрал сообщение помощнику:

«Найди мне все о студентке первого курса Кэтрин Мур. К завтрашнему утру».

Машина нырнула в вечерний поток, унося его от галереи, от выставки, от девушки в закрытом платье. Но образ ее остался в его голове – тихий, светлый, почти нереальный.

Ангел, который даже не заметил, что мимо прошел дьявол.

Глава 3. Воля Божья

Выставка медленно пустела. Гости расходились, унося с собой буклеты и вежливые улыбки, студенты сворачивали свои стенды, перешептываясь о проданных работах и удачных знакомствах. Кэтрин стояла у своей картины, складывая в небольшую сумку визитки, которые никто не взял. Она не ждала продаж – отец всегда говорил, что искусство не для денег, а для души.

Сэмюэль появился у ее стенда, когда последние посетители покидали зал. Золотоволосый, голубоглазый, с открытой улыбкой на мягких, почти девичьих чертах лица – он словно сошел с витража в их церкви. В руках он держал букет скромных полевых цветов, перевязанных бечевкой, и уже знакомый ей блокнот с записями проповедей.

– Сэм! – Кэтрин удивилась. – Ты же сказал, что придешь попозже? Я думала, ты еще на лекциях.

– Отпросился, – ответил он, осторожно касаясь губами ее щеки. – Не мог пропустить твой первый вернисаж. Пастор Мур сказал, что ты здесь с самого утра. Ты, наверное, устала?

– Немного, – призналась она, вдыхая запах луговых трав. – Но это хорошая усталость. Спасибо, Сэм. Ты всегда такой внимательный.

Он улыбнулся, и его голубые глаза наполнились теплом. Сэмюэль учился на втором курсе семинарии – туда же, куда когда-то поступил ее отец, чтобы стать пастором. Они пели в одном церковном хоре с детства, его чистый тенор сплетался с ее сопрано каждое воскресенье. Отец часто говорил: «Сэм – хороший мальчик. Из него выйдет настоящий служитель. И муж». Кэтрин не спорила. Если на то будет воля Божья, значит, так и случится.

– Я видел тебя раньше, – сказал Сэм, помогая ей упаковать картину. – Когда только пришел. Ты разговаривала с каким-то парнем. Кто это?

Кэтрин пожала плечами:

– Просто гость. Интересовался искусством. Мы говорили о картине.

– О картине, – повторил Сэм. – Кэти, я видел его взгляд. Я стоял вон там, у входа, и наблюдал. Такие взгляды я замечаю в церкви, когда некоторые парни смотрят на девушек из хора. В этом взгляде не было интереса к искусству. Там было... другое.

Она нахмурилась, не понимая:

– Что другое?

Сэм покраснел, отвел глаза:

– Похоть, Кэти. Грех. Он смотрел на тебя как на... как на женщину. Смотрел, раздевал глазами. Неужели ты не чувствуешь таких вещей?

Кэтрин моргнула, потом покачала головой:

– Сэм, ты что? Он просто говорил о живописи. О Боге даже говорил. Спрашивал, верю ли я. Он совсем не... – она запнулась, подыскивая слово. – Не опасный. Обычный парень. Сказал, что он коллекционер.

– Коллекционеры тоже могут быть опасны, – настаивал Сэм. – Особенно такие. Ухоженные, богатые, с холодными глазами. Я видел его раньше, кажется, на благотворительном ужине у мэра в прошлом году. Он стоял в стороне и наблюдал. Такие люди не приходят просто так.

Кэтрин аккуратно сложила защитный чехол:

– Сэм, ты преувеличиваешь. Ему нет до меня никакого дела. Мы поговорили, и он ушел. Даже не спросил номер. Видишь? – она улыбнулась, пытаясь его успокоить. – Никому я не нужна, кроме тебя и папы.

Сэм хотел возразить, но сдержался. Вместо этого он взял упакованную картину и сумку с ее вещами.

– Пойдем, провожу тебя до церкви. Сегодня вечерняя молитва, и пастор Мур просил помочь с детской группой.

Они вышли на улицу, где вечерний город зажигал огни. Кэтрин несла цветы, Сэм – картину и сумку. Шли молча, но в тишине чувствовалось привычное уютное тепло.

– На следующей неделе репетиция хора в среду, – напомнил Сэм. – Разучиваем новый псалом. Твой отец сказал, что хочет, чтобы мы спели дуэтом на воскресной службе.

– Правда? – Кэтрин обрадовалась. – Это чудесно. Я соскучилась по нашим репетициям. В последнее время столько учебы, что едва успеваю в церковь.

– Главное, что успеваешь, – мягко сказал Сэм. – А с учебой я помогу, если что. У меня по субботам свободно.

– Ты и так много помогаешь, Сэм. Спасибо тебе.

Он улыбнулся, и в этой улыбке читалась такая преданность, что Кэтрин на мгновение стало неловко. Но она отогнала это чувство. Сэм – друг. Лучший друг. Все остальное – в руках Божьих.

У входа в церковь их встретил пастор Мур – высокий, седой, с добрыми глазами за очками. Он обнял дочь, пожал руку Сэму.

– Ну как выставка, дочка? Продала что-нибудь?

– Нет, пап. Но я познакомилась с интересным молодым человеком. Он коллекционер, хорошо разбирается в искусстве. Мы говорили о моей картине.

– Коллекционер? – пастор приподнял бровь. – Молодой?

– Да, чуть старше меня.

– Смотри, дочка, – мягко сказал отец, положив руку ей на плечо. – Мир искусства полон соблазнов. Не забывай, кто ты и во что веришь.

– Я помню, пап.

– Сэм, – обратился пастор к юноше, – спасибо, что проводил Кэти и помог с картиной.

– Это моя радость, пастор Мур, – ответил Сэм, опуская взгляд.

– Ну, идите. Кэти, завтра увидимся.

Они прошли в пустой храм, где пахло ладаном и старым деревом. Кэтрин опустилась на скамью, сложила руки. Сэм сел рядом. Пастор Мур поднялся на амвон, и его голос полился под своды:

– Господи, благослови детей наших, наставь их на путь истинный...

Кэтрин закрыла глаза, и перед внутренним взором вдруг возникло лицо того парня с выставки. Холодные светлые глаза, легкая улыбка, голос, от которого почему-то становилось тепло внутри, хотя говорить он мог самые обычные вещи. Она тряхнула головой, прогоняя видение. Глупости. Просто интересный собеседник. Не более.

После молитвы они с Сэмом еще полчаса обсуждали планы для воскресной школы – какие библейские истории лучше рассказать малышам, какие псалмы разучить с подростками. Сэм записывал идеи в блокнот, Кэтрин рисовала на полях ангелов.

– Ты устала, – заметил он, глядя, как она прячет зевок. – Иди домой. Я сам все донесу до ризницы.

– Правда? Спасибо, Сэм. Ты настоящий друг.

– Всегда пожалуйста, – ответил он тихо.

Кэтрин пошла одна, неся букет полевых цветов и думая о странном вечере. В голове путались обрывки разговоров – слова Сэма об опасности, спокойные интонации отца, и этот холодный взгляд, который, кажется, до сих пор преследовал ее.

Дома было тихо. Кэтрин поднялась в свою комнату – маленькую, скромную, с распятием над кроватью и полками, заставленными книгами. Поставила цветы Сэма в банку с водой, повесила платье в шкаф.

Проходя мимо зеркала, она на секунду задержалась. Посмотрела на свое отражение – бледное лицо, скромный пучок. Вспомнила, как тот парень смотрел на нее. Или ей показалось? Сэм говорил про похоть, но она ничего такого не заметила. Он просто смотрел. Как смотрят на картину. Как смотрят на что-то, что считают красивым. Разве это грех – видеть красоту?

Кэтрин поправила воротник ночной рубашки, одернула подол. Потом улыбнулась своему отражению – чуть виновато, чуть удивленно – и тихо сказала:

– Я выгляжу прилично. Господь видит сердце, а не одежду.

Легла в постель, погасила свет. Но перед глазами все еще стояли холодные светлые глаза, и голос звучал в ушах: «Ты прекрасна». Чужой, незнакомый голос, от которого внутри разливалось странное тепло.

Кэтрин закрыла глаза и принялась шептать «Отче наш», прогоняя наваждение.