Текст книги "Подонки «Плени и Сломай» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 31. Осквернение

После службы прихожане разошлись. Кэтрин осталась помочь с уборкой – складывала молитвенники, поправляла подсвечники, возвращала на места тяжёлые книги, которые кто-то забыл на скамьях. Тишина в церкви стала другой, не той, что бывает во время службы. Пустой, выжидающей.

Сэм остался с ней. Она не заметила, когда он перестал помогать и начал просто стоять, глядя на неё. Его взгляд скользил по её спине, по талии, по тому, как платье облегало бёдра, когда она наклонялась. Она чувствовала это кожей, но заставляла себя не обращать внимания.

Он подошёл, когда она поправляла цветы у подножия статуи Девы Марии. Встал так близко, что она ощутила его дыхание на своей шее. Волосы на затылке встали дыбом.

– Я люблю тебя, Кэти.

Она замерла. Сделала шаг назад, к выходу, но он оказался быстрее – его пальцы сжали её запястье.

– Так давно, – продолжал он, и голос его дрожал. – Я просто схожу по тебе. Мне всё равно, что он тебя испачкал.

Слова падали, тяжёлые, липкие. Кэтрин сжала край алтарного покрывала, пытаясь высвободить руку, но он держал крепко.

– Сначала меня разрывало от того, что он трахнул тебя. Забрал моё по праву. – Сэм говорил, и в его голосе прорезалось что-то новое, то, чего она никогда не слышала. – Но потом я посмотрел на это с другой стороны. Ты будешь более опытной в нашем браке. Ты всё мне покажешь. Всё, что давала ему, станет моим.

К горлу подкатила тошнота. Она чувствовала, как её тело сжимается, как внутри всё переворачивается.

– Я не люблю тебя, Сэм, – сказала она, вырывая руку. – И никогда не любила.

Слова ударили, как пощёчина. Его лицо изменилось – нежность исчезла, сменившись чем-то тёмным, голодным. Он шагнул к ней, и она попятилась, спиной натыкаясь на алтарную преграду.

– Не будет никакого «никогда». Ты эту неделю позволяла мне быть рядом. Ты давала мне надежду.

– Прости, – выдохнула она, хотя понимала, что жалость сейчас неуместна.

– Ты, грязная шлюха! – выплюнул он. – Использовала меня, чтобы позлить его!

Его рука взлетела и опустилась – резко, тяжело. Пощёчина бросила её на пол. Голова ударилась о каменные плиты, перед глазами вспыхнули белые круги. Она попыталась подняться, опираясь на холодные плиты, но он навалился сверху, прижимая обратно. Колено вдавилось в позвоночник, пальцы вцепились в волосы, дёрнули голову назад.

– Не надо, Сэм, пожалуйста...

Она била кулаками в грудь, в плечи, пыталась оттолкнуть, но он был сильнее. Его пальцы вцепились в подол юбки, задирая вверх, рвя ткань. Она попыталась закричать, открыла рот, но из горла вырвался только хрип. Голос исчез. Испарился. Осталась только боль, только его дыхание на шее, только влажные, липкие слова, которые он шептал ей в ухо.

– Какая ты мягкая... Он знал, что брал... Теперь ты моя. Я сделаю тебя своей. Заклеймлю.

Она почувствовала, как его пальцы проникли между ног, грубо, сухо, пытаясь найти влагу, которой не было. Он выругался, вытащил руку, и она услышала, как расстёгивается ширинка, как он плюёт на ладонь, смачивая себя. Её тело сжалось в отчаянной попытке стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Он был другим. Кейн спрашивал. Ждал. Останавливался, когда она говорила «аминь». А этот... этот брал. Даже не спросил.

Он нашёл вход и вошёл. Боль оказалась острой, сухой, чужой. Она вцепилась пальцами в каменные плиты, чувствуя, как слёзы текут по вискам в уши. В горле застрял крик, который не мог вырваться наружу.

– Тише, тише, – шептал он, входя в неё. – Тебе понравится. О да...

Его язык скользнул по её шее, мокрый, горячий, отвратительный. Она смотрела мимо него, вверх, на лицо статуи. Сквозь слёзы ей показалось, что по каменному лику Девы Марии тоже текут слёзы. Или это только блики от лампады? Или она просто хотела верить, что кто-то здесь плачет вместе с ней?

Рядом, на распятии, Иисус терпел муки, не отводя глаз.

Единственное, что оставалось у неё святым, единственное место, где она чувствовала себя в безопасности, – он осквернил и это. Его дыхание, его запах, его пальцы, вжимающие её в пол, куда стекали слёзы прихожан и капли святой воды, – всё смешалось в один липкий, тошнотворный ком.

Он кончил резко, с глухим стоном, вжимаясь в неё, и она почувствовала, как горячая, чужая влага растекается внутри. Он отстранился, тяжело дыша, и она слышала, как он застёгивает ширинку, приводит себя в порядок.

– Если ты забеременеешь от меня, – сказал он, и в голосе звучало торжество, – это будет лучший вариант из всех.

Она лежала, глядя в потолок, и думала о таблетках, которые пила всё это время. Кейн настоял, когда они начали близость. Она продолжала принимать их даже после разрыва. Надеялась. Теперь надежда умерла.

Сэм оделся, и она услышала, как его шаги удаляются к выходу. Но он остановился у двери.

– Ох, моя дорогая Кэти, – сказал он, и в голосе была усмешка. – Пастор непременно узнает об этом.

– Он посадит тебя в тюрьму, – выдохнула она, не веря, что говорит это вслух.

– Нет. – Он засмеялся. – Он женит нас.

Дверь захлопнулась.

Кэтрин лежала на холодном каменном полу, глядя на лицо Девы Марии. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью, с грязью, с тем, что он оставил на ней. Внизу живота пульсировала тупая боль. Между ног стекало липкое, чужое.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Когда силы вернулись, она поднялась. Подол юбки оказался разорван, ткань испачкана. Она одёрнула его, пригладила волосы. Посмотрела на свои руки – они дрожали.

Она вышла из церкви.

Дождь шёл с самого утра, но сейчас он казался благословением. Холодные струи били по лицу, по плечам, смывая слёзы, его запах, его прикосновения. Она шла, не разбирая дороги, прочь от церкви, прочь от того, что случилось. Ноги несли её сами, мимо домов, мимо скамеек, мимо людей, которые прятались под зонтами.

Она бежала, пока лёгкие не начали гореть. Пока не увидела старые надгробия.

Кладбище встретило её тишиной. Дождь здесь оказался не таким сильным, ветер не залетал за старую ограду. Она знала, куда идти – знала с детства, сколько бы лет ни прошло. Маленький холмик в дальнем углу, где трава всегда зелёная, где не видно чужих глаз.

Она упала на колени перед надгробием, обхватила холодный камень руками. Юбка была разорвана, колени разбиты, между ног всё ещё пульсировало чужое тепло. Она прижалась щекой к мокрой траве, вцепилась пальцами в стебли, чувствуя, как холодная влага пропитывает одежду, добирается до кожи.

– Мама, – прошептала она. – Мама...

Дождь стихал. Она лежала, свернувшись калачиком, как в детстве, когда прибегала на эту же могилу, обиженная на весь мир. Тогда она плакала, что отец не купил ей розовое платье, что Сэм дёрнул за косу, что в школе смеялись. Мать не могла её обнять, но Кэтрин всё равно чувствовала тепло. Камень хранил его. Или она просто хотела верить.

Сейчас она снова искала это тепло. Защиту. Покой.

Дождь прекратился. Когда она открыла глаза, небо оказалось чистым. Где-то за деревьями пробивалось солнце, и первый луч упал на мамину могилу, на старую лампаду, которую никто не зажигал годами. Но сейчас она горела. Или ей только казалось? Она уже не знала, где реальность, где желание верить, а где просто усталость, которая стирает границы.

Кэтрин лежала, прижимаясь к надгробию, и слёзы текли уже не от боли, а от того, что она наконец могла плакать. Здесь, где никто не видел. Где её не могли достать.

Она закрыла глаза и провалилась в темноту – без страхов, без боли. Только холодный камень и тишина. Только мамино тепло, которое она так долго искала. Настоящее или нет – неважно. Важно, что здесь, наконец, можно было не бояться. Важно, что здесь её никто не найдёт. Не тронет. Не испачкает.

Впервые за этот день она оказалась в безопасности.

Глава 32. Исповедь

Он не помнил, когда начал пить. Бутылка виски опустела первой, за ней последовала вторая. Лёд в стакане давно растаял, превратив янтарную жидкость в мутную, тёплую воду, но он всё равно пил, надеясь, что алкоголь убьёт в нём то, что проснулось после встречи с Кэтрин у фонтана. Её смех, её рука на плече Сэма, её улыбка – не ему, а ему. Это была игра. Он знал. Но знание не помогало.

Когда упал стул, он даже не обратил внимания. Когда опрокинулась тумба и разбилась ваза, он просто перешагнул через осколки. Ему было плевать. Ей было плевать. Ему должно было быть всё равно. Но он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на неоконченный портрет Кэтрин, который так и стоял на мольберте.

Ключ в замке повернулся. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Услышал только голос матери, когда она уже стояла в гостиной.

– Кейн...

Она замерла на пороге, глядя на опрокинутую мебель, на пустые бутылки, на осколки, на сына, сидящего посреди всего этого хаоса с таким видом, будто его только что выбросило на берег после кораблекрушения.

– Какого чёрта ты здесь делаешь? – голос его прозвучал хрипло, чужим.

– Я звонила тебе весь день. Ты не отвечал. – Она шагнула в комнату, перешагивая через опрокинутый стул. – Что случилось?

– Ничего. – Он поднял стакан, посмотрел на него, будто забыл, зачем он в руке. – Всё отлично.

– Кейн. – Она опустилась перед ним на корточки, убрала волосы с его лица. – Ты пьян. Ты не пьёшь так уже много лет. Что произошло?

– Я сказал, всё нормально.

– Не надо мне врать. – В её голосе появилась сталь. – Я твоя мать. Я видела тебя в худшие моменты твоей жизни. И сейчас ты выглядишь так же, как тогда, когда мы вытащили тебя из той квартиры.

Он дёрнул плечом, отстраняясь.

– Это было давно. Я уже забыл.

– Ты не забыл. И я не забыла. – Она села рядом, на пол, не обращая внимания на осколки. – Это связано с той девушкой? С художницей?

Кейн молчал. Смотрел в пустой стакан.

– Кейн.

– Я порвал с ней, – сказал он наконец. – Она больше не моя. И это к лучшему.

– Зачем? – Мать повернулась к нему. – Если ты к ней привязан, зачем ты это сделал?

Он усмехнулся – криво, безрадостно.

– Потому что я должен сначала разобраться с одним дерьмом. Очиститься. И только потом думать, как вернуть её обратно.

– Каким дерьмом? – Она ждала, но он молчал. – Кейн, если это связано с той женщиной... с твоей бывшей учительницей...

– Не лезь, – оборвал он, и голос его стал жёстким. – Я сам разберусь.

– Я позвоню отцу.

– Не надо. – Он поднял голову, и в его глазах она увидела то, чего не видела много лет – холодную, твёрдую решимость. – Я сам. Это моя война. И я закончу её. По-своему.

Она смотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула.

– Хорошо. Но если ты не справишься...

– Справлюсь.

Она ушла так же тихо, как пришла. Кейн остался сидеть на полу, слушая, как затихают её шаги в коридоре. Потом поднялся, прошёл в ванную, сунул голову под ледяную воду. Долго стоял, чувствуя, как холод пробивается сквозь кожу, сквозь алкоголь, сквозь тупую боль, которая поселилась где-то под рёбрами. Выключил воду, вытерся, посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел чужой человек – с пустыми глазами и сжатой челюстью. Он узнал этого человека. Это был тот, кто готов закончить то, что начал много лет назад.

Он оделся, надел чистую рубашку, вышел из квартиры. У двери задержался, обернулся на портрет Кэтрин. Она смотрела на него с холста – губы приоткрыты, глаза закрыты, волосы разметаны. Момент перед поцелуем. Или после. Он не знал. Знал только, что должен вернуться к ней. Но сначала – покончить с прошлым.

Вечером «Логово» гудело привычной жизнью. Тяжёлые басы пульсировали в такт сотням сердец, софиты выхватывали из темноты танцующие тела, но Кейн сидел в вип-зоне, отгороженный от всего этого толстым стеклом и тишиной. Он смотрел, как Хантер поднимается по лестнице, за ним Рид, за ним Нокс. Лив шла последней, но Хантер у двери задержал её.

– Побудь в баре, – сказал он. – Нам нужно поговорить.

Лив перевела взгляд на Кейна, кивнула и исчезла.

Хантер опустился на диван напротив.

– Ну, рассказывай. Что за срочность?

Кейн откинулся на спинку, провёл рукой по лицу.

– Она вернулась. Сирена. И я порвал с Кэтрин.

Рид, прислонившийся к стене, нахмурился.

– Из-за неё?

– Она угрожала всё рассказать. Прошлое. Про то, что было между нами. – Кейн говорил ровно, но в голосе чувствовалось напряжение. – Я не мог позволить ей это сделать.

– И что теперь? – Хантер подался вперёд.

– Теперь я хочу её наказать.

Тишина повисла в комнате. Нокс, стоявший в углу, даже не шелохнулся, но его взгляд стал острее.

– У меня есть план, – продолжил Кейн. – Я хочу, чтобы она поняла, что я её не хочу. Что я презираю её после всего, что она со мной сделала. И чтобы она убралась навсегда.

– Мы с тобой, – сказал Рид.

– Какой план? – Хантер усмехнулся. – Мы её в лесу закопаем?

– Не сразу. – Кейн достал телефон. – Сначала я с ней поиграю. Как она когда-то играла со мной.

Он открыл сообщение, быстро набрал текст. Отправил. Через минуту пришёл ответ.

– Она приедет. Сегодня, после двенадцати. Сказал, чтобы была в красивом белье.

Хантер присвистнул.

– И что потом?

– Потом вы подъедете. Я дам знать. – Кейн убрал телефон. – Нужно, чтобы она поняла: со мной её игры больше не работают.

Нокс кивнул. Один раз, едва заметно. Рид пожал плечами.

– Твоя война. Мы просто прикроем.

Глава 33. Чистилище

В двенадцать ровно домофон ожил. Кейн подошёл к экрану. Сирена стояла на пороге, кутаясь в длинный плащ. Под ним угадывалась только кожа и кружево. Он нажал кнопку, открывая дверь, и отошёл в глубину комнаты, ожидая.

Она вошла, не торопясь, скинула плащ на пол. Под ним оказался кожаный бандаж, обнажавший грудь, и трусы из кожи, которые разрезали её лоно, плотно облегая, давя на клитор. Она улыбнулась, покачивая бёдрами.

– Соскучился?

Кейн смотрел на неё, не двигаясь. Внутри поднималась волна, но не желания – ярости.

Она подошла, впилась губами в его рот. Он ответил – и тут же прикусил её нижнюю губу до крови. Сирена вскрикнула от боли, отшатнулась, прижав пальцы к лицу.

– Что ты...

– Хватит игр, – сказал он тихо, но в голосе слышалось железо. – Ты хотела быть со мной? Будем по-моему. Или убирайся.

Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то новое – страх? Неуверенность? Но она кивнула.

– По-твоему.

– Тогда разденься.

Она скинула бандаж, стянула трусы. Осталась совершенно голой. Кейн подошёл к БДСМ-кресту, вбитому у стены, и кивнул на него.

– Встань.

Она подошла, встала, он защёлкнул ремни на запястьях, на щиколотках, на талии. Теперь она была полностью открыта, беспомощна. В её глазах мелькнула тень паники, но она быстро скрыла её.

– Кейн...

– Молчать.

Он отошёл к стеллажу. Руки сами потянулись к дальней полке, туда, где висела плеть, которую он никогда не использовал. Длинная, с витыми кожаными хвостами, ручной работы – она стоила целое состояние, но была опасной. Один неверный удар мог рассечь кожу. Он бережно хранил её как напоминание о том, что в мире есть вещи, которые нельзя контролировать. Сегодня он снимет её.

Вернулся к ней, провёл хвостами по её спине, по ягодицам. Она вздрогнула, но не от боли – от холода кожи.

– Знаешь, за что это?

– Кейн, милый...

– Не называй меня так.

Первый удар пришёлся по ягодицам – не сильный, скорее предупреждающий. Сирена вздрогнула, но сдержала крик.

– Мне было двенадцать, – сказал он тихо. – Ты помнишь, как первый раз взяла мой член в рот?

Она сглотнула.

– Ты выглядел старше...

– Врёшь. – Удар, сильнее. Она вскрикнула, тело дёрнулось, но ремни держали крепко. На спине проступила красная полоса. – Ты знала, сколько мне было. Ты была моей учительницей по искусству.

– Кейн, я...

– Помнишь, как на одном из уроков с натуры ты разделась при мне, а потом села мне на лицо, сказав, что покажешь, насколько эстетичным бывает секс?

– Тебе же это нравилось... – прошептала она, и в голосе слышалась надежда, что он согласится.

– Да, нравилось. Потому что я ничего не понимал в четырнадцать. А ты подбиралась ко мне годами. – Удар. Она застонала, её тело напряглось, пальцы сжались в кулаки. – Помнишь те фото, которые ты делала, говоря, что прекрасное нужно запечатлеть?

– Я не шантажировала тебя! – выкрикнула она, дёргая ремни. – Это были просто фотографии...

– Которые ты использовала, чтобы я делал всё, что ты скажешь. В двенадцать лет. В тринадцать. В четырнадцать. Когда угрожала показать их родителям. Когда говорила, что они выгонят меня, если узнают.

Она замолчала. Только смотрела на него, и в её глазах появилось то, чего он ждал – настоящий страх. Не игра. Не манипуляция. Страх. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с потом, с кровью из разбитой губы.

– Кейн, я... я любила тебя! И ты меня любил!

– Любила? – Он засмеялся, и смех вышел жутким. – Я думал, что люблю. Подросток, который наконец дорвался до секса. А мной манипулировала взрослая женщина. Ты, как пиявка, присосалась ко мне и кормилась годами.

Он ударил снова – на этот раз по спине, оставляя красные полосы. Она закричала, её тело выгнулось, но ремни держали.

– Я раньше винил себя. Думал, что-то не так со мной. Но теперь, взрослым, я понимаю. Это была гангрена. Ты была гангреной на теле здорового человека, от которой нужно избавиться.

Удары сыпались один за другим. Красные полосы покрывали её спину, ягодицы, бёдра. Она визжала, плакала, её тело содрогалось от каждого удара, но он не останавливался.

– А помнишь, как ты настраивала меня против родителей? Ты хотела, чтобы я был полностью твоим!

– Да! – выкрикнула она сквозь слёзы. – Да, хотела! И у меня получилось!

– Получилось. Но родители вовремя отсекли тебя от меня. Оказалось, что когда тебе грозит уголовное преследование, твоя любовь испаряется. Вмиг.

Он замер. Она висела на кресте, тяжело дыша, вся в красных полосах, мокрая от слёз и пота. Её пальцы бессильно разжались, голова упала на грудь.

– Этого ты хотела? – спросил он тихо.

Она подняла голову, и в её глазах горела ненависть.

– Ты такой убогий. Вот почему для тебя так важен контроль? Вот почему ты выбрал именно её? Потому что тебе нравилось, как я ломала тебя. Как марала. И ты захотел себе такую же игрушку. – Она усмехнулась, и в усмешке сквозило торжество. – Ты думаешь, она будет ждать? Она уже с другим. Я видела, как она на него смотрела. Как улыбалась. Ты потерял её, Кейн. Навсегда. И никакая расправа надо мной не вернёт её обратно.

Кейн подошёл к ней, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

– Нет, дорогая Сирена. Ты ошибаешься. Я не лишал Кэтрин выбора. Всё, что было между нами, было с её согласия. – Он усмехнулся. – А ты... ты брала силой. С двенадцати лет.

– Врёшь! – выплюнула она. – Она такая же, как я! Просто ты хочешь в это верить!

– Думай, как хочешь. – Он отпустил её, отошёл к тумбочке, достал телефон. – Мне всё равно.

Он набрал сообщение: «Приезжайте». Нажал отправить и убрал телефон в карман.

Сирена смотрела на него, и в её глазах росла паника.

– Что ты делаешь?

– Заканчиваю игру. – Он отошёл к окну, прислонился к стене. – Скоро приедут мои друзья. Они отвезут тебя туда, где ты никого не найдёшь. Где никто не поверит ни одному твоему слову.

– Ты не посмеешь...

– Посмею. – Он не смотрел на неё. Смотрел на ночной город, на огни, которые мерцали где-то далеко. – Я посмею всё, что захочу. Потому что теперь я – хозяин своей жизни. А ты – просто грязное прошлое, от которого я избавляюсь.

Она заплакала. По-настоящему, впервые. Не играя.

– Кейн, пожалуйста... Я уеду. Я больше никогда...

– Слишком поздно. – Он повернулся к ней. – Ты выбрала эту игру. Я просто принял правила.

Внизу послышался шум машин. Потом шаги на лестнице. Кто-то толкнул дверь – она была открыта.

Первым вошёл Хантер. Остановился на пороге, оглядел комнату: опрокинутую тумбу, разбитую вазу, пустые бутылки, крест с прикованной к нему женщиной. Его брови поползли вверх.

– Так-так, что это у нас? – протянул он, присвистнув. – Вау, Кейн, ты хорошо повеселился.

За его плечом появились Рид и Нокс. Рид хмыкнул, окидывая взглядом Сирену. Нокс даже не взглянул на неё – он смотрел на Кейна, и в его глазах не было ни удивления, ни осуждения. Только понимание.

Кейн отошёл от окна, поправил ворот рубашки.

– Забирайте, – сказал он. – Чтобы я больше никогда её не видел.

Хантер перевёл взгляд с него на Сирену, на красные полосы на её теле, на её заплаканное лицо. Усмехнулся.

– С удовольствием.

Они увели её. Дверь захлопнулась, и в квартире воцарилась тишина.

Кейн остался один. Подошёл к окну, посмотрел вниз, на чёрные машины, увозящие Сирену. Потом перевёл взгляд на мольберт. Портрет Кэтрин смотрел на него с того же места, что и всегда. Он подошёл, провёл пальцем по ещё влажной краске, там, где были её губы.

– Я сделал это, – сказал он тихо. – Я сделал это для тебя. И теперь я свободен.

Он замолчал. В комнате было тихо. Только город внизу шумел, равнодушный, далёкий.

– Но свободен ли я без тебя? – прошептал он в пустоту.

Ответа не было. Только портрет смотрел на него с бесконечной печалью, застывшей между поцелуем и прощанием.