Текст книги "Подонки «Плени и Сломай» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 10. Аминь во плоти

Ужин тянулся бесконечно. Кэтрин сидела напротив отца, механически перекладывая вилкой кусочки запечённой рыбы, и кивала в ответ на его рассказы о прихожанах. Голос пастора звучал, но слова рассыпались, не достигая сознания – перед глазами стояло другое: темнеющее небо, огни парка внизу, его лицо в нескольких сантиметрах.

– Дочка, ты сегодня какая-то рассеянная, – заметил пастор Мур, откладывая салфетку. – Всё в порядке?

– Да, папа, – улыбнулась она через силу. – Просто устала. Много занятий было.

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом – тем самым, от которого в детстве невозможно было ничего скрыть. Но сейчас Кэтрин отвела глаза первой.

– Иди отдыхай, – мягко сказал он. – Завтра новый день.

Она поднялась, чмокнула его в щёку и почти выбежала из кухни, ощущая, как внутри всё дрожит.

В своей комнате она прислонилась к двери спиной и закрыла глаза. Воспоминания нахлынули с новой силой: прикосновения его пальцев к её коже, жар его губ, интонации его голоса. «Сегодня будет жарко». Она тогда не поняла. А теперь...

«Это грех, – подумала она. – То, что я чувствую – грех. То, что позволила – грех».

Кэтрин разделась и встала под прохладные струи душа, надеясь смыть с себя это липкое, сладкое наваждение. Вода стекала по телу, но память хранила его прикосновения – там, где он гладил, где целовал, где оставил маленький синяк на шее.

Она провела пальцами по этому месту и вздрогнула – не от боли.

Выключив воду, она завернулась в полотенце и подошла к шкафу. Длинная ночная сорочка из белого хлопка – подарок тётки на прошлое Рождество – скользнула по телу, скрывая всё, что должно оставаться скрытым. Кэтрин завязала тесёмки на горловине, поправила кружево на рукавах и подошла к окну.

Оно было открыто. Ночной воздух врывался внутрь, колыхая занавески.

Она замерла, глядя в темноту. Сердце билось где-то в горле. «Я знаю, что он придёт. Я боюсь этого. И я этого жду. Господи, прости меня, я жду этого».

Кэтрин отвернулась от окна и подошла к иконе в углу комнаты. Старый образ Пресвятой Девы Марии с Младенцем висел на уровне её лица – тёмный лик, тусклый свет лампады. Рядом стояла тонкая свеча, которую она зажигала в особо важные моменты. Пальцы дрожали, когда она подносила спичку к фитилю. Пламя вспыхнуло, затрепетало, отбрасывая живые тени на лик Богородицы.

Перед этой иконой молилась ещё её бабушка. Перед этим образом она сама училась складывать руки и шептать первые в жизни слова к Богу.

Она остановилась перед иконой, сложила ладони. Тишина давила на уши. Где-то в коридоре мерно тикали старые часы, отсчитывая секунды перед чем-то неизбежным.

– Господи, – начала она шёпотом. – Прости меня, грешную. Прости за мысли мои нечистые, за желания мои плотские...

Она запнулась. Слова не шли. В голове царила пустота, и одновременно её переполняло слишком много всего.

– Отче наш, – выдохнула она, начиная заученную с детства молитву. – Иже еси на небесех! Да святится имя Твое...

Она не слышала, как он вошёл.

Только почувствовала – спиной, каждой клеткой – чьё-то присутствие за спиной. Воздух стал иным, тяжёлым, наполненным им. Запах его парфюма, терпкий и древесный, смешался с тонким ароматом ладана, пропитавшим комнату.

Кэтрин замерла, не смея обернуться. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Часы в коридоре продолжали тикать, но этот звук теперь казался оглушительным.

– Не останавливайся, – раздался тихий, властный голос за спиной.

Она узнала его. Конечно, узнала.

Волна жгучего, запретного возбуждения прокатилась по телу, концентрируясь внизу живота. Она хотела обернуться, посмотреть на него, но этот голос – командный, низкий – приковал её к месту, заставил смотреть прямо перед собой, на лик Девы Марии.

– Да приидет Царствие Твое... – продолжила она, и голос дрогнул, сорвался.

Он подошёл ближе. Она ощущала его тепло, его дыхание на своей шее. Пальцы – лёгкие, умелые – коснулись тесёмок на её затылке. Одним движением он развязал их.

Сорочка скользнула вниз по плечам, по груди, по животу и мягкой тканью упала к её ногам. Кэтрин осталась стоять перед иконой совершенно голая. Холодный воздух коснулся сосков, и они тут же затвердели, стали чувствительными до боли. Жар от его близости оказался сильнее уличной прохлады.

«Я должна закричать. Позвать отца. Но я не могу. Я хочу, чтобы он смотрел на меня. Чтобы он касался меня. Это грех, но я хочу».

Она инстинктивно дёрнулась, пытаясь прикрыться руками.

– Тише, – прошептал он, и в этом шёпоте не слышалось приказа – только ласка. – Отпускай свои грехи.

Он обошёл её, медленно, хищно, и остановился перед ней. Теперь она видела его лицо, освещённое дрожащим пламенем свечи. Огонь играл на его скулах, в глазах, делая его похожим на существо из иного мира. Он стоял между ней и иконой, загораживая собой лик Девы Марии.

«Демон, – подумала она. – Искушающий демон между мной и Богом».

– Продолжай, – скомандовал он тихо, глядя ей в глаза.

Она открыла рот, чтобы возразить, но из груди вырвалось только:

– Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...

Он опустился перед ней на колени.

Она смотрела, как он склоняется всё ниже, и не могла пошевелиться. Над его головой, прямо перед ней, висела икона. Лик Девы Марии взирал на неё с бесконечной печалью. А между ними – он, стоящий на коленях, с лицом прямо перед её лоном.

«На коленях перед ней, – мелькнуло у Кейна. – Кто бы мог подумать – Кейн Вулф на коленях. Но она стоит того».

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь... – выдохнула она, глядя в глаза Богородице.

Его губы прижались к её лобку. Поцелуй. Нежный, почти благоговейный. Его губы – горячие, мягкие – касались там, где никто и никогда не касался. По животу разлилось тягучее, сладкое тепло. Кэтрин замерла, боясь дышать, но взгляд не отводила от иконы.

– И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...

Его язык скользнул между складок, находя влагу, которой она так стыдилась. Она ощущала, как соки буквально текут из неё, как предательски мокро становится между ног, и стыд смешивался с острым, животным удовольствием. Он провёл по ней, собирая эту влагу, и нащупал клитор – ту самую чувствительную точку, о которой она знала только из смутных намёков в разговорах подруг.

– О Боже... – вырвалось у неё, но это не был возглас молитвы.

– Если ты остановишься, остановлюсь и я, – произнёс он, встречаясь с ней взглядом.

Его глаза казались тёмными, почти чёрными в этом свете. В них отсутствовала насмешка. Только обещание.

Она перевела взгляд обратно на икону.

– И не введи нас во искушение... – зашептала она, зажмурившись на мгновение, но тут же открыла глаза – она хотела, должна была смотреть на лик Девы Марии.

«Я смотрю на Деву Марию и думаю – видит ли она меня? Видит ли, как я таю под его языком? Осуждает ли? Или понимает?»

Его язык продолжил. Он высасывал её клитор, нежно, ритмично, и всякий раз, когда он касался его, по телу прокатывалась дрожь.

«Она пытается молиться, а я делаю так, что слова превращаются в стоны, – подумал Кейн. – Это ли не власть?»

Он заметил, как она дрожит, как соки текут всё обильнее. Усмехнулся уголками губ – и осторожно, почти невесомо, закинул её ногу себе на плечо.

Кэтрин пошатнулась, но устояла. Теперь она стояла на одной ноге, другая покоилась на его плече, полностью открытая перед ним. Она ощутила, как напряглись мышцы бедра, как он прижимает её ногу к себе. Перед Богом. А между ними – он, стоящий на коленях, с лицом, уткнувшимся в её самое сокровенное.

– ...но избавь нас от лукаваго, – выдохнула она, глядя прямо в глаза Деве Марии.

Его язык вернулся к делу. Он обводил клитор, дразнил, нажимал, отступал. Изредка скользил ниже, касаясь самого входа в неё – девственного, нетронутого – но не проникал. Только дразнил, дразнил, сводя с ума.

Кэтрин уже не могла стоять ровно. Она опиралась рукой о стену, пальцы другой вцепились в его волосы. Молитва превратилась в бессвязный шёпот, но она продолжала смотреть на икону, не смея отвести взгляд. Пламя свечи металось от сквозняка, бросая живые тени на лик Богородицы – казалось, сама Дева Мария неодобрительно качает головой.

– Яко Твое есть Царствие и сила и слава... о Господи...

Он ускорился. Его язык двигался быстрее, настойчивее, всасывая, лаская, доводя до грани. Она ощущала, как внутри закручивается тугая пружина, как мир сужается до его рта, его языка, его пальцев, сжимающих её бедро, и до лика Девы Марии, который, казалось, взирал прямо ей в душу.

– ...во веки веков... – выдохнула она, уже не понимая, что говорит.

– Аминь, – прошептал он ей в самое лоно, и это слово стало последней каплей.

– Аминь! – выкрикнула она в тот самый момент, когда оргазм взорвался внутри неё.

Внутри всё сжалось и разжалось в диком, пульсирующем ритме, волны шли одна за другой, вышибая воздух из лёгких. Она кончила, выгибаясь, запрокидывая голову, но глаза её оставались открыты – она смотрела на икону, когда волны наслаждения прокатывались одна за другой. Свеча перед иконой мигнула в последний раз и погасла, будто сам свет не выдержал этого зрелища.

Она кончила на слове «аминь», глядя в глаза Деве Марии.

Кейн отстранился, поднялся с колен. Смотрел на неё сверху вниз – раскрасневшуюся, тяжело дышащую, с влажным лицом и блестящими глазами, всё ещё не сводящую взгляда с погасшей свечи и тёмного лика. Такой прекрасной она ещё не была.

«Аминь, – подумал он. – Теперь это слово навсегда останется связано с оргазмом. С моим языком. Со мной».

Она медленно перевела на него взгляд. В нём смешались стыд, испуг и благодарность.

– Ты... – выдохнула она.

Он улыбнулся – мягко, почти нежно. Пальцем провёл по её щеке, стирая слезу.

– Хорошая девочка, – прошептал он. – Очень хорошая.

И, не говоря больше ни слова, развернулся и шагнул к окну. Через секунду его силуэт исчез в темноте.

Кэтрин осталась стоять перед иконой, нагая, влажная, дрожащая. Ноги подкашивались, она медленно опустилась на пол, не в силах стоять. Смотрела на лик Девы Марии, едва различимый в темноте – свеча погасла. Тот взирал на неё с той же бесконечной печалью, что и всегда. Или, может быть, с укором.

– Прости меня, – прошептала она. – Господи, прости меня.

Она подняла с пола сорочку, но не надела – просто прижала к груди, как дитя прижимает любимую игрушку. Посмотрела на погасшую свечу, на тёмный лик.

– Ты видела? – прошептала она. – Ты видела, что я сделала? Или что он сделал со мной?

Ответа не последовало. Только ночной ветер колыхал занавески и где-то вдалеке лаяла собака.

Она поднялась, на ватных ногах подошла к кровати и легла, нагая, не накрываясь. Ночной воздух касался разгорячённой кожи, и она вздрогнула – вспомнила его язык, его губы. Между ног снова пульсировало, напоминая о пережитом.

Кэтрин закрыла глаза и улыбнулась в темноту.

«Я не знаю, демон ли он. Но если демоны так ласкают – я хочу в ад».

Глава 11. Утренняя молитва

Рассвет прокрался в комнату серым, болезненным светом. Кэтрин открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, пытаясь понять, где находится. Тело ломило, между ног пульсировало сладкое, тягучее напоминание. Она повернула голову – сорочка всё ещё лежала на полу, окно было распахнуто настежь, занавески безвольно обвисли после ночного ветра.

Воспоминания нахлынули волной: его губы, его язык, его глаза между ней и иконой. Слово «аминь», сорвавшееся с губ в момент оргазма. Погасшая свеча.

Она села на кровати, обхватив колени руками. Голова кружилась. Внизу живота всё ещё тлело то самое тепло, которое она пыталась игнорировать. Она провела рукой по лицу – щёки горели.

«Что я наделала?»

Она встала, на ватных ногах подошла к иконе. Свеча погасла, оставив после себя тонкую струйку застывшего воска. Лик Девы Марии смотрел на неё с той же бесконечной печалью. Кэтрин опустилась на колени, сложила ладони, но слова не шли. В голове было пусто. Только одно билось, как пульс: «Я хочу, чтобы он вернулся».

Она зажмурилась, прогоняя эту мысль. Поднялась, подобрала сорочку, натянула на себя. Прошла в ванную, встала под душ. Холодная вода обожгла кожу, но помогла прийти в себя. Она смотрела, как струи стекают по телу, и понимала: смыть его прикосновения невозможно. Они въелись под кожу, поселились в каждом нервном окончании.

Выключив воду, она долго вглядывалась в своё отражение. Из запотевшего стекла на неё глядела незнакомка – с припухшими, искусанными губами, с тёмными кругами под глазами, с лихорадочным румянцем на щеках. Девушка, которая впустила демона в свою комнату. Девушка, которая кончила, глядя на икону.

– Кто ты? – прошептала она своему отражению.

Тишина.

Завтрак прошёл в тягостном молчании. Отец читал утренние молитвы, Кэтрин механически повторяла слова, но губы двигались отдельно от сознания. Пастор Мур то и дело поглядывал на неё поверх очков.

– Ты плохо спала, дочка? – спросил он, когда они сели за стол.

– Да, пап. Голова болела.

Он кивнул, принимая объяснение. Но взгляд его задержался на её лице чуть дольше обычного – будто что-то чувствовал, но не мог уловить.

Она выдавила улыбку и уткнулась в тарелку. Овсянка казалась безвкусной, кофе горчил. Каждый глоток давался с трудом.

После завтрака она мыла посуду, когда в дверь постучали. Сердце пропустило удар – а вдруг это он? Среди бела дня? Но это был Сэмюэль.

Он стоял на пороге с взъерошенными волосами и тёмными кругами под глазами – будто сам не спал всю ночь. Одет небрежно, что на него совсем не похоже.

– Кэти, – выдохнул он. – Можно поговорить?

– Сэм, я занята.

– Это важно.

Она вытерла руки полотенцем и вышла на крыльцо, прикрыв за собой дверь. Утреннее солнце било в глаза, заставляя щуриться.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Что-то в ней изменилось, и он это ощущал. Что-то неуловимое – в том, как она держалась, как смотрела, как молчала.

– Что случилось? – спросил он тихо.

– Ничего.

– Кэти, я же вижу. Ты... другая.

– С чего ты взял?

Он шагнул ближе, пытаясь заглянуть ей в глаза.

– Я знаю тебя всю жизнь. Я вижу, когда с тобой что-то не так.

Кэтрин отступила на шаг, скрестив руки на груди.

– Всё в порядке, Сэм. Просто устала.

– Это из-за него? – голос его дрогнул. – Из-за того парня?

Она промолчала. Этого было достаточно.

– Кэти, – он схватил её за руку, но она выдернула ладонь. – Он опасен! Я наводил справки. О нём такое говорят...

– Что говорят? – оборвала она холодно.

– Что он из тех, кому всё дозволено. Что он и его друзья... – Сэм запнулся, подбирая слова. – Кэти, он не из нашего мира. Ты губишь свою душу!

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Раньше она слушала Сэма, доверяла ему. Но сейчас каждое его слово вызывало лишь глухое сопротивление.

– Не твоё дело, Сэм.

Он отшатнулся, будто она ударила его.

– Как это не моё? Кэти, мы... я...

– Мы – что? – она говорила ровно, без злости, но каждое слово падало как камень. – Мы друзья, Сэм. Просто друзья. И я не обязана перед тобой отчитываться.

Он побледнел.

– Ты не понимаешь, что делаешь.

– А ты не понимаешь, что лезешь не в своё дело.

Она развернулась и ушла в дом, оставив его стоять на крыльце. Дверь захлопнулась с глухим стуком.

Прислонившись к ней спиной, Кэтрин закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что отшила Сэма – Сэма, который был рядом всю её жизнь. И ей не было стыдно. Ей было почти всё равно.

В университете она искала его взглядом. Сама не понимая зачем, но искала. В коридорах, в столовой, в аудиториях. Его нигде не было. Мысли путались, лекции пролетали мимо.

А потом, уже перед последней парой, она вошла в аудиторию и увидела его.

Он сидел на её месте.

Рядом с тем стулом, где обычно сидела она. Когда она приблизилась, он поднял глаза и улыбнулся – той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. Спокойной, уверенной, будто он имел полное право здесь находиться.

Кэтрин замерла на пороге. Преподаватель уже начал лекцию, студенты рассаживались. Выбора не было.

Она села рядом с ним. Ближе, чем следовало. Дальше, чем хотелось.

Всю пару она просидела как на иголках, боясь повернуть голову. Но краем глаза видела его руки, лежащие на столе. Длинные пальцы, идеальный маникюр. Руки, которые прошлой ночью были везде.

В какой-то момент его ладонь скользнула под парту и опустилась ей на колено.

Кэтрин замерла. Дыхание перехватило, сердце забилось где-то в ушах. Его пальцы были тёплыми, тяжёлыми. Они слегка сжались, поглаживая ткань юбки.

Она смотрела прямо перед собой на преподавателя, но не видела и не слышала ни слова. Вся её вселенная сузилась до точки на колене, где его пальцы выписывали медленные, ленивые круги.

Она не убрала его руку. Не могла. Не хотела.

Он усмехнулся одними уголками губ, заметив её реакцию.

До конца пары она просидела, закусив губу, боясь пошевелиться. Между ног снова разливалось то самое тягучее тепло, от которого хотелось выть.

Когда прозвенел звонок, студенты потянулись к выходу. Кейн поднялся, забрал сумку и, проходя мимо, тихо бросил:

– Жду у машины.

Это не было вопросом.

Она пришла.

Стояла у чёрного «Бентли», сжимая ремешок сумки, и смотрела, как он приближается. Солнце било в глаза, но она видела только его.

– Садись, – кивнул он на дверь.

Она скользнула внутрь. Он обошёл машину, занял своё место, но не заводил двигатель. Просто сидел и смотрел на неё.

– Ты дрожишь, – заметил он.

– Холодно.

Он усмехнулся и протянул руку, касаясь пальцами её шеи. Кожа там была горячей, несмотря на прохладный день.

– Врёшь.

Она сглотнула. Его пальцы скользнули выше, к затылку, слегка сжали волосы у корней. Она замерла, боясь дышать.

– Ты жалеешь? – спросил он тихо.

Вопрос повис в воздухе. Она хотела сказать «да». Должна была сказать «да». Сказать, что это было ошибкой, что это грех, что больше никогда...

– Нет, – выдохнула она.

Он улыбнулся. Медленно, довольно. Провёл большим пальцем по её нижней губе, оттягивая её вниз.

– Хорошая девочка.

И вдруг, прежде чем она успела перевести дыхание, он притянул её за подбородок и впился в губы.

Глубоко, требовательно, жадно. Его язык вторгся в её рот, напоминая о прошлой ночи, о его губах там, внизу. Кэтрин задохнулась, но ответила – инстинктивно, не думая.

Одновременно его рука скользнула вниз, подол юбки, по внутренней стороне бедра. Она почувствовала его пальцы на самом сокровенном – через тонкую ткань трусиков. Он нажал, провёл по влажной, горячей плоти.

– Нет... – выдохнула она в его губы, пытаясь отстраниться, но он не отпустил. Даже не обратил внимания на её протест.

Его пальцы нащупали клитор, надавили, и она выгнулась, вцепившись в его плечи. Влажная. Она была настолько влажной, что ткань трусиков пропиталась насквозь.

Он усмехнулся, отрываясь от её губ, и посмотрел ей прямо в глаза.

– Ты хочешь меня, – произнёс он низко. – Твоё тело честнее твоих слов.

Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Потому что он был прав.

Он убрал руку, поправил её юбку, как ни в чём не бывало, и завёл двигатель.

– Сегодня я снова приду. Окно не закрывай.

Всю дорогу до церкви она молчала. Только сжимала руки на коленях и смотрела в окно. А когда вышла у ворот, долго стояла, глядя вслед удаляющейся машине.

Сэма нигде не было. И это было к лучшему.

Она не пошла в дом. Ноги сами принесли её к старой церкви на окраине, где служил отец Томас – седой, сгорбленный старик, который крестил её много лет назад. Она не знала, зачем идёт. Может, надеялась, что он снимет этот камень с души.

В маленькой исповедальне пахло ладаном и старостью. Кэтрин опустилась на колени по ту сторону решётки, за которой угадывался сгорбленный силуэт.

– Благословите меня, отче, ибо я согрешила, – прошептала она заученные слова.

– Слушаю тебя, дитя, – голос отца Томаса звучал глухо, но мягко.

Кэтрин молчала. Слова застревали в горле. Как рассказать о том, что произошло? Как описать языком молитвы то, что было языком плоти?

– Я... – начала она и запнулась. – Я совершила грех. Плотский грех.

Пауза. Она слышала, как старик вздохнул.

– С кем, дитя?

– С мужчиной. Не с моим мужем. Просто... с мужчиной.

– Ты раскаиваешься?

Вопрос повис в воздухе. Она хотела сказать «да». Ожидаемым, правильным «да». Но язык не повернулся.

– Я не знаю, – прошептала она честно.

Отец Томас молчал долго. Потом заговорил:

– Грех – это не только действие, дитя. Грех – это то, что отдаляет тебя от Бога. Ты чувствуешь, что отдалилась?

Кэтрин закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Кейна. Его руки. Его язык.

– Я чувствую... – она запнулась. – Я чувствую, что не могу молиться. Слова не идут.

– Это и есть отдаление. Но Господь милосерден. Он ждёт твоего возвращения.

– А если я не хочу возвращаться?

Слова вырвались раньше, чем она успела подумать. В исповедальне повисла тишина, тяжёлая, как свинец.

– Тогда ты сама выбираешь свой путь, дитя, – голос отца Томаса звучал устало. – И сама будешь нести за него ответ.

Он прочитал короткую молитву отпущения, но Кэтрин почти не слышала слов. Она поднялась, вышла из исповедальни, прошла через пустой храм к выходу.

Солнце ударило в глаза. Она зажмурилась, а когда открыла их, увидела его.

Кейн стоял у входа, прислонившись плечом к каменной стене. Ждал. Смотрел на неё с лёгкой, понимающей улыбкой.

– Ходила замаливать грехи? – спросил он тихо.

Она смотрела на него – на этого человека, который ворвался в её жизнь и перевернул всё. На демона, который искушал её плоть и душу. На того, от кого она не могла и не хотела убегать.

– Нет, – ответила она, и голос её звучал ровно, твёрдо. – Ходила понять, хочу ли я раскаиваться.

– И?

Она шагнула к нему. Остановилась в шаге, глядя прямо в эти светлые глаза.

– Я не хочу.

Он улыбнулся – широко, открыто, и в этой улыбке не было хищной насмешки. Было что-то другое. Что-то, от чего у неё внутри всё оборвалось и забилось с новой силой.

– Хорошая девочка, – прошептал он.

И взял её за руку.

Домой она вернулась уже в сумерках. Отец читал в гостиной, кивнул ей рассеянно, не задавая вопросов. Кэтрин прошмыгнула в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, переводя дыхание.

Он не пошёл с ней. Просто сжал её пальцы, заглянул в глаза и исчез так же внезапно, как появлялся всегда. Но его слова остались: «Сегодня я снова приду».

Она разделась и шагнула в душ. Горячая вода обожгла кожу, расслабляя мышцы, но мысли по-прежнему крутились вокруг одного. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова возникло его лицо.

Руки сами скользнули по груди – медленно, повторяя те движения, что помнило тело. Соски затвердели под пальцами, и она вздрогнула, представив, что это он касается её. Ладонь двинулась ниже, по животу, к бёдрам, и остановилась там, где всё ещё пульсировало тепло.

Пальцы скользнули между ног, коснулись клитора, и она ахнула – такая острая, сладкая чувствительность. В голове вспыхнуло: его язык, его губы, его шёпот. Она нажала сильнее, и по телу прокатилась дрожь.

И вдруг осознание – что она делает.

Кэтрин отдёрнула руку, будто обожглась. Щёки залила жгучая краска стыда. Она стояла под струями воды, тяжело дыша, и не могла поверить, что позволила себе это. Мысли о нём, о его прикосновениях – и собственная рука там, где минуту назад были его пальцы.

– Господи, – выдохнула она, прижимая ладони к пылающему лицу.

Она быстро закончила душ, наскоро вытерлась и вышла, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале.

Долго перебирала вещи в шкафу, пока пальцы не наткнулись на мягкую ткань. Розовая ночная сорочка – подарок когда-то давно, от тёти, которую она почти не носила. Слишком открытая, слишком... другая.

Сегодня она надела её.

Длинная, до самого пола, с тонкими бретельками и кружевом по подолу. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Розовый шёлк обтекал фигуру, подчёркивая то, что обычно было скрыто под строгими платьями.

Кэтрин подошла к окну и распахнула его настежь. Ночной воздух ворвался внутрь, прохладный и свежий, заставляя кружево трепетать.

Она легла на кровать, подложив руки под голову, и стала ждать.

Смотрела в потолок, слушала тишину. За окном шелестели листья, где-то вдалеке лаяла собака. Часы в коридоре отмеряли минуту за минутой.

Он не приходил.

Прошёл час. Два. Луна поднялась высоко, заливая комнату серебристым светом. Кэтрин всё смотрела в окно, вслушиваясь в каждый шорох. Может, он передумал? Может, ей показалось? Может, всё это было сном?

Мысли путались, веки тяжелели. Она боролась со сном, но тело требовало отдыха после бессонной ночи и долгого дня.

Кэтрин не заметила, как глаза закрылись. Последнее, что она увидела, – лунный свет на подоконнике и лёгкое колыхание занавесок.