Текст книги "Подонки «Найди и возьми» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 19. Благотворительность

«Бентли» мягко затормозил у входа в отель «Ритц-Карлтон». Лив смотрела на освещённый фасад, на красную дорожку, на толпу папарацци за ограждением и чувствовала, как внутри всё сжимается.

– Ты чего застыла? – Хантер уже вышел, обошёл машину, открыл её дверь. Протянул руку.

Лив выдохнула. Взялась за его ладонь, ступила на асфальт. Каблуки – эти чёртовы каблуки – сразу попытались подломиться. Она удержалась, но мысленно послала их куда подальше.

Хантер наклонился к её уху – так близко, что она почувствовала его дыхание на коже. Как тогда, в примерочной, когда он поправлял её волосы. Сердце забилось быстрее.

– Расслабься, – прошептал он. – Говори, что хочешь, думай, что хочешь. Ты при мне никогда не стеснялась.

А потом выпрямился, и его голос стал чужим, официальным:

– Только помни: выходные с сохранением зарплаты. Всё остальное – не моя забота.

Лив моргнула, прогоняя наваждение. Играл. Всё это время играл.

– При тебе – да. А при стае твоих голодных акул – первый раз.

– Акулы только выглядят страшно. На самом деле они просто толстые кои.

Лив фыркнула. Но внутри уже поселился холод – тот самый, что не обманывал её раньше.

– Тогда идём. Шоу начинается.

Они вошли в зал.

Воздух внутри был другим – густым, тяжёлым, пропитанным дорогими духами и фальшивыми улыбками. Люстры размером с небольшую машину лили золотой свет на толпу, одетую в бриллианты и шёлк. Лив чувствовала себя мухой, случайно залетевшей в витрину ювелирного магазина.

Взгляды – десятки взглядов – упёрлись в неё, как только они пересекли порог.

Лив чувствовала эти взгляды кожей – липкие, оценивающие, раздевающие. Они впивались в неё со всех сторон, как иглы. Кто-то рассматривал её платье, кто-то – лицо, кто-то – руки, явно проверяя, есть ли маникюр. Вместо того чтобы провалиться сквозь землю, она заставила себя идти прямо.

Шёпот летел со всех сторон, как осиный рой:

– Кто это? – Понятия не имею. Не из наших. – Смотри, с Хантером... – Быть не может. Он же таких... ну ты понимаешь. – Платье дорогое, но лицо... простецкое. – Девка откуда-то с окраины, сто процентов. – И как она сюда попала?

Где-то слева раздался смех – специально громкий, чтобы она услышала. Какая-то блондинка в розовом смотрела прямо на неё и смеялась, прикрывая рот веером.

Лив сжала челюсть и заставила себя идти прямо. Выше голову. Не обращать внимания.

Хантер шёл рядом – уверенно, глядя только вперёд.

– Хантер!

К ним уже двигались трое.

Кейн – в идеальном тёмно-синем костюме, с неизменной улыбкой, которая, казалось, была приклеена к его лицу. Но глаза – глаза смотрели цепко, изучающе. То проходясь по лицу Хантера, то оценивая Лив.

Рид – как всегда, тенью. Чёрный костюм, белая рубашка без галстука, тёмные волосы падают на лоб. Он смотрел на Лив так, будто видел её насквозь – и ничего хорошего там не находил.

Нокс – просто присутствие. Тяжёлое, давящее, от которого хотелось отступить на шаг. Он смотрел в пространство, сканируя его, но Лив готова была поклясться, что он видит всё. Нокса Лив не интересовала.

– Ну и ну, – протянул Кейн, останавливаясь в метре от них. Взгляд скользнул по Лив – от макушки до каблуков – и вернулся к лицу. – Морган, ты ли это? Тебя не узнать.

Он улыбался, но эта улыбка не касалась глаз.

– Я тоже тебя не узнаю, – парировала Лив, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты в костюме похож на нормального человека. Оптический обман.

Кейн рассмеялся – слишком громко, слишком наигранно. Несколько человек обернулись.

– Хантер, она прелесть. Оставь её себе.

– Оставлю, – спокойно ответил Хантер.

Лив дёрнулась. Эти слова, сказанные при них, звучали иначе – не как комплимент, а как приговор.

Рид шагнул ближе. Совсем близко. Наклонил голову, разглядывая её, как редкий экспонат.

– Смелая, – сказал он тихо, почти без интонации. – Или глупая. Ещё не решил.

– Я тоже про тебя ещё не решила, – ответила Лив, глядя ему прямо в глаза.

Рид усмехнулся – одними уголками губ – и отступил.

Кейн перевёл взгляд с Лив на Хантера и обратно. Улыбка стала тоньше.

– Твои родители уже здесь. Видел их?

– Нет ещё, – ответил Хантер.

– Ну что ж. – Кейн похлопал его по плечу. – Удачи, бро.

И в этой «удачи» было что-то, от чего у Лив похолодела спина.

Они отошли. Лив проводила их взглядом.

– Весёлые у тебя друзья, – бросила она.

– Бывают хуже.

– Например?

– Например, мои родители.

Лив почувствовала, как Хантер сжал её руку собственнически, без тени нежности. Контролирующе.

– Идём.

Они остановились у небольшой группы людей в центре зала.

Лив сразу поняла – это они.

Грэм Рейн возвышался над окружающими, как скала. Тяжёлый взгляд, седина на висках, идеальный костюм – и что-то в его лице, от чего у Лив похолодела спина. Рядом с ним стояла мать Хантера – та самая женщина в бриллиантах. Сейчас, при ярком свете, она выглядела ещё более искусственной – идеальный макияж, идеальная укладка, идеальная улыбка, которая не касалась глаз.

– Мама... Отец, – голос Хантера звучал ровно, но Лив чувствовала, как напряглась его рука. – Это Лив.

Грэм Рейн перевёл взгляд на Лив.

Он узнал её.

Лив увидела это по глазам – по тому, как они сузились, как в них мелькнуло что-то тёмное, опасное. Он знал, кто она. Знал, что она приходила в полицию. Знал, что она швырнула деньги в лицо его адвокату.

Мать Хантера окинула её быстрым взглядом – профессиональным, как у оценщика в ломбарде. Платье? Дорогое. Однако явно чужое. Причёска? Профессиональная, но кто делал? Неизвестно. Лицо? Простое, с веснушками – боже, кто сейчас носит веснушки?

Она протянула руку – унизанные бриллиантами пальцы, идеальный маникюр.

– Очень приятно, – произнесла она тоном, которым говорят «уберите это с моего дивана».

Лив потянулась пожать руку.

– Не трогай её, – рявкнул Грэм, одёргивая руку жены. – Испачкаешься.

Мать отдёрнула ладонь, будто от огня. Брезгливо поморщилась и сделала полшага назад, словно от Лив исходил неприятный запах.

Лив замерла. Внутри всё оборвалось.

– Что вы имеете в виду? – спросила она. Голос звучал на удивление ровно.

Грэм смотрел только на сына, игнорируя её.

– Какого хрена она здесь делает? – голос низкий, злой, но приглушённый – чтобы никто вокруг не слышал.

– Решил заняться благотворительностью, – ответил Хантер. Спокойно, с явным вызовом и наслаждаясь реакцией отца.

– Благотворительностью? – Грэм усмехнулся. – Если ты трахаешь мусор, это не значит, что его нужно тащить в дом.

Лив почувствовала, как кровь приливает к лицу. Мусор. Он назвал её мусором.

Она посмотрела на Хантера. Ждала. Считала про себя: раз, два, три...

Он молчал.

Спокойно. Холодно. С лёгкой усмешкой в уголках губ. Он смотрел на отца и наслаждался – каждым его словом, каждой реакцией.

Он знал. Он всё знал. И ему это нравится.

– Грэм, дорогой, – мать Хантера поджала губы, косясь на Лив с плохо скрытым отвращением. – Может, не при всех?

– А что? – Грэм повысил голос – ровно настолько, чтобы привлечь внимание окружающих. – Ты решил меня позлить? Именно этого ты хотел, Хантер? Зачем ты притащил сюда эту...

Он не договорил, но всё было и так ясно.

Хантер оставался невозмутим. Только улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у Лив внутри всё переворачивалось. Но сейчас в этой улыбке сквозило одно торжество.

Он использовал её. С самого начала.

Ком подступил к горлу.

– Мусор, значит? – Лив шагнула вперёд, вставая прямо перед Грэмом. – Давайте поговорим о мусоре.

Грэм опешил – он явно не ожидал такой дерзости.

– Вы правы, мистер Рейн. Я не из вашего круга. У меня нет денег, нет связей, нет фамилии, которая открывает любые двери. – Она говорила громко, чётко, не срываясь на крик. – Но знаете что? Я зарабатываю на свою жизнь сама. Я учусь так, что получаю стипендию, а её дают лучшим. Я не ворую, не убиваю, не унижаю людей за то, что они беднее.

Мать Хантера открыла рот, но Лив не дала ей вставить.

– А вы, мадам? – она перевела взгляд на неё. – Сколько пластических операций вы сделали, чтобы выглядеть как человек? Пять? Десять? И всё равно под кожей у вас – гниль.

Мать побелела.

– А вы, – Лив снова повернулась к Грэму, – называете меня мусором. Но это вы сидите в куче дерьма и считаете себя королём. Ваши деньги воняют. Ваша так называемая «элита» смердит лицемерием и фальшью. Вы – вот кто настоящий мусор. Вонючий, прогнивший мусор, который прикрывается бриллиантами и дорогими костюмами.

В зале стало тихо. Несколько человек обернулись. Кто-то ахнул. Кто-то зашептался.

– Это та самая? Нищенка? – обратилась мать Хантера к нему. Хантер кивнул, не сводя глаз с отца. – С ума сошёл?

Лив перевела взгляд на Хантера. Впервые за весь вечер посмотрела ему прямо в глаза.

Пустота. Ни намёка на сожаление, беспокойство или фальшивую нежность. Только холодное, довольное спокойствие человека, который только что выиграл партию.

Браво, – сказал его взгляд. – Ты даже не представляешь, какую роль сыграла.

И в этот момент Лив поняла: надежды больше не существовало. Она сама её придумала. На пустом месте.

Лив развернулась на каблуках – ноги предательски дрожали, каблуки скользили по мрамору, но она чудом удержала равновесие. Заставила себя идти прямо. Чеканным шагом. С высоко поднятой головой.

Спиной она чувствовала десятки взглядов – кто-то ахал, кто-то шептался, кто-то, кажется, даже засмеялся. Но она шла, не оборачиваясь.

– Доброго вечера, – бросила она через плечо. – Наслаждайтесь своей благотворительностью.

Дверь за ней захлопнулась, отсекая гул голосов и фальшивый смех. Хантер смотрел ей вслед дольше, чем следовало. В груди шевельнулось что-то, чему он не мог подобрать названия – и он тут же задавил это холодным расчётом.

Но тишина, наступившая после её ухода, оказалась слишком громкой.

Глава 20. Тысяча баксов

Лив вышла в холл, сделала ещё несколько шагов – и прижалась к стене. Руки упёрлись в холодный мрамор, ноги подкосились. Она стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как слёзы подступают к горлу.

Но плакать запрещено. Не здесь. Не сейчас.

Она сделала то, что он хотел. Устроила шоу. А он оставил её без защиты. Потому что ему было плевать. С самого начала было плевать.

Надежда – дурацкая, липкая надежда – умерла. Прямо здесь, в этом холодном мраморном холле.

И вдруг она услышала шаги.

– Лив.

Она обернулась. Хантер стоял в двух метрах, спокойный, как удав. В руках – пачка купюр.

– Твои выходные. – Он протянул деньги. – И это. – Добавил ещё одну пачку. – Ты заслужила.

Лив смотрела на деньги. Потом на него.

– Ты знал, – сказала она тихо. – С самого начала знал, что так будет.

– Знал.

– И привёл меня, чтобы я развлекла твоего папашу?

– Чтобы он показал своё истинное лицо. – Хантер усмехнулся. – И ты справилась блестяще. Лучше, чем я мог ожидать.

Лив взяла деньги. Пересчитала взглядом – тысяча. Ровно та сумма, которую он предлагал ей в общаге.

– Знаешь что, Хантер? – она подняла на него глаза. – Я передумала. Мои услуги помимо выходных стоили тысячу баксов. Ту самую, которую ты предлагал мне тогда. Так что мы в расчёте.

Она спрятала купюры в клатч, развернулась и пошла к выходу. Чеканным шагом. С высоко поднятой головой.

Хантер смотрел ей вслед. И вдруг поймал себя на том, что в груди шевельнулось что-то, чему он не мог подобрать названия. Досада? Нет. Уважение? Возможно. Что-то тёплое и неуместное, что он тут же задавил холодным расчётом – и то, о чём он явно будет жалеть.

– Лив! – окликнул он.

Она остановилась. Замерла, но не повернула головы.

– Ты правда думала, что я способен на что-то большее?

Тишина. Секунда. Две.

– Дура, – донеслось до него. – Какая же я дура.

Дверь захлопнулась.

В зале Хантер вернулся к отцу. Грэм стоял всё там же, багровый от ярости, и при этом вынужденный улыбаться подходящим гостям. Рядом бесшумно возник Кейн.

Хантер медленно повернулся к отцу. Посмотрел ему прямо в глаза – спокойно, почти скучающе.

– Бинго, – сказал он тихо, и каждое слово врезалось в тишину. – Именно этого я и добивался. Ты думал, я пришёл просить? Я пришёл показать, что твоя власть кончается там, где начинается моя игра. И ты только что это подтвердил. При всех.

Грэм побелел. Челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей. Руки, сжимавшие бокал, дрожали – впервые на памяти Хантера.

– Ты... – выдохнул он.

– Я, – кивнул Хантер. – Спасибо, пап. Лучшего вечера я не мог и пожелать.

Кейн тронул Хантера за плечо, уводя в сторону бара.

– Она справилась, – тихо сказал Кейн, когда они отошли. – Ты был прав. Она идеально подошла.

Хантер кивнул, беря бокал с виски.

– Я знал.

– Только... – Кейн помялся. – Она не знала, да?

– Нет.

– И что теперь?

Хантер посмотрел на дверь, за которой скрылась Лив. Сделал глоток.

– А теперь мы идём пить. За успех операции.

– А она? – Кейн кивнул на дверь.

– А она сделала свой выбор. – Хантер усмехнулся. – И получила за это деньги. Все довольны.

– Ты в этом уверен?

Хантер посмотрел на друга. На секунду в его глазах мелькнуло что-то – и тут же исчезло.

– Абсолютно.

Лив вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный, свежий, очищающий. Она остановилась, глубоко вдохнула.

Он использовал меня. Я была для него разменной монетой.

Она сжала клатч с деньгами.

Я получила то, за чем пришла, и ушла с высоко поднятой головой.

Она посмотрела на освещённые окна отеля.

– Спасибо за урок, Хантер Рейн. Люди никогда не меняются. – сказала она тихо. – Это был урок ценой в тысячу баксов.

И зашагала прочь, глядя только вперёд.

В баре Хантер молча поднял бокал. Кейн чокнулся с ним, но в глазах читался вопрос, на который у Хантера не было ответа.

Он выиграл. Он добился своего. Отец уничтожен публично, мать в шоке, гости в замешательстве.

Так почему же внутри так пусто?

Глава 21. Шакал

Хантер влетел в особняк, с силой захлопнув за собой дверь. Звук гулко разнёсся по мраморному холлу, но ему было всё равно. Галстук болтался на шее, пиджак он содрал ещё в машине, рубашка наполовину выбилась из брюк, на воротнике – следы помады и виски. От него разило перегаром, злостью и чем-то ещё – тем, чему он не мог подобрать названия.

Он шагнул к лестнице.

– Я бы на твоём месте задержался.

Голос отца резанул по спине, как нож. Хантер замер. Медленно повернулся.

Грэм Рейн сидел в гостиной, в любимом кожаном кресле. Бокал виски в руке, на лице – выражение брезгливого превосходства. Свет от камина плясал на его лице, делая его похожим на статую – холодную, безжалостную, древнюю.

– Садись, – кивнул он на диван напротив. – Поговорим.

– Мне не о чем с тобой говорить. – Хантер шагнул к лестнице.

– Я сказал – сядь на хуй, быстро.

Что-то в голосе отца заставило его остановиться. Не страх – нет. Привычка. Многолетняя, выученная наизусть привычка подчиняться.

Хантер сел.

Грэм смотрел на него долго, изучающе, будто видел впервые. Потом усмехнулся.

– Хорошо повеселился сегодня? Привёл свою нищенку, устроил цирк, опозорил семью на весь город. Я горжусь, блядь, сынок. Ты превзошёл сам себя.

Хантер молчал. Челюсть сжата до хруста.

– Или не сынок? – Грэм сделал глоток виски, смакуя каждое слово. – Ах да! Тут надо уточнить. Потому что сыном я тебя никогда не считал, ты по факту мусор.

– Заткнись, – выдохнул Хантер.

– Что? – Грэм приподнял бровь, изображая удивление. – Ты не хочешь слышать об этом? Нет уж, давай поговорим, раз уж ты такой смелый стал после пары бокалов.

Он поставил бокал на столик, подался вперёд.

– Твоя мать – дешёвая сука, которая раздвигала ноги перед каждым, у кого в штанах было что-то большее, чем мой мизинец. Пока я мотался по командировкам, пахал как проклятый, чтобы у неё были эти долбаные бриллианты, она трахалась с каким-то адвокатом. С обычным вонючим законником по уголовным делам. Он специализировался на таких же ублюдках, как я, и, выгораживая их, делал деньги. И ты – результат этого. Ублюдок, которого я пригрел на своей шее из жалости.

Хантер смотрел на него. Внутри всё закипало, но он продолжал слушать.

– Думаешь, я не знал? – Грэм усмехнулся, глядя на сына с холодным презрением. – Я с первого дня знал, что ты не мой. Но знаешь, что самое смешное? Твоего папашу я нашёл. Через пару месяцев после того, как он трахнул мою жену в последний раз. Проследил за ним, выследил, как дичь.

Грэм сделал паузу, смакуя каждое слово. От него разило виски и злобой – приторно-сладкой, застарелой.

– Только он не учёл одного – я всегда довожу дела до конца. Я его в канаву выкинул, Хантер. Прямо в ту, где он валялся после того, как я ему глотку перерезал. Гниёт где-то на свалке, если вообще не сожгли. Так что даже если ты захочешь найти своего папашу – искать нечего. Одни черви остались. Юрист херов.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинец.

Хантер поднялся. Медленно, очень медленно.

– Сядь, – приказал Грэм.

– Пошёл ты на хуй, старый ублюдок.

Грэм встал. Один шаг, второй – и вот он уже перед сыном, нависая, как всегда. От него разило перегаром, слюна летела с каждым словом.

– Тряпка, – выплюнул он. – Ничтожество. Ты даже ударить меня не смеешь. Потому что знаешь – без меня ты ноль. Без моих денег, без моего имени ты сдохнешь в канаве, как твой папаша-адвокатишка. Яблоко от яблони недалеко падает.

Хантер смотрел на него. Сжимал кулаки. Внутри всё кричало.

– Ну давай, – усмехнулся Грэм, разворачиваясь для удара. – Докажи, что ты мужик. Ударь меня. Покажи, что в тебе есть хоть капля того, что я мог бы считать своим? У тебя же был хороший учитель – Я!

И Хантер ударил.

Кулак врезался в челюсть отца с глухим, сочным звуком. Грэм пошатнулся, но устоял. Провёл рукой по разбитой губе, посмотрел на кровь на пальцах. И вдруг засмеялся – жутко, с присвистом.

– Молодец, – сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Впервые за двадцать лет ты хоть на что-то сгодился.

И тут же, без замаха, врезал Хантеру в ответ – со всей силы, с наслаждением, вложив в удар всю многолетнюю ненависть.

Удар пришёлся в челюсть – сильный, профессиональный. Голова Хантера мотнулась, затылок с глухим стуком встретился с мраморным полом. В глазах взорвался фейерверк, перед ними поплыли чёрные точки. Боль – ослепительная, вышибающая дух – прокатилась по голове. Грэм стоял над ним, тяжело дыша.

– Вот так, – процедил он, вытирая разбитую губу. – Запомни это место, мусор. Пол. Где ты всегда был и где всегда будешь. Твой папаша в канаве сдох, и ты там же сдохнешь, когда я решу, что ты мне надоел. А теперь вали в свою комнату и не высовывайся, пока я не разрешу. И чтобы этой нищей шлюхи больше не было рядом с тобой.

Грэм развернулся и вышел, даже не взглянув на него.

Хантер лежал на холодном мраморе, глядя в потолок. Губа разбита, челюсть пульсировала болью, во рту вкус крови. Он слышал удаляющиеся шаги отца и тишину, которая снова заполнила дом.

И вдруг перед глазами мелькнуло – не видение, а память. Маленький мальчик, лет семи, лежит точно на этом же месте. Та же боль в челюсти, те же слёзы, которые он запрещает себе лить. Рядом проходит мать – в вечернем платье, с бокалом, даже не взглянув. Ей всё равно. Всегда было всё равно.

«Сколько можно? – пронеслось в голове. – Сколько раз я буду здесь лежать?»

Он сжал кулаки – разбитые костяшки отозвались острой болью. И эта боль помогла подняться.

Медленно, опираясь на стену, он встал на ноги. Посмотрел на своё отражение в зеркале холла – разбитый, пьяный, уничтоженный.

«Ублюдок, – повторил он про себя. – Мусор. Ничтожество. Тряпка».

И вдруг усмехнулся. Эти слова были не про него. Они были про Грэма – про человека, который всю жизнь ненавидел себя так сильно, что вынужден был ненавидеть всех вокруг.

– Хватит, – сказал он вслух. – Хватит, блядь. Начало уже положено!

Он пошёл наверх. Не шатаясь – ровно, твёрдо. Каждый шаг отдавался болью в челюсти, но он не останавливался. Он не останется их жертвой. Не будет мальчиком, лежащим на полу. Всё, что происходило до этого момента – было подготовкой. Унижения, побои, ненависть – они выковали из него не жертву, а оружие.

Вошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Посмотрел на гитару на стене, на идеально заправленную кровать, на этот стерильный, мёртвый интерьер, который никогда не был его домом.

И вдруг замахнулся и со всей силы врезал кулаком в стену.

Гипс треснул, кулак взорвался болью, но он не остановился. Ударил снова. И снова. Пока костяшки не превратились в кровавое месиво, а на стене не появилась глубокая вмятина.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на свою работу. Боль отрезвляла. Помогала думать.

«Больше никогда он не посмеет тронуть меня... Больше нечему сдерживать меня!..

И всё, что я хочу, теперь будет моим».

Мысль пришла откуда-то изнутри – холодная, ясная, нерушимая.

Он оставит надежду, что отец изменится, что мать заметит, что мир станет справедливым. Он понял всё: кем он был, кем стал.

Он возьмёт сам.

Всё.

Деньги. Власть. Уважение. И её.

Лив...

Она смотрела на него сегодня с такой ненавистью, с такой болью, что это прожгло его насквозь. Но где-то в этом взгляде таилось что-то ещё. То, что она пыталась скрыть. То, что она отрицала.

Она хотела его не меньше, чем он её.

И он добьётся, чтобы она это признала.

Любым способом.

Последнее, что он сделал – снял свою старую гитару со стены. Старую, чёрную, с потёртым грифом и царапинами на деке – единственную вещь в этой комнате, которая имела значение.

Пальцы – разбитые, в крови – легли на струны. Боль отозвалась в костяшках, но он не обратил внимания.

Мелодия полилась сама собой – та самая, которую он пытался выучить в десять лет. Простая, грустная, немного наивная. Она звучала в пустой комнате, и в ней было всё: его детство, его боль, его надежды, которые отец растоптал.

Но музыку он не смог отнять. Она осталась. И сейчас, в этой тишине, она звучала громче любых слов.

Хантер закрыл глаза. Когда он открыл их – в них больше не было боли. Только холодная, ровная решимость.

Он понял: в этот вечер он полноценно переродился. Он больше не испуганный волчонок, который был тенью отца. Он теперь хуже. Он станет тем, кем всегда хотел быть – шакалом. Хищником, который не просит, а берёт.

Стук в дверь вырвал его из мыслей.

– Сэр, – голос горничной, робкий, испуганный. – Простите, что беспокою так поздно. Сегодня днём курьер принёс посылку, велел передать лично в руки. Я не решилась оставить внизу...

Хантер выдохнул, провёл рукой по лицу. Кровь с разбитых костяшек размазалась по щеке.

– Заходи.

Горничная вошла, не поднимая глаз. Протянула небольшую коробку, перевязанную чёрной лентой. Элегантную, дорогую, с логотипом «Патек Филипп» на крышке. Коробка была тяжёлой, пахло дорогим деревом и кожей.

– От кого? – спросил Хантер.

– Неизвестно, сэр. Курьер сказал, что анонимно.

Она выскользнула за дверь быстрее, чем он успел задать следующий вопрос.

Хантер смотрел на коробку. Потом открыл.

Внутри, на чёрном бархате, лежали часы. Золотые, тяжёлые, с идеально выверенным механизмом. Такие часы носят люди, у которых есть всё. Такие часы стоят целое состояние.

Он взял их в руку. Металл был холодным, но почти сразу нагрелся от его кожи. Тяжесть – приятная, успокаивающая – легла на ладонь.

Под часами – маленькая записка. Каллиграфический почерк, всего несколько слов:

«Ты достоин лучшего».

Хантер перечитал записку раз, другой, третий. Кто? Зачем? Мать? Нет, она никогда... Друзья? Кейн мог бы, но он бы не прятался. Кто-то из прошлого? Он перебрал в голове всех, кто мог бы...

Никого.

Он поднёс часы к свету. Они переливались, играли золотом и бриллиантами. Покрутил в руках, рассматривая каждую деталь. И вдруг заметил гравировку на задней крышке.

Маленькую, почти незаметную.

Сердце пропустило удар. Что-то ёкнуло внутри – острое до боли знакомое предчувствие. Будто где-то в самой глубине памяти зашевелилось то, что он похоронил много лет назад.

Он поднёс ближе, вглядываясь.

Три инициала.

Х. Д. М.

Хантер смотрел на них, и внутри разгоралось странное, незнакомое чувство. Кто-то там, в темноте, считает, что он достоин лучшего. Кто-то послал ему знак.

Но кто?

Ответа не было. Только тишина и холодный металл в руке.

Он надел часы на запястье. Они сидели идеально – будто всегда были его.

– Посмотрим, – сказал он тихо. – Посмотрим, кто здесь достоин, а кто – нет.