Текст книги "Подонки «Найди и возьми» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Глава 14. Волчий след

Кейн вернулся к бару, где уже сидел Рид. Рид сидел в тени, почти сливаясь с чёрной кожей дивана. Только поблёскивали глаза – тёмные, холодные, бездонные.

– Наблюдаешь? – спросил Кейн, садясь рядом.

– А ты нет?

Голос Рида звучал низко, тяжело, будто каждое слово давило на грудь.

– Мне плевать, с кем он играет. Пока это не мешает делу.

Рид медленно повернул голову. Взгляд упёрся в Кейна.

– А если мешает?

– Тогда будем разбираться.

Тишина повисла между ними. Кейн усмехнулся, но в глазах оставался холод. Он знал: Рид не шутит.

– Ты видел, как она на него смотрит? – спросил Кейн.

– С ненавистью.

– Нет. – Кейн покачал головой. – С ненавистью смотрят на врага. А она смотрит так, будто пытается разгадать загадку.

Рид наконец повернулся.

– И что?

– А то, что Хантер никогда не позволял никому себя разгадывать. А ей позволяет.

Он замолчал, глядя в сторону служебного коридора.

В раздевалке перед закрытием Элайза подошла к Лив, заглянула в лицо.

– Лив, ты белая как мел. – Она взяла её за руки. – У тебя пальцы ледяные. И дрожат. Что случилось?

Лив посмотрела на свои руки. Они и правда дрожали – мелко, противно, неуправляемо. Она сжала их в кулаки, но дрожь только усилилась.

– Ничего. Просто устала.

– Тот гость в випке... – Элайза замялась. – Он тебя тронул? Ты можешь сказать. Я никому не...

– Нет! – выдохнула Лив слишком резко. – Не тронул.

Элайза отшатнулась, но в глазах осталась тревога.

– Тогда что?

Лив посмотрела на неё. На секунду захотелось рассказать всё. Вывалить на неё этот кошмар. Но она тут же одёрнула себя. Элайза не выдержит. Или, что хуже, расскажет кому-то.

– Просто вспомнила кое-что, – сказала она твёрже, чем чувствовала.

Элайза смотрела с сомнением, но расспрашивать не стала. Только пожала плечами и вернулась к своему шкафчику.

Лив переодевалась медленно, стараясь не думать. Не думать о его руках на своей талии. О его дыхании на своей шее. О том, как её тело откликнулось на этот жар вопреки всему.

«Что во мне такого? – подумала она. – Почему они не могут просто оставить меня в покое?»

Ответа не было.

Она вышла из клуба в третьем часу ночи. Улица пустовала, только редкие фонари горели тусклым жёлтым светом. Воздух пах сыростью и выхлопными газами.

Лив сделала шаг от входа – и замерла.

У тротуара, метрах в двадцати, стоял чёрный «Бентли». Тонированные стёкла были опущены ровно настолько, чтобы разглядеть силуэт на заднем сиденье.

Хантер.

Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел прямо на неё.

Лив заставила себя дышать. Один вдох. Второй. Она чувствовала его взгляд – тяжёлый, липкий, прожигающий насквозь. Он упёрся в спину раньше, чем она успела сделать шаг.

Она развернулась и пошла в сторону кампуса. Быстро, почти бегом. Шаги гулко стучали по асфальту. Сзади мягко зашуршали шины – машина тронулась.

Она шла, не сбавляя темпа, через пустые кварталы. Свет фар скользил по её спине, выхватывая из темноты. Ровный, спокойный звук двигателя – неотступный, как дыхание хищника.

Она не оборачивалась, но знала: он там. Смотрит. Ждёт.

У самого кампуса она остановилась, достала ключи от карты-пропуска. И только тогда оглянулась.

«Бентли» стоял в полусотне метров, у края тротуара. Фары погашены. Силуэт за стёклами не двигался.

Лив влетела в дверь общежития, захлопнула её за собой и прижалась спиной к холодному дереву. Сердце колотилось где-то в горле. Она поднялась на свой этаж, вошла в комнату, подошла к окну, отдёрнула штору.

Машина стояла напротив входа.

Лив смотрела на чёрный «Бентли» и чувствовала, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Страх? Злость? Или что-то другое, чему она не находила названия?

Она злилась на себя за эту неопределённость. За то, что не могла просто ненавидеть. За то, что где-то глубоко, в самой тёмной части души, её тянуло к нему. Как мотылька к огню.

– Дура, – прошептала она. – Какая же ты дура.

Она отошла от окна, села на кровать. Джесс спала, уткнувшись в подушку, и тихо посапывала.

Лив сидела в темноте, глядя в одну точку. В голове билось: «Это только начало». И где-то под слоем страха, под слоем отвращения, под слоем злости на себя – пульсировало что-то ещё. Что-то, от чего хотелось провалиться сквозь землю.

Она не знала, что именно. Но знала одно: Хантер Рейн не отступится.

И хуже всего – она сама не знала, хочет ли, чтобы он отступился.

Глава 15. Чужими руками

Утро понедельника встретило Лив головной болью и серым светом, сочащимся сквозь жалюзи.

Кампус гудел привычным утренним шумом. Студенты тащились к корпусам с кофе в руках.

Лив шла быстро, глядя прямо перед собой. Не оглядываться. Не искать взглядом чёрную машину. Просто идти.

После лекции она вышла из аудитории, перекинула рюкзак через плечо и направилась к лестнице. В коридоре было людно.

– Лив, подожди!

Она обернулась. Её догонял парень с их потока – кажется, Марк. Высокий, светловолосый, с вечной лёгкой улыбкой.

– Чего тебе? – спросила она, не сбавляя шага.

– Конспекты, – выдохнул он, поравнявшись. – Я две недели болел, теперь вообще ничего не понимаю. Дай посмотреть, а? Я обязательно их верну.

Лив вздохнула.

– Ладно. Завтра принесу.

– Ты спасительница! – Он улыбнулся. – А то препод меня сожрёт. Слушай, может, кофе как-нибудь выпьем? В благодарность?

Лив фыркнула.

– Спасибо, но не интересно!

– Ой, какие мы колючие. – Марк засмеялся. – Ладно, договорились. Завтра после пары?

– Да.

– Идёт.

Лив отвернулась и тут краем глаза заметила движение. У стены, метрах в десяти, стоял Хантер. Смотрел прямо на них. Лицо – каменное, но в глазах – что-то такое, от чего по спине пробежал холодок.

Он развернулся и пошёл прочь.

Лив проводила его взглядом и почувствовала странное покалывание в груди.

– Знакомый? – спросил Марк, проследив за её взглядом.

– Нет, – отрезала Лив. – Иди уже.

Он пожал плечами и ушёл.

Лив перевела дыхание и направилась на следующую пару. Она завернула за угол и пошла к лестнице. Толпа постепенно редела – студенты сворачивали в аудитории, голоса стихали. Осталось пройти метров двадцать до поворота.

И вдруг сильный рывок за запястье дёрнул её в сторону.

– Какого хрена... – вырвалось у неё от неожиданности.

Она не успела договорить. Её втащили в узкое пространство под лестницей. Плечо больно ударилось о косяк, перед глазами на секунду потемнело. Тёмный угол, пахнет пылью и старыми тряпками. Свет просачивается сквозь щели в ступенях, рисуя полосы на бетонном полу.

Хантер прижал её своим телом к стене, зажимая рот ладонью. Второй рукой упёрся в стену рядом с её головой. Глаза – тёмные, злые.

– Не ори, – бросил он тихо.

Лив смотрела на него расширенными глазами, сердце бешено колотилось. Она кивнула. Он медленно и настороженно убрал ладонь.

– Ты охренел? – зашипела она. – Совсем с катушек слетел?

– Это кто, блядь, был рядом с тобой? – спросил он вместо ответа. Голос низкий, вязкий.

– Тебе какое дело?

– Отвечай.

– Одногруппник. Конспекты просил.

– Лыбилась ему.

– Я не лыбилась. – Лив дёрнулась. – С чего ты вообще...

Он не дал ей договорить.

Его рот врезался в её – жёстко, собственнически, без намёка на нежность. Губы обожгло – вкус кофе, виски и чего-то терпкого, его собственного. Язык вторгся глубоко, грубо, и Лив на секунду забыла, как дышать. Воздух кончился, лёгкие горели, но она не могла отстраниться – он держал крепко, не позволяя даже вдохнуть. Это был не поцелуй. Это было клеймение. Он целовал её так, будто стирал с её губ чужое присутствие, будто вбивал в неё своё имя.

Она попыталась ударить его – кулак взлетел в воздух, но он перехватил запястье на полпути. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости – жёстко, но не больно. Просто не вырваться. Лив зашипела, дёрнулась, пытаясь высвободить руку. Он даже не напрягся. Вторая попытка – тем же результатом. Теперь обе руки были прижаты к стене над головой, а он нависал сверху, вжимая её в бетон всем телом.

– Хантер... – выдохнула она в его рот.

– Заткнись.

Его свободная рука скользнула вниз. По животу, по бедру. Пальцы были горячими – обжигающе горячими на её коже. Он потянул край юбки, задирая её выше, и Лив дёрнулась, пытаясь сжать ноги. Бесполезно. Его бедро уже было между ними – жёсткое, сильное, раздвигающее, не дающее сомкнуться. Она чувствовала тепло его тела даже сквозь джинсы.

– Тсс, – выдохнул он ей в губы. – Не дёргайся. Хочу кое-что проверить.

Его пальцы нащупали трусы, скользнули под резинку – уверенно, будто проделывали это с ней тысячу раз. Лив замерла, боясь дышать.

Он коснулся её там. Провёл пальцем по складкам – медленно, изучающе. Кожа горела под его прикосновением, внутри всё сжалось в тугой узел.

И вдруг он усмехнулся, глядя ей прямо в глаза – довольно, хищно.

– Мокрая, – сказал он хрипло. – Когда ты с ним разговаривала. Я видел, как ты на меня смотрела. И ты уже тогда была мокрая, да?

– Нет...

– Врёшь.

Он надавил пальцем, проникая внутрь. Лив выгнулась, закусив губу, чтобы не застонать. Голова ударилась о стену, но она не почувствовала боли. Только его палец внутри, только жар, разливающийся по животу, только пульсация там, где она запрещала себе хотеть его.

– Смотри на меня, – приказал он. – Смотри, когда будешь кончать.

– Я не...

Он добавил второй палец. Ритмично, глубоко, безжалостно. Большим пальцем надавил на клитор, размазывая её соки, и Лив поняла, что пропала.

Внизу живота закручивалась тугая пружина. С каждым толчком она сжималась всё сильнее, дыхание сбилось на всхлипы, в ушах зашумела кровь.

Она ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела своё тело, которое откликалось, сжималось вокруг его пальцев, толкалось навстречу. Но остановиться не могла.

– Вот так, – прошептал он, не останавливаясь. – Чувствуешь? Запомни: только я могу с тобой так.

– Заткнись...

– Никогда. Больше никто к тебе не прикоснётся. Только я. Ты поняла?

Она не ответила. Не могла. Потому что пружина лопнула.

Оргазм накрыл её волной – горячей, острой, вышибающей воздух из лёгких. Лив выгнулась, закусила губу до крови, чтобы не закричать, но сдавленный стон всё равно вырвался наружу. Тело сжалось вокруг его пальцев, пульсируя в такт бешеному сердцу. Несколько секунд она просто не видела ничего – только белый шум перед глазами.

Она ещё не успела прийти в себя, а он уже снова впился в её рот поцелуем – но этот был совершенно другим. Не требовательным, не жёстким. Глубоким, тягучим, обещающим то, что будет дальше.

Когда он оторвался, Лив обмякла на стене, тяжело дыша. Ноги подкашивались, внизу живота всё ещё пульсировало. Хантер медленно убрал руку, вынимая пальцы – так же медленно, как вводил, будто дразня. Потом поднёс пальцы к лицу, посмотрел на влагу, блестящую в полумраке. И облизал их – медленно, смакуя, не сводя с неё глаз.

– Хорошая девочка, – сказал он довольно, обводя языком подушечки.

– Ты... мать твою... чертов сталкер! – выдохнула она, пытаясь отдышаться. – Ты одержимый...

Он посмотрел на неё и хищно улыбнулся.

– И тебе это чертовски нравится, Лив. Просто ты ещё боишься признаться, что эта твоя киска хочет большего. Хочет меня.

Лив смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Внутри всё перемешалось – ненависть, злость, унижение. И что-то ещё. Что-то, чему она отказывалась давать имя.

Потому что это «что-то» было очень похоже на удовлетворение.

Она провела рукой по лицу – пальцы дрожали. На губах остался его вкус. Между ног пульсировало, напоминая о том, что только что произошло.

Она кончила. Он заставил её кончить. И где-то глубоко, под слоем стыда и ярости, она не чувствовала себя грязной. Она чувствовала себя живой.

– Что ты со мной делаешь? – выдохнула она. Голос сорвался, прозвучал почти жалобно.

Хантер посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах плясали тёмные огоньки.

– То же, что ты со мной, – ответил он. – Только честнее.

Он отступил на шаг, поправил джинсы. Застегнул ширинку, провёл рукой по волосам. Посмотрел на неё ещё раз – разгорячённую, растрёпанную, с разбитой губой и бешеным пульсом.

Развернулся и вышел из-под лестницы, даже не оглянувшись. Только шаги застучали по коридору – и стихли.

Лив стояла, прижавшись спиной к стене, и пыталась отдышаться. Губы горели. Между ног пульсировало. Сердце колотилось где-то в горле.

В темноте под лестницей пахло пылью, старыми тряпками – и им.

Глава 16. Дом, которого нет

Хантер толкнул тяжёлую дубовую дверь и шагнул внутрь.

Шаги гулко отдавались в пустоте холла – чужие, будто здесь вообще не должно быть звуков. Пахло полиролью для мебели и свежими цветами – белыми орхидеями, которые мать меняла каждые три дня, но которые никто никогда не нюхал.

Тишина встретила его, как всегда – вязкая, давящая, абсолютная. В особняке Рейнов не бывало шумно. Прислуга передвигалась бесшумно, отец говорил редко и тихо, мать... мать просто не издавала звуков, которые можно было бы счесть живыми.

Он прошёл через холл. Высокие потолки, белый мрамор, хрустальная люстра, стоившая как хорошая машина. Ни одной личной вещи, ни одной фотографии на стенах. Идеальный, стерильный интерьер, в котором можно задохнуться.

Дизайнер, которого наняла мать, говорил что-то о «европейском минимализме» и «сдержанной элегантности». Хантер называл это иначе – морг. Здесь пахло деньгами, но не жизнью. Дом не жил – он существовал. Как музейный экспонат, в котором нельзя ничего трогать.

Он уже собирался свернуть к лестнице, когда услышал:

– Хантер, милый.

Голос матери – ровный, безучастный, с той сухостью, которая заменяла ей тепло. Она стояла в арке гостиной, идеально уложенная, в шёлковом халате, поправляя безупречную прядь волос. Поза – выученная годами, та самая, которую она использовала на благотворительных вечерах и светских раутах. Улыбка – идеальная, но не касающаяся глаз. Она смотрела на него так, будто он был частью интерьера – дорогой вазой, которую нужно протереть от пыли.

Хантер остановился. Не повернулся. Просто замер на месте.

Внутри поднялась знакомая волна – раздражение, смешанное с усталостью, которую он чувствовал каждый раз, когда слышал её голос. Мышцы спины напряглись, челюсть сжалась. Он заставил себя медленно повернуться, натянув на лицо маску спокойствия.

– Ты помнишь, что сегодня в восемь благотворительный вечер?

Хантер молчал. Секунду. Две. Челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей.

– Я не пойду.

Мать вздохнула – тот самый вздох, которым сопровождала все его «непослушания». Поправила халат на плече, будто это могло её успокоить.

– Сынок, ты не можешь не идти. – Она улыбнулась. Поддельно, идеально, так, что хотелось вымыть руки. – Мы должны показать себя с лучшей стороны.

Хантер усмехнулся, глядя в пустоту холла. Он даже не смотрел на неё – зачем?

– Я уже сказал. Не пойду.

Улыбка матери дрогнула. Брови нахмурились, губы сжались в тонкую линию – недовольную, но всё ещё пытающуюся сохранить видимость материнской заботы.

– Ты пойдёшь и будешь там милым и почтительным. – Голос стал жёстче. – Иначе мне придётся поговорить с твоим отцом. Это его очень расстроит.

Хантер замер. Дыхание на секунду перехватило – не от страха, от злости. Она знала. Знала, куда бить. Отец – единственное, что ещё могло заставить его подчиниться.

Мать вскинула подбородок, глядя на сына сверху вниз, хотя была ниже на полголовы. Она видела его реакцию. И улыбнулась – едва заметно, торжествующе.

– Костюм уже в твоей комнате. Химера приедет в четыре. И после того как она сделает мне укладку, займётся твоей шевелюрой.

Она посмотрела на его волосы – непослушные, чуть взлохмаченные – с такой неприязнью, будто это были не волосы, а грязь под ногтями.

Хантер вспомнил. В детстве она заставляла его стричься коротко – «под машинку, чтобы выглядел прилично». Он ненавидел эти стрижки. А когда вырос, отрастил волосы длиннее, чем позволяли правила. Маленький бунт. Единственный, который он мог себе позволить.

– И к слову, твои друзья тоже будут. – Она снова улыбнулась. На этот раз почти по-матерински.

Хантер смотрел на неё и видел то, что знал всегда: она старалась. Старалась выглядеть приличной матерью, заботливой, внимательной. Но они оба знали правду. Ей было плевать. Плевать на него, на его жизнь, на то, что у него внутри. Главное – фасад. Главное – чтобы вечер прошёл идеально, чтобы никто не посмотрел косо, чтобы деньги мужа продолжали течь в её бездонные карманы.

И вдруг его осенило.

Идея. Безумная, дикая, но оттого ещё более сладкая.

Он медленно повернулся к матери. Натянул на лицо вежливую улыбку – ту самую, которую надевал, когда нужно было что-то получить.

– Я могу взять с собой очень милую девушку, мамочка.

Мать приподняла бровь. Удивилась – хоть и старалась не показывать.

– Если она из приличной семьи и её семья достойна нашего внимания... – Она сделала паузу, – то да.

Хантер улыбнулся шире. Внутри мелькнула мысль: «Приличная семья» для неё – это деньги, связи, фамилия. Лив была из другого мира. Из мира, где люди работают, любят, ненавидят по-настоящему. Мать была фальшивой во всём – от улыбки до духов. Лив была настоящей даже в своей ненависти.

– О, мамочка. Вы с папочкой будете так довольны ею.

Мать безразлично кивнула – она уже не слушала. Мыслями была где-то далеко, в списках гостей и цветочных композициях. Развернулась и ушла, оставив после себя только запах дорогих духов и пустоту.

Хантер стоял в холле и смотрел ей вслед. Стоял долго – минуту, две? Время здесь текло иначе. В груди не было боли. Только пустота, которую он научился не замечать. Он выдохнул – только сейчас понял, что всё это время задерживал дыхание.

Потом поднялся на второй этаж, в своё крыло.

Комната встретила его привычной тишиной.

Здесь было всё, чем он когда-то жил. И всё, что ему когда-то запрещали.

Стильный интерьер – чёрный бархат, хромированные детали, огромная кровать, застеленная идеально гладким покрывалом. Дизайнерская лампа на прикроватном столике. Ни одной личной вещи. Ни одной фотографии на стенах. Даже книг не было – только несколько томов в идеальных корешках, которые он никогда не открывал. Место для жизни, в котором никто не жил.

На стене висела гитара.

Чёрная, блестящая, с поцарапанным грифом – единственная царапина во всей комнате. Единственная вещь, которая имела значение. Иногда, когда никто не видел, он подходил и проводил пальцами по струнам – просто чтобы услышать звук, чтобы вспомнить, что он ещё способен чувствовать.

Она смотрела на него с немым укором, будто спрашивала: «Помнишь?»

Он помнил.

В десять лет он загорелся этой идеей. Спрятался в своей комнате, тайком смотрел видео на YouTube, учился ставить аккорды. Пальцы болели, саднили, но он был счастлив. Впервые за долгое время – по-настоящему счастлив. Музыка была его, только его. Она не требовала быть идеальным, не оценивала, не унижала.

А потом отец узнал.

Дверь распахнулась без стука. Отец стоял на пороге, держа в руках распечатку – историю браузера, которую велел проверить секретарю. Хантер помнил этот взгляд. Холодный, презрительный.

– Рейны не играют в эти дешёвые игры, – сказал он тогда, забирая гитару. – Ты будешь заниматься фехтованием и фортепиано. Это достойно твоего имени.

Мать стояла в коридоре и молчала. Она всегда молчала.

Гитару вернули через год – когда поняли, что битву проиграли, но войну выиграли. Хантер больше не прикасался к ней. Она висела на стене, как напоминание. Как память о том, кем он мог бы стать, если бы не был Рейном.

Он перевёл взгляд на кровать.

Огромная, чёрная, в блестящем бархате. На покрывале лежал костюм – дорогой, дизайнерский, от которого пахло деньгами и чужим вкусом. Идеально выглаженный, с идеально подобранным галстуком.

Хантер провёл рукой по волосам. Взъерошил их – назло матери, назло отцу, назло всему этому стерильному моргу.

– Девушка есть, – произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо в пустой комнате. – Но согласится ли она?

Он представил её лицо. Серые глаза, смотрящие с ненавистью. Тонкие губы, сжатые в линию. «Пошёл ты» – сказала бы она. Или просто рассмеялась бы ему в лицо.

Но где-то глубоко, под слоем гордости и страха, теплилась надежда. Маленькая, глупая, неуместная.

Она была настоящей. В мире, где всё оказалось фальшивым – мать, дом, этот чёртов костюм – она оставалась единственной настоящей. И именно поэтому он хотел видеть её рядом.

Он посмотрел на своё отражение в чёрном зеркале шкафа.

– Согласится ли она пойти в этот ад со мной?

Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с тишиной.

Хантер усмехнулся своему отражению.

Что ж. Осталось только спросить.

И надеяться, что она не пошлёт его сразу.

Он вышел из комнаты, спустился по лестнице. В холле было всё так же пусто и стерильно. Ни звука, ни движения. Только запах орхидей и полироли.

Иногда ему казалось, что настоящий дом – там, в «Логове». Среди громкой музыки, пьяных гостей, дешёвых духов и дыма. Там он чувствовал себя живым. Здесь – просто существовал.

Он открыл дверь и вышел в вечерний воздух.

Машина заурчала, фары выхватили из темноты дорожку к воротам.