Текст книги "Возражение отклоняется (СИ)"
Автор книги: Кэти Андрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)
Глава 24
Полгода спустя
Я думала, что когда сажают насильника, мир должен вздохнуть с облегчением. На одного монстра меньше – улицы чище, женщины безопаснее, справедливость торжествует. Но в случае с Ракитиным всё перевернулось с ног на голову. Мир взбунтовался не против него, а против меня. Меня, той, кто его посадила.
Сначала это были комментарии в соцсетях – под новостями о приговоре, под моими старыми фото. "Шлюха, которая решила отомстить любовнику". "Предательница, которая спала с клиентом, а потом сдала его за бабки". "Феминистка-истеричка, разрушившая жизнь великому человеку".
Они множились, как вирус: тысячи репостов, хэштеги вроде #СвободуРакитину и #СеверьяноваВрёт.
Его медиа-империя не дремала – даже из-за решётки он, видимо, дёргал за ниточки, и его фанаты, журналисты, "друзья" из высшего света превратили меня в мишень. Меня хейтили не анонимы, а вполне респектабельные люди: ведущие его каналов, блогеры с миллионами подписчиков, даже некоторые коллеги-адвокаты. "Она сама хотела, а теперь плачет", – писали они, и это набирало лайки.
Работа? "Рябинин и партнёры" тихо уволили меня через месяц – "конфликт интересов", сказали, но я знала: давление сверху.
Новые клиенты не шли – кто захочет адвоката, которую клеймят "предательницей"? Я перебиваюсь фрилансом: мелкие дела, консультации онлайн, но даже там меня находят тролли.
Друзья? Ленка звонит раз в неделю, но осторожно, как будто боится заразиться моей "токсичностью". Саша? Он вернулся, но только чтобы сказать: "Ты сама виновата, Ань. Зачем полезла в это?"
А я? Ночи без сна, терапия два раза в неделю, антидепрессанты в тумбочке. Тело зажило после... того, но душа – нет.
Иногда ловлю себя на том, что ищу новости о нём: как он в колонии, не подал ли апелляцию. И ненавижу себя за это. Мир должен был радоваться, но вместо этого он отвернулся от меня.
Решение уехать пришло внезапно, как приступ тошноты посреди ночи. Я просто устала. Устала просыпаться от уведомлений с оскорблениями, устала видеть своё имя в заголовках. Устала объяснять матери по телефону, что я в порядке, когда на самом деле не в порядке уже полгода. Устала быть токсичной даже для самой себя.
Я открыла ноутбук в три часа ночи, зашла на сайт авиакомпании и купила билет в один конец. Лиссабон. Почему Португалия? Не знаю. Может, потому что там океан – большой, холодный Атлантический, который смоет всё. Может, потому что португальский я не знаю совсем, и никто не будет со мной говорить по-русски. Может, просто первое, что попалось под руку с вылетом через три дня. Билет стоил дорого, но деньги, которые суд присудил мне как компенсацию – те самые два миллиона рублей, – я до сих пор не трогала. Они лежали на отдельном счёте, как напоминание о победе, которую никто, кроме меня, не признал. Теперь они пригодятся. На первое время хватит.
Я собрала небольшой чемодан – один, чтобы не тащить прошлое за собой в двух.
Квартиру сдала через агентство на год, вещи отдала Ленке – пусть разберётся.
Но перед тем как исчезнуть окончательно, я должна была сделать одну вещь. Последнюю.
Я должна была увидеть его.
Не через адвоката. Лично. Посмотреть ему в глаза и услышать от него самого, что я выиграла.
Я записалась на длительное свидание в колонии. В ИК-2 Белгородской области, куда его этапировали после приговора. Три часа дороги на машине, потом ещё час на оформление. Я приехала рано утром, в простом сером платье, без макияжа, волосы собраны в хвост. Никакой брони. Только я.
Комната для свиданий – серая, с обшарпанным столом и двумя стульями, прикрученными к полу. Камера в углу, конвоир за дверью и вот входит он.
Не в тюремной робе, как я ожидала, а в белой рубашке с аккуратно расстёгнутой верхней пуговицей и тёмных брюках, будто только что вышел из своего кабинета, а не из барака.
Рубашка выглажена, волосы аккуратно уложены, лицо чисто выбрито. Он выглядит… лучше, чем я помнила. Загорелый даже. Ни тени усталости, ни мешков под глазами.
Он останавливается в дверях на секунду, смотрит на меня сверху вниз, потом медленно улыбается – той самой полуулыбкой, от которой у меня когда-то внутри всё переворачивалось, да чего лукавить и сейчас переворачивается.
– В тюрьме вроде я, – говорит он низко, с лёгкой хрипотцой, – но паршиво выглядишь ты.
Проходит к столу, садится расслабленно, откидывается на спинку стула. Руки кладёт на стол – ухоженные, без мозолей, ногти подстрижены. Даже запах – тот же дорогой одеколон, едва уловимый. Как он это делает? Кто приносит? Кто позволяет?
– В ногах правды нет Анна, присаживайся.
Кирилл едва заметно кивает и конвоир выходит за дверь.
И тут у него связи. Гадство.
– Я уезжаю.
– Знаю – голову склоняет на бок, улыбается.
– Хотела услышать от тебя перед этим, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Что я выиграла. Скажи это.
– И в чем же твоя победа малышка? В итоге ты потеряла все, что так любила.
– Я знала что легко не будет, и ожидала что ты сделаешь все что бы осложнить мне жизнь...
– Я? – перебивает он меня вдруг и заходится смехом, низким, искренним, от которого у меня по спине бегут мурашки. – Я ничего не делал, Ань. И пальцем не пошевелил.
Я молчу. Смотрю на него и чувствую, как внутри всё сжимается. Потому что знаю: он не врёт. Не в этом.
– Меня попросили уволиться, – шиплю я, прикусывая внутреннюю сторону щеки до боли, чтобы голос не сорвался. – Клиенты уходят. Соцсети... все эти статьи, комментарии.
Он подаётся вперёд, локти на стол, глаза впиваются в мои – серые, спокойные, без единой тени вины.
– А на что ты рассчитывала? – голос его становится тише, почти интимным. – Ты посадила того, кого должна была защищать. Ты сама запятнала свою репутацию. Ради мести. Ради призрачного чувства победы надо мной?
Я отвожу взгляд первой. Не выдерживаю. Смотрю на обшарпанный стол, на его руки.
– Я не мстила, – выдавливаю наконец. – Я сделала то, что должна была. Для себя. Для тех женщин. Для...
– Для справедливости? – он усмехается, но уже без смеха, только уголок рта дёргается. – Посмотри на себя, Ань. Ты призрак, ты сломана. Уезжаешь в никуда, потому что здесь тебя сожрали. И всё это – твоя работа. Не моя.
Тишина. Тяжёлая, как бетонные стены вокруг.
– Ты могла быть со мной, – продолжает он тихо, почти шёпотом. – Могла выиграть по-настоящему. Деньги, власть, всё, что захочешь. Но выбрала это. И теперь спрашиваешь у меня признания в поражении?
Я поднимаю глаза. Голос мой дрожит, но я не прячусь.
– Я выиграла свободу. От тебя.
Он откидывается обратно, улыбается – медленно, почти нежно.
– Ты проиграла – улыбается – А я сделал то, что и хотел с самого начала, сломал тебя.
Я смотрю на него и не нахожу что ответить сразу. Потому что в глубине души, там, куда я не заглядывала месяцами, знаю: он прав. Не полностью – но достаточно, чтобы стало больно.
– И я пришла к тебе... – говорю еле слышно, но он услышал.
– Ты пришла, – повторяет он тихо, почти шёпотом, и в его голосе нет торжества. Только констатация факта, как будто он ждал этих слов с самого начала. – Вот и всё доказательство, малышка. Ты могла улететь, не оглянувшись. Могла стереть меня из головы, как ненужный файл. Но ты здесь. Сидишь напротив. В этой комнате. Спрашиваешь у меня разрешения на свою победу.
Я молчу. Смотрю на его руки на столе – спокойные, уверенные. На белую рубашку, которая не должна быть здесь. На глаза, которые видят меня насквозь.
– Ты всегда знала, что вернёшься, – продолжает он, не повышая голоса. – Не за прощением. Не за любовью. А чтобы убедиться, что я всё ещё держу тебя.
Я сглатываю. Горло саднит.
– Я пришла попрощаться, – выдавливаю наконец. – Один раз. Навсегда.
Он кивает. Медленно. Улыбка не сходит с лица.
– Прощайся, Ань. Я не держу. Никогда не держал. Ты сама себя держала. Всё это время.
Тишина. Густая, как дым.
Я встаю. Ноги тяжёлые, будто налиты свинцом. Делаю шаг к двери.
– Ты ошибаешься, – говорю, не оборачиваясь. Голос мой дрожит, но я не прячу это. – Я улечу. И забуду. И буду жить. Без тебя.
– Конечно, – отвечает он спокойно. – А ты хочешь этого?
Я хочу уйти. Должна уйти. Рука уже поднята, чтобы постучать в дверь. Но не стучу. Замерла. Молчу. Смотрю на него через плечо – и не двигаюсь.
Он встаёт. Медленно, без резких движений. Подходит ближе. Шаг. Ещё один. Теперь между нами меньше метра. Я чувствую запах – чистый, свежий, как будто он только что из душа. Мыло, лёгкая горечь одеколона, тепло кожи. Не тюремный запах. Не казённый.
Он тут не сидит.
Он пришёл сюда, потому что знал, что я приду к нему.
Его рука поднимается – медленно, осторожно, как будто я дикий зверь, который может сорваться. Пальцы касаются моей щеки. Тёплые. Уверенные. Гладят нежно, от виска к подбородку, оставляя за собой дорожку огня.
Я не отстраняюсь.
– Выходи за меня, – говорит он тихо, почти шёпотом, прямо у моих губ.
Сердце останавливается.
Мир сужается до его глаз – серых, глубоких, в которых я тону уже второй раз в жизни. До его пальцев на моей коже. До запаха, который я пыталась забыть полгода.
Я не дышу.
Не двигаюсь.
Не отвечаю.
Только смотрю на него, и внутри всё рушится – стены, которые я строила месяцами, броня, которую надевала каждый день, ложь, которую повторяла себе по ночам: «Я свободна».
Он ждёт. Не давит. Не повторяет. Просто стоит, гладит щёку большим пальцем и смотрит.
– Нет, – выдавливаю наконец, едва слышно, но твёрдо. Голос срывается на последнем слоге, как будто само слово рвётся из горла против моей воли.
Кирилл улыбается. Второй рукой он обхватывает меня за талию – уверенно, но не грубо, – и прижимает к себе. Близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, биение его сердца – ровное, спокойное, в отличие от моего, которое колотится как бешеное.
– Возражение отклоняется, – говорит он тихо, почти у моих губ.
И целует.
Не спрашивает. Не ждёт. Просто берёт.
Губы твёрдые, требовательные, но не жёсткие – как будто он знает, что я уже не сопротивляюсь. Поцелуй глубокий, медленный, будто он смакует каждую секунду, которую ждал полгода. Его рука на моей талии сжимается сильнее, прижимая меня так, что между нами не остаётся воздуха.
Я не отталкиваю.
Не могу.
Руки сами поднимаются – медленно, неуверенно – и ложатся ему на грудь. Не для того, чтобы оттолкнуть. Просто чтобы почувствовать. Твёрдость мышц под рубашкой. Тепло.
Поцелуй длится вечность. Или секунды – я не считаю. В голове пустота. Только вкус его губ, запах мыла и одеколона, стук сердца в ушах.
Он отстраняется первым – едва, на сантиметр, чтобы посмотреть мне в глаза.
– Скажи ещё раз «нет», – шепчет он, и в голосе – ни капли сомнения. – Если сможешь.
Я молчу.
Не могу.
Потому что в этот момент понимаю: я не пришла прощаться.
Я пришла сдаваться.
И он это знал.
С самого начала.
Глава 25. Кирилл
Я сижу в кабинете своего дома. На столе – бокал виски, налитый наполовину, и папка с новыми документами. Обычный вечер. Обычный для меня.
Дверь открывается без стука. Я не поднимаю глаз сразу – знаю, кто это. Шаги уверенные, быстрые, злые. Каблуки стучат по паркету, как выстрелы.
– Ты не будешь этого делать, Кирилл. Ты понял меня? Не будешь.
Голос режет воздух, как нож. Злой, холодный, полный ярости. Но в нём ещё и что-то другое – сталь, которую я сам в неё вложил.
Я медленно поднимаю взгляд.
Она стоит перед моим столом – в чёрном пальто, волосы распущены, глаза горят. Красивая. Чёрт возьми, всегда красивая, когда хочет меня убить.
Внутри всё сжимается – знакомое чувство. Она – моё благословение и моё наказание в одном флаконе. Благословение, потому что рядом с ней я чувствую себя живым по-настоящему: каждый нерв, каждая клетка. Она заставляет меня думать, планировать, желать. Без неё всё было бы слишком просто, слишком предсказуемо. А наказание – потому что она единственная, кто может заткнуть меня и остановить. Моя жена упрямая женщина, и это я в ней и люблю. Да, работать стало сложнее, потому что она не все позволяет делать, но и не лезет туда, где действительно понимает, что это необходимо.
– Ты не будешь угрожать девушке, ты понял меня?
Я кривлюсь – не могу удержаться. Уголок рта дёргается в усмешке.
– Малыш, это же моя работа, – говорю спокойно, откидываясь в кресле. – Ну друзья попросили.
Анна резко подаётся вперёд, опирается обеими руками о мой стол – ладони хлопают по дереву, папка чуть сдвигается. Глаза в глаза. Близко. Так близко, что я чувствую запах её духов – тот же, что и раньше, с ноткой ванили и чего-то горького.
– Плевать я хотела на твоих "друзей", Ракитин. Если им так нужно, пусть делают всю грязную работу сами. Привыкли Ракитин то, Ракитин это. Надоело.
Я смотрю на неё и улыбаюсь – медленно, широко. Она злится, а я наслаждаюсь.
– Садись, малыш, – говорю тихо, кивая на кресло напротив. – И расскажи, что именно тебя так разозлило на этот раз.
Она стоит, не двигаясь, глаза сверкают злостью. Потом фыркает – коротко, резко.
– Ты меня бесишь.
Я усмехаюсь, откидываюсь в кресле глубже. Бокал в руке кручу медленно, глядя на неё поверх края.
– Знаю. Последние пару месяцев тебя бесит всё.
Она подносит руку ко рту – ладонь прижата плотно, пальцы дрожат. Глубоко вдыхает через нос, потом выдыхает ртом. Снова тошнит. Я вижу, как её бьёт мелкая дрожь, как лицо чуть зеленеет. Знакомая картина. Уже третий раз за вечер.
Полгода назад, когда я предложил ей выйти за меня в той серой комнате для свиданий, она, конечно, сопротивлялась. Сказала «нет» – громко, твёрдо, с ненавистью в глазах. Но я знал: это последнее «нет», которое она мне скажет. Через месяц мы поженились – тихо, без гостей, только мы вдвоём и регистратор в загсе на Тверской. Она стояла в простом белом платье, без фаты, и смотрела на меня так, будто всё ещё хотела меня убить. А я смотрел на неё и думал: вот оно. Наконец-то моя.
Ещё через месяц она забеременела. Случайно? Нет. Я не оставляю такие вещи на волю случая. Сейчас нашему бойцу пять месяцев – он уже толкается, как маленький боксёр, и не даёт покоя мамочке ни днём, ни ночью. А она в свою очередь не даёт покоя мне: злится, кричит, хлопает дверями, а потом приходит ночью, прижимается спиной и говорит что любит. Потрясающая женщина.
Я ставлю бокал на стол, встаю медленно. Подхожу к ней. Анна всё ещё стоит у стола, опираясь одной рукой, вторая прижата ко рту. Глаза закрыты.
– Дыши, малыш, – говорю тихо, останавливаясь в полуметре. – Медленно. Вдох через нос, выдох ртом.
Она открывает глаза, смотрит на меня исподлобья. В этом взгляде – всё та же ярость, но уже приправленная усталостью.
– Не подходи, – шипит сквозь пальцы. – Это ты виноват. Ты и твой... твой сперматозоид-терминатор.
Я не могу удержаться – смеюсь. Низко, тихо, но искренне. Она бесится ещё сильнее, но я вижу, как уголок её рта чуть дёргается. Почти улыбается. Почти.
– Он просто хочет, чтобы мама поела, – говорю, делая ещё шаг. Теперь я рядом. Руку кладу ей на талию – осторожно, ладонью на спину, чуть выше поясницы, где она любит, когда массирую. – А мама упрямится и не ест нормально третий день.
Она фыркает, но не отстраняется. Голова опускается мне на грудь – тяжело, будто сил нет держать.
– Я ем, – бормочет в мою рубашку. – Просто... всё сразу обратно лезет.
– Потому что ты злишься, – шепчу ей в волосы. Пахнут шампунем и ею – тем самым запахом, от которого у меня до сих пор крышу сносит. – Злишься на меня, на него, на весь мир. А он чувствует.
Она молчит секунду, две. Потом тихо:
– Оставь девушку, Кирилл. Оставь. Она же ни в чём не виновата. Если так хочешь кого-то наказать и помочь своим друзьям – просто найди её бывшего.
Я поднимаю бровь. Не удивлён – она всегда копает глубже, чем кажется.
– Его уже нашли и передали Громову.
Она фыркает – коротко, презрительно – и отстраняется от меня. Руки скрещивает на груди, отходит на шаг. Тошнота, похоже, отступила, но злость – нет.
– Так вот кто попросил, да? Кирилл…
Имя моё она произносит с упрёком, как будто я ребёнок, которого поймали за руку. Я не могу удержаться – улыбаюсь шире.
– Всё, – говорю твёрдо и прижимаю её к себе снова. Руки обхватывают талию крепче, не даю отойти. Она упирается ладонями мне в грудь, но слабо – знает, что не вырвется, если я не захочу. – Поужинаем в ресторане? Твоём?
Она замирает. Смотрит на меня снизу вверх – глаза чуть прищурены, губы сжаты. Потом вздыхает, сдаётся. Как всегда.
– Можно. Я всё равно туда собиралась. Ванька уволился, заменю его пока нового администратора не найду.
– Тогда собирайся, малыш, – шепчу ей в волосы и когда она уходит на столе звонит телефон. Отвечаю.
– Кирилл Андреевич встретимся сегодня? Есть разговор. – говорит Орлов и я улыбаюсь.
– Максим, – тяну его имя медленно, с наслаждением. – А я думал, ты сбежал. Как погода в Турции?
Пауза. Слышу, как он выдыхает – тяжело, сквозь зубы.
– Отличная.
– Просто интересно, кого выбрал? Алину или Стёпина? Сгораю от любопытства.
Молчание длиннее. Потом коротко, сухо:
– Пришлите адрес, я приеду.
Сбрасывает вызов.
Я смотрю на чёрный экран секунду, две. Улыбка не сходит с лица.
Набираю Германа.
– Давай в ресторан. Орлов приедет. Пропусти. И пусть наши люди будут рядом – на всякий случай. Но не вмешиваются, пока я не скажу.
Кладу трубку.
Интересно, что он скажет? Кого выберет?
Глава 28
Я ещё никогда не была так счастлива, как с Кириллом. Смотрю на него сейчас – он стоит у пеленального столика в нашей спальне, ловко пеленает нашего сына, напевая под нос какую-то колыбельную на мотив старого рока, и внутри меня разливается тепло. Его большие руки, которые могут быть такими жёсткими в делах, здесь – нежные, осторожные. Тимур хнычет тихо, но Кирилл улыбается ему, и малыш успокаивается мгновенно. Отец и сын – два упрямца, два сероглазых красавца. Мои.
Роды прошли тяжело, как я и боялась. Всё началось на две недели раньше срока – воды отошли посреди ночи, и Кирилл, который всегда держит себя в руках, в тот момент рвал и метал. Он орал на врачей в роддоме, требуя самого лучшего, угрожал, что если что-то пойдёт не так, он разнесёт всю клинику. Я пыталась его успокоить, но схватки были адскими, и в итоге, после десяти часов мучений, меня прокесарили. Когда очнулась, Кирилл сидел рядом, бледный, с красными глазами – первый раз видела его таким. "Никогда больше, Ань," – сказал он тогда, целуя мою руку. Но теперь всё хорошо. Шов зажил, я в форме, а нашему Тимуру уже восемь месяцев, и он самый красивый мальчик, которого я когда-либо видела. Идеальный.
Он спит ночами, ест с аппетитом и смотрит на мир так, будто уже знает все его секреты. Иногда я думаю: если бы не этот маленький человечек, я бы не осознала, насколько полно может быть счастье.
Я рада, что мне удалось в итоге помочь Максу. Кирилл иногда бывает заносчивым, особенно если это касается его так называемых друзей. Это, конечно, под вопросом – кто они ему на самом деле, партнёры по бизнесу или просто полезные связи, – но я не лезу. Я знала, за кого выхожу замуж, и пытаться изменить Ракитина я даже не планирую. Он такой, какой есть – жёсткий, хитрый, иногда жестокий, но с нами, с семьёй, он другой. Защищает, любит по-своему, без слов, но делом. И я люблю всё, что он собой представляет, даже те тени, которые иногда пугают.
В тот день, когда я увидела Макса в своём ресторане с Кириллом, сразу поняла, что тут не так. Атмосфера была напряжённой: Кирилл сидел за нашим угловым столиком с видом на Москву-реку, потягивал виски, а Макс напротив – сжатый, как пружина. Не испуганный, но с лицом, которое говорило, что он собирается сделать глупость. А я не могла этого допустить.
После проговорили мы долго, как и тогда в Турции, только в этот раз слушателем была я. Они с Ракитиным чем-то похожи – оба упрямые, оба берут то, что хотят, но Макс действовал мягче с Алиной, хотя и не сказала бы, что правильно. Он слишком давил, слишком контролировал. Но кто я такая, чтобы говорить, как завоевать девушку? Сама-то повелась на бандита, который сначала сломал меня, а потом собрал заново. В итоге дала пару советов и мы разошлись.
Не знаю, что там у них с Алиной в итоге, но надеюсь, он послушал. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ошибки.
ирилл подходит ко мне с Тимуром на руках, укладывает его в кроватку и обнимает меня сзади. – О чём задумалась? – шепчет в шею, тёплым дыханием щекоча кожу.
– О том, какой ты потрясающий папа.
Кирилл улыбается – чувствую это по тому, как его губы растягиваются у моей шеи.
– А знаешь, в чём я ещё потрясающий? – целует в шею, медленно, с лёгким прикусом, от которого по спине бежит знакомая дрожь.
– Кирилл. Ещё нельзя.
Он фыркает – громко, театрально – и плюхается на кровать рядом, раскинув руки в стороны, как обиженный ребёнок.
– Боевик?
– Комедию, – отвечаю я, не поворачиваясь, но уже улыбаясь.
Он вздыхает.
– Малыш, шесть недель прошли две недели назад. Врач сказал «можно всё, что комфортно». А ты меня мучаешь.
Я поворачиваюсь к нему, ложусь рядом, кладу голову ему на грудь. Слушаю, как стучит сердце – ровно, уверенно. Как всегда.
– Я не мучаю. Я берегу себя. И тебя. Последний раз, когда ты, меня «берег», у нас появился Тимур.
Кирилл тихо смеётся – вибрация отдаётся в моей щеке.
– И что? Жалеешь?
– Ни секунды.
Он переворачивается на бок, обнимает меня одной рукой, второй гладит по волосам.
– Тогда давай комедию. Но с условием. Если будет смешная сцена, ты меня поцелуешь. Если грустная – обнимешь. Если романтическая… – он делает паузу, наклоняется ближе, – тогда я получу всё остальное.
Я закатываю глаза, но уже смеюсь.
– Ты невыносимый.
– Знаю. Но ты меня за это и любишь.
Он тянется к пульту, включает телевизор.
– «Дэдпул»? Там и боевик, и комедия, и романтика. На всякий случай.
– Так не честно.
– Возражение отклоняется.
