Текст книги "Возражение отклоняется (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава 12

– Ты и Ракитин? Серьезно? – влетает в комнату сестра и запрыгивает ко мне на кровать.

Закрываю ноутбук и поворачиваюсь к ней.

– Не собираюсь обсуждать мою личную жизнь. Если ты пришла за этим, то зря.

– Да ладно тебе Ань, с кем если не с сестрой?

– Я все сказала.

Полина не унимается. Она перекатывается на живот, подпирает подбородок руками и смотрит на меня своими огромными глазами, как щенок, выпрашивающий косточку. В детстве этот взгляд всегда срабатывал – я делилась игрушками, конфетами, даже своими секретами. Но сейчас... сейчас я не в настроении делиться ничем, особенно тем, что сама ещё не разобрала.

– Ань, ну пожалуйста! – канючит она, толкая меня локтем в бок. – Расскажи хоть что-нибудь. Как вы познакомились? Он правда такой, как в новостях? Богатый, властный, с кучей тайн? А в постели... ой, подожди, не говори, если не хочешь, но... он, наверное, огонь, да?

Я вздыхаю и откидываюсь на подушку, уставившись в потолок.

– Поль, серьёзно. Все... сложно. И мы не в отношениях. То, что он сказал за ужином, – это его слова, не мои.

Она моргает, садится по-турецки и хмурится.

– Подожди, то есть он соврал? Перед мамой и папой? Зачем?

Я сажусь, обнимаю колени руками. Вспоминаю его взгляд на веранде – тёплый, но с той стальной ноткой, которая всегда напоминает: он не привык к отказам.

– Не соврал. Просто... преувеличил. Мы не пара. Он мой клиент. А всё остальное... это между нами. И я не готова это обсуждать. Особенно с тобой – ты же разболтаешь первой подруге, а та – всей Москве.

Полина надувает губы, но в глазах мелькает обида. Настоящая, не наигранная.

– Дура.

– Ты тоже – улыбаюсь и тяну ее за руку, укладывая радом.

– Ну хоть в постели он огонь?

– Не знаю – шепчу – Я с ним не спала.

И тут я не соврала.

***

– Осталась бы еще, ну что твоя работа не подождет совсем? – говорила мама, обнимая меня на пороге.

– Не подождет мам, но я скоро снова приеду.

– Еще через пол года – бурчит сестра, скрестив руки на груди.

Я молчу и оборачиваюсь. Возле моей машины стоит Кирилл, прислонившись к капоту моей машины, руки в карманах тёмного пальто. Утренний морозный воздух клубится вокруг него, солнце бьёт сзади, и он выглядит как кадр из фильма, который никто не разрешал снимать у нас во дворе.

Он делает шаг вперёд, вежливо кивает маме и папе.

– Доброе утро, Ирина Петровна, Сергей Викторович, – говорит он спокойно, – Не хотел мешать прощанию, просто… Малыш, мне срочно нужно в город, а водителя отпустил, подбросишь?

– Так верни его.

Он пожимает плечами с самым невинным видом на свете. – Не успею. Уже уехал. До вечера выходной.

– Ань, – шепчет мама, – ну подбрось человека…

Я вздыхаю театрально, достаю ключи и кручу их на пальце.

– Ладно. Садись, «безлошадный».

Кирилл улыбается – не той своей хищной улыбкой, а настоящей, почти мальчишеской.

– Спасибо.

Он поворачивается к родителям, делает лёгкий поклон.

– Ирина Петровна, Сергей Викторович, спасибо за вчерашний ужин. Было очень душевно. Полина, – он кивает сестре, – держи телефон подальше от сторис, ладно?

Поля краснеет до ушей и прячет телефон за спину.

Мы отъезжаем. В зеркале вижу, как мама машет рукой, папа качает головой, а Полина прыгает на месте и что-то кричит.

Только когда мы выезжаем на трассу, я позволяю себе посмотреть на него.

– «Малыш»? – спрашиваю, не отрывая глаз от дороги.

– Подумал, что за «детка» ты мне язык отрежешь, – отвечает спокойно. – «Котёнок» тоже под запретом. «Малыш» показался нейтральным.

– И водитель у тебя, конечно, «случайно» уехал.

– Конечно.

Я фыркаю, но не могу сдержать улыбку.

– Кофе хочешь? – спрашиваю через минуту. – На выезде есть нормальная заправка.

– Хочу.

Я киваю.

Он кладёт руку мне на бедро – легко, просто лежит. Не давит, не ласкает. Просто напоминает: я здесь.

И я не убираю его руку.

Я фыркаю, но не могу сдержать улыбку.

– Кофе хочешь? – спрашиваю через минуту. – На выезде есть нормальная заправка.

– Хочу.

Я киваю.

Он кладёт руку мне на бедро – легко, просто лежит. Не давит, не ласкает. Просто напоминает: я здесь.

И я не убираю его руку.

Мы сворачиваем на заправку – небольшую, но уютную, с кафе внутри. Я паркуюсь у края, чтобы не торчать на виду. Кирилл выходит первым, обходит машину и открывает мне дверь – жест простой, почти старомодный, но от него веет той же уверенностью, что и всегда. Мы заходим внутрь, заказываем кофе: мне с кардамоном, ему чёрный. Садимся за столик у окна, где видно трассу и редкие машины, проносящиеся мимо.

Я помешиваю кофе ложечкой, глядя в чашку, а не на него. Тишина комфортная, но внутри меня что-то шевелится – воспоминания о вчерашнем вечере, о его смехе за ужином, о том, как он сидел с моими родителями, как будто всегда был частью этой картинки. Странно, но это трогает. Не возбуждает в прямом смысле, а именно трогает – где-то глубоко, где я обычно прячу все эти сентиментальные штуки.

– Знаешь, – говорю вдруг, не поднимая глаз, – вчера... это было неожиданно. Но... круто. Ты с ними ладил. Не ожидала.

Он кивает, отпивает глоток. Голос ровный, без намёка на флирт.

– Твои родители – хорошие люди. Простые, но искренние. Мне понравилось. Давно не был в такой атмосфере.

Я наконец смотрю на него. Его глаза спокойные, серые, как осеннее небо. Никакого давления, никакой игры. Просто говорит, как есть. И это... подкупает. Я вспоминаю, как он стоял на веранде, как смеялся над своей неловкостью с "ухаживаниями". Этот контраст – между тем, кем он кажется миру, и тем, кем бывает со мной, – вдруг бьёт по нервам. Не злостью, не раздражением. А чем-то тёплым, пульсирующим.

– А Поля... – продолжаю я, улыбаясь в чашку. – Она в тебя влюбилась по уши. Будет теперь мечтать о "связях в медиа".

Он усмехается тихо, без ехидства.

– Она молодая. Полна энергии. Напомнила мне меня в её возрасте – всегда хотел всего и сразу.

Я киваю, но мысли уже уходят дальше. Разговор течёт легко: о родителях, о детстве, о том, как я в школе была отличницей, а он – тем парнем, который прогуливал уроки, но всё равно сдавал на отлично. Он рассказывает анекдот из своей юности – про то, как пытался построить бизнес на продаже старых журналов, и как всё провалилось из-за дождя, который размочил весь товар. Смеётся сам, искренне, и я ловлю себя на том, что смотрю на его губы, на то, как двигается кадык, когда он глотает кофе.

Ничего такого он не говорит. Не флиртует, не намекает. Просто делится. Но внутри меня что-то накапливается – это тепло от его руки на бедре в машине, от его присутствия вчера за столом, от этой неожиданной уязвимости в его историях. Я вдруг осознаю, как сильно хочу его. Не потому что он давит или провоцирует, а потому что... он здесь. Такой, какой есть. Без масок.

Кофе допит. Мы выходим, садимся в машину. Я завожу мотор, выезжаю на трассу. Дорога пустая, лес по бокам, солнце пробивается сквозь деревья. Тишина в салоне – комфортная, но для меня она как натянутая струна. Я кошусь на него: он смотрит в окно, расслабленный, рука лежит на подлокотнике. И это добивает.

Сворачиваю на боковую дорожку – узкую, ведущую в лес. Машина подпрыгивает на кочках, но я не сбавляю скорость. Он поворачивается, бровь приподнята в вопросе, но молчит. Я торможу резко, в глубине деревьев, где нас никто не увидит. Глушу мотор. Сердце стучит как бешеное.

Глушу мотор. В салоне мгновенно становится тихо.

Кирилл поворачивается ко мне, бровь чуть приподнята, но он всё ещё молчит. Просто смотрит. И этого хватает.

Я отстёгиваю ремень, перегибаюсь через подлокотник и впиваюсь в его губы. Поцелуй не нежный, а голодный, будто я три месяца держала внутри всё, что сейчас вырывается наружу.

Он отвечает сразу, но не хватает меня, не тянет к себе – даёт мне вести. Мои руки уже на его рубашке: пуговицы летят в стороны, одна отскакивает от приборной панели и падает куда-то вниз. Пальцы скользят по горячей коже груди, по твёрдым мышцам живота, и я ощущаю, как он вздрагивает – едва заметно, но вздрагивает.

– Ань… – выдыхает он мне в губы, когда я на секунду отрываюсь за воздухом.

– Молчи, – шепчу я и кусаю его за нижнюю губу, чуть сильнее, чем нужно.

Он рычит тихо, но всё ещё не трогает меня активно – только ладони лежат на моих бёдрах, тёплые и тяжёлые. Я перебираюсь к нему через центральную консоль, юбка задирается до талии, колени упираются в кожаное сиденье по обе стороны от его бёдер. Салон тесный, но это только лучше – мы прижаты друг к другу, ни миллиметра свободы.

Мои руки опускаются к его ремню. Пряжка щёлкает, молния шипит вниз. Я запускаю ладонь в боксеры и обхватываю его – он уже твёрдый, горячий, пульсирует в моей ладони. Провожу большим пальцем по головке, размазывая каплю, и он шипит сквозь зубы, голову откидывает на подголовник.

– Чёрт, Ань…

Я не отвечаю. Просто поднимаюсь чуть выше на коленях, сдвигаю трусики в сторону (ткань уже мокрая, прилипает к коже) и медленно опускаюсь на него. Первый сантиметр – и я уже задыхаюсь от того, как он растягивает меня. Второй – и я вцепляюсь ногтями ему в плечи. Третий – и я сажусь до конца, резко, до упора, принимая его полностью.

Мы оба замираем на секунду. Я чувствую его внутри – толстого, твёрдого, идеально подходящего. Он заполняет меня так, будто я всю жизнь была пустой и только сейчас поняла, чего не хватало.

Потом начинаю двигаться.

Сначала медленно – поднимаюсь почти до конца и опускаюсь обратно, наслаждаясь каждым миллиметром. Его руки наконец сжимают мои бёдра сильнее, пальцы впиваются в кожу.

Я ускоряюсь: бёдра хлопают о его, машина начинает слегка покачиваться.

– Помоги мне – выдыхаю, не узнавая свой голос.

Он подчиняется: толкается мне навстречу, глубоко, точно в ту точку, от которой у меня в глазах вспыхивают искры. Я выгибаюсь, прижимаюсь грудью к его груди, целую его шею, кусаю мочку уха. Мои стоны становятся громче – я уже не контролирую себя, просто отдаюсь этому полностью.

Одной рукой он забирается мне под блузку, ладонь ложится на грудь, сжимает через кружево лифчика, большой палец находит сосок и крутит его – так как я люблю. Я всхлипываю, двигаюсь ещё быстрее, чувствуя, как всё внутри сжимается, готовое взорваться.

– Кирилл…

– Да, – шепчет он мне в самое ухо, голос хриплый, почти рычащий. – Кончи на мне. Хочу почувствовать.

Этого хватает. Я впиваюсь губами в его шею, чтобы не кричать слишком громко, и взрываюсь – всё тело сотрясается, внутри пульсирует, сжимая его так сильно, что он стонет мне в волосы. Он следует за мной почти сразу: толкается ещё пару раз, глубоко, до конца, и я чувствую, как он изливается в меня.

Мы замираем, тяжело дыша. Я лежу на нём, щека прижата к его плечу, его руки гладят мою спину – уже нежно, успокаивающе.

Я медленно поднимаюсь, сажусь обратно на своё место, поправляю юбку, трусики, волосы. Он застегивается, не спеша, смотрит на меня с лёгкой, почти ленивой улыбкой.

– Ни чего не говори.

– Я и не собирался, но...

– Без «но», Кирилл. Просто молчи.

Он поднимает руки в сдающемся жесте и мы трогаемся.

Глава 13

Я вхожу в офис, как всегда, на десять минут раньше, чем положено. Коридор гудит от утренней суеты: кофе-машина шипит, принтеры стучат, а где-то в глубине слышны голоса стажёров, обсуждающих вчерашний футбольный матч. После выходных в родительском доме и той безумной поездки обратно с Кириллом я чувствую себя... странно. Будто внутри меня что-то сдвинулось, но я ещё не разобралась, в какую сторону. Тело помнит его – каждый толчок, каждый вздох, – но голова кричит: «Стоп, это ошибка». Я трясу головой, отгоняя мысли, и направляюсь к своему кабинету.

Навстречу выныривают двое стажёров – Ваня и Маша, оба с папками в руках и глазами, полными энтузиазма, который обычно угасает через месяц работы здесь.

– Анна Игоревна, доброе утро! – Маша улыбается так широко, будто выиграла лотерею. – Вы слышали, что Александр увольняется?

Я замираю. Саша?

– В смысле увольняется? – переспрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри уже холодеет.

Ваня кивает, поправляя очки.

– Говорят, по собственному. Подал заявление вчера вечером, Рябинину на стол. Он сейчас у себя, вещи собирает.

Маша добавляет шёпотом, оглядываясь по сторонам:

– Там шепчутся, что из-за какого-то скандала. Может, с клиентами поругался?

Я не отвечаю. Просто киваю и иду дальше по коридору, но ноги уже несут не к моему кабинету, а к его. Саша вернулся – и сразу увольняется? Что за чёрт? Мы не виделись с того дня, когда он схватил меня за руку.

Потом он уехал, опять к какому то клиенту, я уже привыкла к его командировкам, поэтому не обратила внимание, а я... я закрутилась в этом вихре с Ракитиным.

Дверь его кабинета приоткрыта. Я толкаю её без стука – не до церемоний. Внутри хаос: коробки на полу, стопки бумаг разбросаны по столу, а Саша стоит спиной ко мне, швыряя в одну из коробок свои вещи – фото в рамке, кружку, стопку блокнотов.

Он сердитый, растерянный, плечи напряжены, и под нос он бормочет что-то неразборчивое – смесь мата и "чёртова фирма... чёртовы люди..."

– Увольняешься? – спрашиваю тихо, но чётко.

Он вздрагивает, как от удара, и резко поворачивается. Я вижу его лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами, щетина на щеках. А на правой руке – гипс, от запястья до локтя.

– А, это ты? – говорит без эмоций, и сразу отворачивается обратно к коробке. Продолжает собираться, будто меня нет.

Я делаю шаг внутрь, закрываю дверь за собой.

– Что с рукой?

Он усмехается – криво, горько, не оборачиваясь.

– Серьёзно? – бормочет, швыряя в коробку ручку. Потом поворачивается ко мне полностью, глаза сверлят мои. – Перелом в трёх местах. Врачи говорят, еще месяц в гипсе, потом реабилитация.

– Ого, это ты как?

– Как? – он вдруг повышает голос, почти кричит, и делает шаг ко мне. Глаза горят злостью, той самой, которую я видела в последний раз в моём кабинете. – А ты у ёбаря своего спроси, как! У Ракитина! Это его рук дело!

«Передайте привет Саше, он вроде бы должен сегодня вернуться», – проносится голос Ракитина у меня в голове и меня бросает в холод.

– Не понимаю, – говорю заикаясь, – Он тебе руку сломал?

Саша смеется.

Саша смеётся – коротко, истерично, как человек, который вот-вот сорвётся. Он опирается здоровой рукой о стол, гипс на правой болтается, как напоминание о чём-то, что я ещё не понимаю. Его смех эхом отдаётся в маленьком кабинете, полном коробок и беспорядка, и вдруг обрывается. Он смотрит на меня – глаза красные, злые, но под этой злостью сквозит страх. Настоящий, животный страх.

– Сломал? – повторяет он, вытирая рот тыльной стороной ладони. – О да, твой любимый клиент пришёл ко мне домой и сломал мне руку. Как в каком-то долбаном гангстерском кино.

Я стою, как вкопанная, чувствуя, как кровь отливает от лица.

– А знаешь за что? – он подходит ближе – За то что я сделал тебе больно. За то что схватил тебя за руку.

– Саш, я... прости. Я не знала.

Он качает головой.

– Да пошла ты. Пошли вы все.

Он выходит.

Дверь закрывается тихо, но для меня это как удар молотка в суде. Я стою одна в его кабинете, среди коробок и бумаг, и думаю: что дальше? Позвонить Кириллу? Накричать на него? Или... поблагодарить?

Чёрт, это пугает меня больше всего – что часть меня рада. Рада, что он защитил. Рада, что он видит во мне кого-то, за кого стоит ломать кости.

***

Выхожу из кабинета Саши, как в тумане. Коридор кажется длиннее обычного, голоса коллег – глуше. Кто-то здоровается, я киваю автоматически. В голове крутится только одно: «он сломал ему руку».

В лифте я смотрю на своё отражение в зеркальной стене: костюм идеальный, волосы в узле, лицо – маска. Только глаза выдают. Они слишком живые. Слишком растерянные.

Машина уже стоит у входа. Чёрный «Майбах», тонированный до полной непрозрачности. Водитель открывает дверь, не говоря ни слова. Я сажусь на заднее сиденье. В салоне пахнет его одеколоном и кожей. На сиденье – букет пионов. Тот же сорт, что он приносил утром в тот день. Записка: «Ты знаешь, где меня найти».

Я не пишу. Не звоню. Просто еду.

Дом на Рублёвке. Ворота открываются сами. Он стоит у входа. Без пальто, в одной рубашке, несмотря на минус десять. Руки в карманах брюк. Как всегда – будто ждал именно сейчас.

Я выхожу из машины. Подхожу. Останавливаюсь в двух шагах.

– Ты сломал ему руку, – говорю ровно. Без крика. Без обвинения. Просто факт.

– Да.

– Зачем?

– Потому что он сделал тебе больно.

– Я тебя об этом не просила – уже кричу.

– Ты ни чего не просишь, – отвечает он спокойно. – А об этом и просить не нужно.

Делаю шаг вперёд. Ещё один. Теперь между нами меньше метра.

– Ты не имеешь права.

Он делает шаг ко мне. Близко. Очень близко. Я чувствую тепло его тела, запах одеколона, ярость, которая в нём кипит, но не выплёскивается. Пока.

– Послушай меня внимательно, Аня, – голос низкий, спокойный, но в нём сталь. – Я не хороший. Никогда им не был и не буду. Я не принц, не рыцарь и не милый мальчик, который будет нюни разводить и спрашивать «можно ли?». Мне похер на законы, на мораль и на твои «ты не имел права».

Он кладёт ладонь мне на горло – не сжимает, просто держит. Большой палец на сонной артерии, чувствует, как колотится пульс.

– Если кто-то посмеет тронуть мою женщину – хоть пальцем, хоть взглядом – я вырву ему кишки и заставлю сожрать. Саше я просто руку сломал. За то, что он тебя схватил. Повторится – следующий раз я ему обе руки переломаю, а потом ноги. И буду смотреть, как он ползёт по полу и скулит.

Он сжимает чуть сильнее, я задыхаюсь, но не от боли – от того, как внутри всё вспыхивает.

– Это не романтика. Это не «я тебя защищаю». Это закон. Мой закон. Пока ты со мной – никто не посмеет поднять на тебя руку. А если посмеет – я сделаю так, что он будет молить о смерти.

– А ты? – шиплю ему в лицо, – Ты можешь поднимать на меня руку?

Его пальцы на моём горле вдруг сжались – не до боли, но так, что воздух застрял в лёгких, а пульс под его большим пальцем забился, как пойманная птица. Глаза вспыхнули яростью – не холодной, расчётливой, а животной, первобытной, будто я ударила ножом в самое сердце.

– Никогда, – прорычал он сквозь зубы, голос низкий, хриплый, дрожащий от едва сдерживаемой ярости. – Слышишь меня? Ни-ког-да.

Он рывком притянул меня к себе – грудь к груди, так резко, что я невольно вцепилась в его рубашку, чувствуя, как под ладонями бешено колотится его сердце.

– Я убивал людей за меньшее, Ань, – выдохнул он мне прямо в губы, голос дрожал, но не от слабости, а от того, что он едва держал себя в руках. – Я ломал кости, вырывал языки, заставлял молить о смерти. Но тебе… я скорее сам вырву сердце из груди и положу к твоим ногам, чем причиню боль. По-настоящему.

Его вторая рука вцепилась мне в волосы у затылка – не нежно, а жёстко, до боли в коже головы, заставляя запрокинуть голову и смотреть ему прямо в глаза.

– Я не для того так долго к тебе подбирался, что бы мучить. Я хочу тебя любить. Долго. Жестко. Так, как умею только я.

Глава 14

– Я не для того так долго к тебе подбирался, чтобы мучить. Я хочу тебя любить. Долго, жёстко, так, как умею только я.

Я замерла.

«Так долго к тебе подбирался».

В голове мгновенно пронеслось всё: первая встреча в СИЗО, его спокойный взгляд, как он будто знал обо мне всё ещё до того, как я открыла рот; как он «случайно» оказывался в нужных местах в нужное время; как он появлялся в моём офисе, у родителей...

Всё это было не случайностью.

Это была охота.

Я отстранилась резко, упёршись ладонями ему в грудь.

Он не сопротивлялся – отпустил горло, но не отступил. Стоял в полуметре, тяжело дыша, глаза тёмные, почти чёрные.

– Что значит «так долго подбирался»? – мой голос дрожал, но я заставила его звучать холодно. – Ты… следил за мной? До дела?

Молчание.

Тяжёлое. Как приговор.

Он медленно кивнул. Один раз.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной комок.

– С какого момента?

– Какая разница Ань? Все это не имеет значения, пойдем в дом, ты замерзла.

– Я ни куда не пойду, пока ты мне все не расскажешь – процедила сквозь зубы.

Да, мне было холодно, но вовсе не от низкой температуры на улице, мне было... страшно.

Я отступила ещё на шаг. Снег хрустел под каблуками.

– Когда Кирилл?

– Впервые я увидел тебя в две тысячи двадцатом, ты посадила моего партнера.

– Имя? – спрашиваю, чувствуя, как голос срывается. Сердце стучит так громко, что кажется, он слышит.

Кирилл смотрит на меня долго. Потом медленно выдыхает, и уголки его губ чуть приподнимаются.

– Абрамов, – говорит он спокойно, как будто это имя ничего не значит. – Ты его посадила на восемь лет за мошенничество с акциями. Я должен был быть свидетелем защиты, но в последний момент передумал. Соскочил. А ты... ты была великолепна. Разнесла всех в пух и прах. Я сидел в зале, в последнем ряду, и думал: "Кто эта женщина?"

Я моргаю, пытаясь вспомнить. Две тысячи двадцатый. Дело Абрамова. Крупный финансовый скандал. Да, я слышала, что у него были связи в медиа, но не связывала это напрямую. Я тогда защищала потерпевшую сторону, банк, который потерял миллиарды. Абрамов сел, и я получила премию от фирмы. Но Кирилл... не помню что он бы там.

– Ты... следил за мной?

Он качает головой – медленно, но уверенно.

– Не следил. Наблюдал. Просто... интересовался. Читал твои статьи, смотрел записи заседаний. Ты была как огонь в этом мире серых костюмов. А потом – ничего. Я ушёл в свои дела, ты – в свои. Жизнь пошла дальше.

Он замолкает на секунду, смотрит в сторону, будто вспоминает. Потом возвращает взгляд ко мне, и в нём мелькает что-то новое, животное.

– И вот ты снова сажаешь моего человека. Громова. Топ-менеджера из банка, который работал на меня косвенно. И я думаю: "Это знак". Я не верю в совпадения, Ань, но в тот момент уже не смог остановится. Ты была мне нужна.

Он замолкает. Улыбается – криво, почти грустно.

– Тут прости, – добавляет он тихо, опуская руки. – Он выйдет. Скоро. Тако человек не будет сидеть, он мне нужен.

Я стою, не зная, что сказать. В голове хаос: злость, страх. Он психопат-сталкер?

Я прокручиваю в голове все снова и снова. Девушки, заявления, то как они начали их забирать разговор с... Боже.

– Ты... – запнулась – Двенадцать заявлений это...

Улыбается. Смотрит. Наслаждается.

– Ты всё подстроил.

Слова вырвались тихо, но они повисли в воздухе, как приговор. Мои губы онемели, а внутри всё сжалось в тугой узел – страх, ярость, неверие. Я смотрела на него, на этого мужчину, который стоял перед мной в своей идеальной рубашке, с руками в карманах, и улыбался. Улыбался, чёрт возьми, как будто это была шутка, как будто мы обсуждали погоду, а не то, что он манипулировал моей жизнью, как марионеткой.

Кирилл не стал отрицать. Не моргнул, не отвёл взгляд. Просто кивнул – медленно, уверенно, как будто это было само собой разумеющимся.

– Да, – сказал он спокойно, голос ровный, без тени раскаяния. – Я всё подстроил.

Я отступила назад, снег хрустнул под ногами, но он не двинулся следом. Просто стоял, наблюдая за мной, как за животным в клетке, которое вот-вот осознает, что дверь заперта.

– Почему? – прошептала я, чувствуя, как голос ломается. – Зачем? Ты... ты посадил себя в СИЗО? Подкупил судей, следователей, этих женщин? Ради чего? Ради меня?

Он усмехнулся – не зло, а с той знакомой иронией, которая всегда сквозила в его глазах, когда он знал больше, чем говорил.

– Ради тебя, Ань. Всё ради тебя. Ты думаешь, я бы позволил случайностям решать? Нет. Я хотел тебя. С того момента, как увидел в зале суда над Абрамовым. Ты была... совершенством. Холодная, острая, как лезвие. Я знал: такая женщина не дастся просто так. Не на свидании в ресторане, не за букетом цветов. Тебе нужен был вызов. Дело, которое ты не сможешь бросить. И я дал тебе его.

Я покачала головой, пытаясь осмыслить. Двенадцать женщин. Двенадцать заявлений. Переписки, доказательства, слёзы... Всё фальшивка? Даша Ковальчук с её историей в лобби отеля – она лгала? Или... была частью плана?

– Эти женщины... они все... твои? – спросила я, чувствуя тошноту. – Ты их трахал, как рассказывал? Или это тоже ложь?

Кирилл сделал шаг вперёд, но я выставила руку, останавливая его. Он замер.

– Я их не насиловал если ты об этом. Они всего хотели сами, как и ты.

Я рассмеялась.

– Как и я? – повторила, и голос вышел ледяной, острый. Я сделала шаг к нему, так близко, что почувствовала тепло его тела, но не позволила себе даже вдохнуть этот запах.

– Слушай меня внимательно, Кирилл Андреевич, запомни каждое слово.

Я подняла глаза, и в них не было ни слёз, ни дрожи, только сталь.

– Я найду всех. Я найду тех, кто писал заявления за деньги. Тех, кто подделывал переписки. Тех, кто вносил залог и «случайно» закрывал дело. Я найду следователя, который «объединил» эпизоды. Судью Семёнова, который подписал жалобу за одну папку со скринами. Судью Ковалеву, которая за три минуты сорок две секунды отпустила тебя под залог. Я найду всех, кого ты купил, запугал или трахнул ради этой игры.

Я почти касалась его губ своими.

– И когда я закончу, у тебя не останется ни одного человека, который согласится даже кофе тебе подать. Я подам заявление в Генпрокуратуру. В Следственный комитет центрального аппарата. В ФСБ. В ЕСПЧ, если понадобится. Я найму лучших журналистов-расследователей, каких только можно купить за деньги. Я выверну твою жизнь наизнанку. Я сделаю так, что даже твои «друзья» в Кремле отвернутся, потому что ты станешь токсичнее ядерных отходов. Я сделаю так, что ты будешь просить камеру в «Матросской тишине» как спасение, потому что на свободе тебя просто разорвут.

Я стояла так близко, что чувствовала его дыхание на своих губах – горячее, прерывистое, как будто он только что пробежал марафон. Мои слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как кинжалы, но вместо того чтобы отшатнуться или разозлиться, Кирилл... улыбнулся.

Улыбнулся той самой улыбкой – медленной, хищной, с приподнятым уголком рта, которая всегда появлялась, когда он чувствовал себя победителем. Его глаза потемнели, зрачки расширились, и я увидела в них не страх, не гнев, а чистое, первобытное возбуждение. Как будто мои угрозы были не приговором, а прелюдией к чему-то запретному.

Он не отступил. Наоборот – прижался ко мне всем телом.

Я почувствовала, как его возбуждение упирается в меня, твердое и настойчивое, и это ударило по мне, как волна.

Его дыхание участилось, грудь вздымалась, а руки – те самые руки, которые могли ломать кости и покупать судьбы – медленно скользнули на мою талию, сжимая ткань пальто так, будто он хотел разорвать его на части.

– О да, Ань, – прошептал он хрипло, голос низкий, вибрирующий, полный желания. – Говори еще. Расскажи, как ты меня уничтожишь. Как разобьешь мою империю. Как заставишь меня ползать на коленях. Это... заводит меня сильнее, чем все твои стоны.

Его губы почти коснулись моих, но он не поцеловал – просто дразнил, выдыхая слова мне в рот. Одна рука поднялась выше, пальцы впились в мои волосы у затылка, заставляя запрокинуть голову. Он наклонился, носом провел по моей шее, вдыхая мой запах, и я услышала, как он рычит тихо, удовлетворенно, как зверь, почуявший добычу.

– Ты думаешь, это меня остановит? – продолжал он, голос дрожал от возбуждения, но в нем была та же сталь. – Нет. Я представлю, как ты стоишь в суде и разрываешь меня на части. А потом... потом я возьму тебя прямо там. Потому что ты моя, Ань. И твоя ярость – это всего лишь еще один способ сказать "да".

Я оттолкнула его – резко, ладонями в грудь, – но он только рассмеялся, низко и гортанно, не отпуская. Его возбуждение было очевидным, пульсирующим, и это пугало меня не меньше, чем его слова. Он не просто манипулировал – он наслаждался этим. Наслаждался мной, моей злостью, моей борьбой. Как будто все это было частью его плана, еще одним витком в этой безумной игре.

– Ты зря со мной связался. Я стану твоим кошмаром. Каждым днем, каждой ночью. Ты будешь просыпаться и думать: "Что она сделает сегодня?" И я сделаю. Все, что пообещала. И даже больше.

Он отпустил меня наконец, но не сразу – медленно, пальцы скользнули по моей талии, оставляя след жара. Отступил на шаг, все еще улыбаясь, глаза блестели, как у маньяка, который только что получил дозу.

– Обещаешь? – спросил он тихо, с вызовом. – Потому что я жду, Ань. Жду, когда ты начнешь. Это будет наша лучшая игра.