Текст книги "Возражение отклоняется (СИ)"
Автор книги: Кэти Андрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)
Возражение отклоняется
Кэти Андрес
Глава 1
Московский городской суд. Зал № 407. 10:47 утра, 2024 год.
Я стою у трибуны. Тёмно‑синий костюм – дороже, чем месячная зарплата половины присутствующих в зале. Юбка‑карандаш, жакет с острыми плечами, волосы собраны в строгий узел. Ни единой лишней складки.
В помещении душно, но я не потею. Никогда.
Перед судом – подсудимый Громов, бывший топ‑менеджер крупного банка. Обвиняется по ч. 1 ст. 131 УК РФ: изнасилование подчинённой в офисе после корпоратива.
Моя подзащитная – потерпевшая Ксения Лебедева – сидит за моей спиной. Слышу тихие всхлипывания. Я просила её не плакать в зале. Она всё равно плачет. Это нормально. Присяжные любят слёзы.
Гособвинитель – молодой, амбициозный. Уже третий раз за месяц пытается поставить меня на место. Пока безуспешно.
Судья Марина Викторовна – женщина с лицом, не знавшим улыбки лет двадцать, – обращается ко мне:
– У защиты есть вопросы к свидетелю обвинения?
– Есть, Ваша честь.
Подхожу ближе к свидетелю – коллеге Громова. Тот утверждает, что «Ксения сама провоцировала весь вечер».
– Свидетель, вы заявляете, что потерпевшая «вела себя вызывающе». Уточните, что именно вы имеете в виду?
– Ну… короткое платье, много выпила, танцевала…
– «Короткое» – это какой длины? До колена?
– Выше.
– На сколько сантиметров выше колена?
Свидетель краснеет:
– Я не мерил.
– Хорошо. Когда вы в последний раз видели потерпевшую в тот вечер?
– Она уходила с Громовым в его кабинет.
– Добровольно?
– Ну… вроде да.
Я поворачиваюсь к присяжным:
– «Вроде да» – это юридический термин?
Присяжные улыбаются.
– У защиты ходатайство: приобщить к материалам дела распечатку переписки подсудимого с потерпевшей после корпоратива. В 02:14 Громов пишет: «Не дёргайся, сука, или уволим всей семьёй». Это, по‑вашему, тоже «вроде добровольно»?
Зал наполняется шёпотом. Гособвинитель вскакивает:
– Возражаю! Переписка получена с нарушением!
Судья холодно отрезает:
– Возражение отклоняется. Ходатайство защиты удовлетворено.
Возвращаюсь к своему столу. Ксения смотрит на меня огромными глазами. Едва заметно киваю: всё.
Последнее слово потерпевшей
Она говорит тихо, но чётко. О том, как он запер дверь. Как она кричала. Как потом боялась потерять работу.
11:23 – присяжные выходят на совещание.
11:49 – возвращаются.
– Виновен.
Громов бледнеет. Его адвокат что‑то шепчет ему на ухо. Подсудимый лишь кивает.
Приговор: восемь лет строгого режима.
Собираю бумаги, не глядя на подсудимого. Ксения бросается мне на шею прямо в коридоре. Плачет уже в голос:
– Спасибо… спасибо вам…
– Не за что. Идите домой, Ксения. И больше никогда не извиняйтесь за то, что сказали «нет».
12:40. Выход из суда
На улице ноябрь, мокрый снег. Телефон вибрирует.
Сообщение от босса – Василия Викторовича Рябинина, старшего партнёра «Рябинин и партнёры»:
Ко мне. Немедленно.
Кабинет на 27‑м этаже в «Москва‑Сити»
Стекло от пола до потолка. Вид на Кремль. Он стоит у окна, спиной ко мне.
– Закрой дверь.
Закрываю.
Он поворачивается, бросает на стол толстую папку. Красная обложка. На ней одно слово, напечатанное крупно:
РАКИТИН
– С завтрашнего дня это твоё дело.
Открываю. Фото. Двенадцать женских лиц. Двенадцать заявлений. Одна и та же фамилия обвиняемого.
Кирилл Андреевич Ракитин.
– Ты с ума сошёл? – тихо говорю я. – Это же…
– Это три миллиона евро гонорара. И прямой приказ клиента: хочет именно тебя. Только тебя.
Он подходит ближе:
– Анна, ты лучшая. Но если откажешься – я пойму. Только тогда завтра же ищи себе новое место и не вини меня, этот человек... – кивает на папку. – Ну ты знаешь.
О да, я знаю, кто такой Кирилл Ракитин.
Не по «Форбс» и не по телеграм-каналам. Я знаю по-другому.
Он владеет «Медиа-холдингом РК», это три федеральных канала, шесть радиостанций, дюжина глянцевых журналов и половина того, что ты читаешь утром в метро. Официально – лицо с обложек, меценат, друг министров, человек, которого приглашают на приёмы в Кремль и который может за один звонок снять с эфира любого ведущего или закрыть любое расследование.
А неофициально… Он тот, кто собирает компромат лучше любой спецслужбы. Тот, у кого в сейфе лежат папки на каждого крупного чиновника, судью и прокурора столицы. Тот, кто может сделать так, что дело возбуждается за сутки – или исчезает навсегда. Тот, кто покупает не людей, а целые системы.
Девять лет назад он купил половину московских судов, просто вложившись в ипотеку для судейских домов в Барвихе. Пять лет назад – половину следственного комитета, оплатив их детям обучение в Лондоне. Три года назад он закрыл уголовное дело против себя самого, просто позвонив «нужному человеку». Тогда было пять заявлений. Сейчас – двенадцать. И всё равно он сидит не в «Лефортово», а в обычном СИЗО № 1, в отдельной камере с нормальным кофе и личным телевизором.
Он не просто богат. Он – тот, от кого зависит, кто завтра будет сидеть, а кто – гулять на свободе. Тот, кого боятся даже те, кто должен его сажать.
И теперь этот человек попросил именно меня. Лично.
Я закрываю папку и чувствую, как ладони становятся влажными – впервые за много лет.
Потому что я знаю: с такими, как Ракитин, не выигрывают дела. С ними либо играют по их правилам, либо исчезают.
– Когда первая встреча?
– Завтра, девять утра.
Делает паузу:
– И да, Аня. Он просил передать дословно:«Передай Северьяновой – возражений не принимаю».
– Как будто меня спрашивали.
***
Я прихожу раньше, чтобы успеть пройти все круги: металлодетектор, обыск сумки, подпись в журнале, холодный взгляд конвоира, который явно знает, кто сидит за этой дверью, и всё равно делает вид, что просто выполняет работу. Меня проводят в комнату для свиданий с адвокатами. Здесь стол, два стула и камера в углу, которая, я уверена, сейчас выключена.
Дверу за мной закрывают. Щёлчок замка звучит как «точка невозврата».
Он уже здесь.
Кирилл Ракитин сидит за столом, будто это не следственный изолятор, а его собственный кабинет. Рубашка белая, идеально выглажена (кто-то приносит ему вещи, и я даже не хочу знать, кто именно). Руки сложены перед собой.
Он поднимает глаза. Серые. Такие, что в них можно утонуть и не заметить, как тебя уже нет.
– Анна Игоревна, – говорит он спокойно, будто мы договаривались встретиться в кофейне, а не в изоляторе. – Рад, что вы всё-таки пришли.
Я ставлю папку на стол. Не сажусь сразу.
– Господин Ракитин, я ваш адвокат. С этого момента всё, что вы говорите, остаётся между нами. Но я предупреждаю сразу: я не терплю лжи. Ни от подзащитных, ни от кого-либо ещё.
Он слегка улыбается. Не насмешливо. Скорее – с интересом.
– Ложь – это когда говорят неправду, Анна Игоревна. А я предпочитаю просто не говорить всего. Это ведь не одно и то же?
Сажусь напротив. Открываю папку. Достаю фотографии. Двенадцать лиц. Двенадцать заявлений.
– Хорошо. Тогда начнём с фактов. Двенадцать эпизодов. Часть 131, часть 132 УК РФ. Срок – до пятнадцати лет. Доказательная база слабая: нет медицинских освидетельствований в первые сутки у половины, у двух – алиби, у одной – переписка, где она сама просит «ещё раз встретиться». Но двенадцать – это уже не случайность. Это система. И следствие это знает.
Он не отводит взгляда.
– Вы хотите сказать, что я маньяк?
– Я хочу сказать, что кто-то очень хочет, чтобы вас посадили. И этот кто-то вложил в это больше, чем просто желание справедливости.
Он наклоняется чуть ближе. Голос становится тише, но не шепотом. Уверенно.
– А вы умная. Я знал, что не ошибся. Скажите, Анна Игоревна, когда вы защищаете женщину, которую действительно изнасиловали… вы верите ей сразу? Или проверяете?
Я не моргаю.
– Я проверяю. Всегда.
– А если она врёт?
– Тогда она не моя клиентка.
Он кивает. Медленно.
– Значит, вы ещё не решили, буду ли я вашим клиентом.
– Пока – да.
Тишина. Он смотрит на меня так, будто видит не костюм, не узел волос, не холодный взгляд. Видит сквозь.
– Вы боитесь меня, – говорит он вдруг. Не вопрос. Утверждение.
– Я не боюсь людей, господин Ракитин. Я боюсь проигрывать дела.
– А если я скажу, что это дело вы выиграете обязательно?
– Тогда я спрошу – какой ценой.
Он откидывается на спинку стула. Улыбается уже открыто. Улыбка – не добрая и не злая. Просто – знающая.
– Ценой того, что вы перестанете врать себе. Вот и всё.
Я перелистываю страницу.
– Перейдём к делу. Завтра я подаю ходатайство об изменении меры пресечения. Залог. Сумма будет неприличная, но суд примет. Я знаю, кто ведёт дело. Знаю, кто давит. И знаю, кто может перестать давить, если правильно попросить.
Он поднимает бровь.
– Вы просите за меня?
– Я делаю свою работу.
– А если я скажу, что хочу выйти не завтра, а сегодня?
Я смотрю на него прямо.
– Тогда я скажу, что это невозможно. Даже вы не можете всё.
Он встаёт. Подходит ближе. Не вплотную. На расстоянии одного шага. Я не отодвигаюсь.
– А если я скажу, что уже всё сделано?
Молчу. Он наклоняется – медленно, не угрожающе. Голос – почти рядом с моим ухом:
– Проверьте телефон, Анна Игоревна.
Я достаю телефон. Новое сообщение. От Василия Викторовича.
«Залог внесён. 500 млн. Решение суда через час. Готовьте клиента к выходу.»
Я поднимаю глаза. Он уже вернулся за стол. Сидит, как будто ничего не было.
– Вы… как?
– Я же сказал. Возражений не принимаю.
Он встаёт, подходит к двери. Стучит два раза. Замок открывается мгновенно. Конвоир даже не смотрит в нашу сторону.
Перед тем как выйти, он оборачивается:
– До завтра, Анна Игоревна. И да… спасибо, что пришли. Я знал, что вы не откажетесь.
Дверь закрывается.
Я остаюсь одна в кабинете.
Впервые за много лет я не понимаю, кто кого только что нанял.
***
Впервые за мою практику в зале рассматривают вопрос об изменении меры пресечения, а сам подзащитный отсутствует.
По закону это допустимо: если обвиняемый уже дал согласие на рассмотрение без его участия и если мера не связана с лишением свободы навсегда, суд может обойтись без конвоя.
Но все в зале знают: так не бывает.
Так бывает только когда кто-то очень сильно хочет, чтобы «так было».
Судья – Елена Сергеевна Ковалева, женщина, которую я лично вытаскивала из одного очень некрасивого дела пять лет назад (тогда её муж попался на взятке, а я сделала так, что дело «рассыпалось по техническим причинам»). С тех пор она мне должна. И она это помнит.
Гособвинитель – тот же амбициозный мальчик, что пытался меня утопить по Громову неделю назад. Сейчас он бледнее обычного. Видно, что ему звонили. Очень сверху.
Я встаю.
– Ваша честь, защита поддерживает ходатайство об изменении меры пресечения на залог в размере пятисот миллионов рублей. Сумма уже внесена на депозит суда, квитанция прилагается.
Кроме того, мой подзащитный готов сдать загранпаспорт, являться по каждому вызову и носить браслет, если суд сочтёт нужным.
Доводы следствия о том, что Ракитин может скрыться или оказать давление на потерпевших, не подтверждены ни одним конкретным фактом. Напротив, все двенадцать заявительниц продолжают свободно вести социальные сети, давать интервью и даже получать гонорары за свои истории (документы прилагаю).
Гособвинитель вскакивает:
– Ваша честь, обвиняемый обладает исключительными связями и финансовыми возможностями! Освобождение под залог создаст угрозу…
Судья даже не поднимает на него глаз. Просто перебивает:
– Возражение отклоняется.
Зал замирает.
Так быстро и так жёстко не отклоняют даже мелкие возражения.
Она продолжает, не отрываясь от бумаг:
– Суд учитывает особую общественную значимость дела… (пауза, будто читает по невидимому тексту, который ей кто-то прислал пять минут назад) …однако считает возможным избрать меру пресечения в виде залога в заявленном размере. Ходатайство защиты удовлетворить. Загранпаспорт сдать в течение суток. Явка по первому требованию.
Молоток. Удар.
Дело закрыто за три минуты сорок две секунды.
Рекорд даже по моим меркам.
Я собираю бумаги. Гособвинитель стоит красный, как рак. Он подходит ко мне в коридоре, почти шёпотом:
– Это что, теперь так можно? Просто прийти и купить свободу за полмиллиарда?
Я не останавливаюсь.
– Можно, когда полмиллиарда – это меньше, чем стоимость одного дня простоя трёх федеральных каналов, которые принадлежат моему подзащитному. Считайте это не взяткой, а компенсацией упущенной выгоды обществу.
Он открывает рот, но ничего не говорит. Просто отходит.
В лифте я одна.
Достаю телефон. Сообщение от неизвестного номера:
«Спасибо, адвокат.
Жду вас вечером. Адрес знаете.
Поговорим о деле.
К.»
Глава 2
Я стою перед воротами, которых официально нет.
Официально участок на Рублёвке принадлежит кипрской компании, которая принадлежит панамской, которая принадлежит трасту на Кайманах, и дальше цепочка уходит в туман. На картах здесь лес и поле. На деле – три гектара, обнесённые пятиметровым забором из матового стекла, по верху которого даже не видно колючки: всё решает электричество и пара ребят с автоматами, которые притворяются садовниками.
Ворота открываются без звонка. Камера считала номер ещё на подъезде.
Дорога внутри – чёрный асфальт, подогрев, ни одной снежинки. По бокам светятся низкие фонари, будто кто-то выстроил взлётную полосу для одного-единственного самолёта. В конце – дом. Не особняк, не дворец. Просто дом. Два этажа, тёмный кедр, стекло, минимум света. Он не кричит «я богат». Он шепчет «тебя здесь уже ждали».
Дверь открыта. Внутри – ни охраны, ни прислуги. Только он.
Кирилл стоит в проёме, рубашка расстёгнута на две пуговицы, рукава засучены. Без пиджака, без часов. В домашнем, но всё равно выглядит так, будто может купить этот вечер вместе со мной и сдачи не возьмёт.
– Проходите, Анна Игоревна. Вино уже дышит.
Я захожу. Пахнет деревом, чем-то горьким и тёплым. Камин горит, хотя на улице всего минус три.
– Где все?
– У меня сегодня выходной от людей. Кроме одного человека.
Он берёт у меня пальто сам. Пальцы не касаются шеи. Ни миллиметра лишнего. Но я всё равно чувствую, как по коже проходит ток.
Гостиная огромная, но мебели мало. Диван, два кресла, низкий стол. На столе – бутылка Château d’Yquem 2001 и два бокала.
– Вина?
– Мы здесь не для тостов, Кирилл Андреевич. Давайте к делу.
– Дело, – повторяет он, будто пробует слово на вкус. – Хорошо. Садитесь.
Я сажусь в кресло. Он – напротив, на диван. Между нами метр паркета и целая пропасть.
– Первое. Завтра я подаю жалобу на возбуждение дела. Основание – нарушение подследственности. Пять эпизодов якобы произошли в Петербурге, два в Сочи. Всё должно было уйти в центральный аппарат СК. Вместо этого всё свалили в Москву, чтобы удобнее было прессовать. Это уже процессуальное нарушение.
Он кивает. Медленно.
– Продолжайте.
– Второе. Три потерпевшие уже поменяли показания на полиграфе, который проводили не по инициативе следствия. Это тоже можно развалить.
– А остальные девять?
– Остальные девять – сложнее. Там есть переписки, где они сами просят денег. Я покажу, что это шантаж, а не признание вины с вашей стороны.
Он подается вперед, упирается локтями в колени.
– Вы хотите спросить, делал я это или нет?
– Нет. Я хочу спросить, кто именно вас заказал.
Тишина. Только камин трещит.
– Вы уверены, что хотите знать ответ? – говорит он наконец.
– Я не люблю сюрпризы.
– А вот мне они нравятся. Поэтому отвечу так: когда ты держишь слишком много ниточек, кто-то обязательно хочет обрезать руки.
– То есть вы знаете, но не скажите.
Он встаёт. Подходит к камину. Спина ко мне.
– Вы когда-нибудь проигрывали дело?
– Нет.
– А хотели?
Я молчу. Он поворачивается.
– Вот и я нет. До сегодняшнего дня.
Воздух становится плотнее.
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду, что впервые за долгое время мне не всё равно, кто сидит напротив. И это… мешает.
– Кирилл Андреевич, давайте всё-таки закончим с двенадцатью женщинами. Я должна знать правду. Не для протокола. Для себя. Я поднимаю глаза прямо на него. – Вы с ними спали?
Он смотрит на меня секунду, две, три. Потом медленно, почти лениво улыбается уголком рта.
– Нет, Анна Игоревна.
Я уже открываю рот, чтобы выдохнуть облегчённо, но он продолжает, не отводя взгляда:
– Я их трахал.
Слова падают между нами, как тяжёлый камень в стоячую воду. Ни капли стыда. Ни капли раскаяния. Только спокойная констатация факта, будто он говорит о погоде или курсе доллара.
Я сглатываю. Горло вдруг пересохло.
– В чём разница?
Он делает шаг ко мне. Ещё один. Останавливается прямо перед моим креслом. Я вынуждена запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо.
– Разница в том, кто кого хотел, – говорит он. – Спать – это когда лежишь рядом, обнимаешь, шепчешь глупости на ухо. А трахать – это когда она приходит сама, становится на колени и просит сильнее. Когда потом пишет «ещё» и присылает свои трусики в конверте. Когда сама назначает время и место, потому что не может остановиться.
Он наклоняется ближе. Ладонь ложится на подлокотник моего кресла, вторая – на спинку. Я оказываюсь в ловушке из его рук, но он не касается.
– Хотите, покажу переписки? – голос ниже, почти шёпот. – Там всё есть. Как они умоляли. Как приезжали. Как потом, когда я заканчивал с ними, начинали угрожать, что всё расскажут, если не заплачу. А я не люблю, когда меня шантажируют, Анна Игоревна. Поэтому платил. Один раз. А потом перестал. И вот результат – двенадцать «жертв».
Я чувствую, как кровь стучит в висках.
– То есть вы утверждаете, что всё было по обоюдному согласию?
– Я утверждаю, что они получили ровно то, чего хотели. А потом захотели больше. Деньги, должности, славу, связи. Когда я отказал – пошли в полицию. Классика.
Он отстраняется ровно на столько, чтобы я снова могла дышать, но остаётся стоять рядом.
– И ни одна из них не сказала «нет»? – мой голос звучит хрипло, я сама это слышу.
Он усмехается. Совсем тихо.
– Сказали. Некоторые. Поздно. Когда уже стояли раком и кончали в третий раз.
У меня перехватывает дыхание. Я должна возмутиться. Должна встать и уйти. Должна напомнить себе, что я адвокат, защищающий женщин, которых действительно сломали. А вместо этого я чувствую, как между ног становится влажно, и ненавижу себя за это.
– Вы чудовище, – вырывается у меня.
– Да, – соглашается он легко. – Но честное.
***
Я не спала. Четыре часа провела за ноутбуком, сверяя даты, города, номера уголовных дел, подписи следователей. Потом ещё два часа просто сидела с бокалом виски, глядя в окно на спящую Москву, и пыталась понять, почему между ног всё ещё влажно от вчерашнего разговора.
В 07:30 пришло сообщение от него. Одно слово:
«Жду.»
Ни привета, ни подписи. Номер, естественно, новый. Я не ответила.
В 07:55 я уже знала, что жалоба будет подана сегодня же. Не завтра, не через два дня. Сегодня. Потому что если я дам себе ещё хотя бы сутки, я начну искать поводы отказаться. А я не отказываюсь. Никогда.
***
Судья по надзору – Игорь Павлович Семёнов. 58 лет. Два года до пенсии. Дочь учится в Лондоне, в UCL. Плата за год – £48 000. Он сам мне это рассказывал на каком-то корпоративе, когда был пьян и жаловался на жизнь. Я тогда улыбнулась и сказала: «Если что, Игорь Палыч, обращайтесь». Он запомнил.
Сегодня он встречает меня лично в приёмной. Без секретаря. Закрывает дверь на ключ.
– Анна Игоревна, доброе утро. Кофе?
– Не откажусь.
Пока он возится с кофемашиной, я кладу на стол жалобу. 42 страницы. С приложениями – ещё 180.
– Читать будете или я расскажу? – спрашиваю.
Он ставит чашку передо мной, садится.
– Расскажи. Я всё равно подпишу.
Я всё равно рассказываю. Потому что так правильно.
– Пять эпизодов – якобы Санкт-Петербург. Даты: 12.03.2023, 28.04.2023, 19.09.2023, 03.02.2024, 11.06.2024. Все пять заявлений приняты в Москве, ОМВД по району Хамовники. Ни одно не передано в Главное следственное управление СК по Санкт-Петербургу. Нарушение статьи 152 УПК – подследственность по месту совершения преступления. Два эпизода – Сочи. То же самое. Один эпизод – вообще Крым, 2021 год, когда Ракитин физически был в Дубае, билеты и отметки в паспорте прилагаю.
Семёнов листает приложения, кивает.
– А если они скажут, что всё объединили по месту жительства обвиняемого?
– Не имеют права. Постановление Пленума Верховного суда № 1 от 28.01.2021 прямо говорит: если преступления совершены в разных регионах – выделять в отдельное производство и передавать по территориальности. Всё остальное – произвол.
Он поднимает глаза.
– Ань, ты же понимаешь, кто за этим стоит. Мне потом…
Я кладу на стол ещё одну папку. Тонкую. Внутри – распечатка переписки его дочери в Telegram. Скриншоты. Она просит у какого-то парня деньги на новый iPhone. Он ей шлёт голосовые: «Скажи папе, пусть продаст почку».
Семёнов бледнеет.
– Это ты… откуда?
– Игорь Палыч, я защищаю женщин от насилия. А не шантажирую судей. Просто напоминаю: у всех есть дети. И у всех есть выбор.
Он молчит минуту. Потом берёт ручку и ставит подпись на последней странице жалобы. Без замечаний.
– Сегодня до 18:00 постановление будет на руках у следователя, – говорит он. – Я позвоню лично.
– Спасибо.
***
Я выхожу из здания суда на Тверской в приподнятом настроении: жалоба подписана, дело через пару дней начнёт трещать по швам, а я всё ещё контролирую ситуацию.
Или мне так кажется.
В офисе «Рябинин и партнёры» тишина – суббота, большинство разъехалось по дачам и салонам. Мой кабинет на двадцать пятом этаже пуст, только ноутбук открыт, кофе остывает. Я скидываю пальто, сажусь, вытягиваю ноги на стол – редкий момент, когда можно позволить себе быть неидеальной.
Дверь открывается без стука.
Саша.
– Привет, моя девочка, – говорит он с улыбкой, которую я не видела три недели.
Встаю из-за стола, а он рывком притягивает меня к себе и целует.
– Я так соскучился.
Целует снова.
– Я тоже.
– До меня тут слухи дошли, – начинает он легко, будто шутит. – Что моя девочка взялась защищать главного московского насильника.
Я рассмеялся. Думаю: ну да, Аня же только женщин защищает, жертвы, слёзы, справедливость…
Он делает паузу, разглядывает меня. Улыбка медленно сползает с лица.
– Серьёзно? – голос становится тише. – Ань, ты с ума сошла?
Я молчу. Потому что знаю этот тон. Саша отстраняется.
– Ты защищаешь маньяка?
– Это работа, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Три миллиона евро гонорара. И дело выиграть реально. Доказательства – дерьмо.
Он качает головой.
– Да он же реально их насилует, – рычит. – Ты защищаешь насильника, Ань.
– Это не доказано. Всё было по обоюдному согласию.
– Ты с ним встречалась?
– Конечно. В СИЗО. Потом… у него дома. Обсуждали стратегию.
– Одна?
Я киваю.
Александр смотрит мне в глаза так, будто ищет там чужого.
– Он тебя трогал?
– Что? Нет.
– Брось это дело, – говорит уже спокойнее.
– Ты же знаешь. Не могу. Это не моё решение, мне не дали право выбора. Рахитин знает, что я лучшая, поэтому нанял меня.
Саша снова заводится.
– Твою мать, Аня. Ты знаешь, кто были его жертвы? Ты смотрела их дела?
– Ты меня сейчас обвиняешь в непрофессионализме?
Он тяжело вздыхает и продолжает.
– Хирург, которая ему вырезала аппендикс, он выбрал её сам. Финансовый консультант – тоже выбрал сам. Журналистка, агент по недвижимости, владелица сети ресторанов, инвестор… Продолжать? Все они ему были для чего-то нужны, и все на него работали, а потом он их изнасиловал. Не видишь связи?
– Ты намекаешь на то, что меня ждёт та же участь? – смеюсь. – Саш, ты себя слышишь?
Он хватает меня за запястье так резко, что я невольно вскрикиваю. Пальцы впиваются в кожу, будто он хочет вывернуть мне руку.
– Ты реально думаешь, что с тобой будет по-другому? – шипит он, наклоняясь так близко, что я чувствую запах его одеколона и злости. – Он выбирает тех, кто ему полезен, Ань. Ты сейчас самая полезная. А потом, когда выиграешь дело, он просто возьмёт своё. Как брал у всех.
– Отпусти, – говорю тихо, но внутри всё уже кипит. – Ты мне делаешь больно.
– Больно? – он сжимает ещё сильнее, костяшки белеют. – А им, по-твоему, не было больно? Ты теперь на его стороне, да? За три миллиона евро готова лечь под насильника?
Я пытаюсь выдернуть руку, но он держит мёртвой хваткой. В глазах – не ревность даже, а что-то хуже. Презрение.
– Саша, отпусти. Сейчас же.
– Или что? Позовёшь своего нового хозяина?
В этот момент дверь кабинета открывается. Без стука. Без звонка. Просто открывается.
Кирилл стоит в проёме. Тёмное пальто расстёгнуто, в руки в карманах брюк.
Он смотрит на нас секунду – спокойно, будто зашёл за кофе, а не на скандал. Взгляд скользит по Саше, по его руке на моём запястье, по моему лицу. Никакого удивления. Никакой злости. Даже бровь не дрогнула.
– Добрый день, Анна Игоревна, – говорит он ровно, словно мы на плановой встрече. Голос – тот самый, от которого у меня внутри всё переворачивается. – Надеюсь, не помешал?
