Текст книги "Возражение отклоняется (СИ)"
Автор книги: Кэти Андрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Глава 21
Всё. Абсолютно всё в моей жизни пошло через одно место. И всё из-за него. Из-за Ракитина.
Он медленно и методично разрушает мою жизнь. В его домике мы еще несколько дней там оставались. Много трахались и много отдыхали. Я даже сумела расслабиться на какое-то время.
Уже тогда я знала, что у меня небольшая задержка, но такое и раньше бывало – много работы, много стресса. Я не обратила внимание, никогда не обращала, максимум десять дней – и они приходили.
С Сашей я принимала таблетки, но когда мы расстались, пить их перестала. Не знаю почему? Может, просто решила, что партнера нет, а значит, и пить их незачем. Не могу ответить на этот вопрос. Факт остается фактом: месячные не пришли. И как только я вернулась домой, сразу сделала тест. Точнее, пять, потому что первым двум не поверила, а остальные три – просто так.
Тот секс в машине, когда я потеряла над собой контроль, стал для меня роковым. Я беременна. Это еще раз подтвердила Ольга.
Ольга Петровна Смирнова – моя бывшая клиентка. Харрасмент со стороны ее бывшего начальника в старой клинике. Дело я выиграла, а она пообещала помочь, если мне понадобится помощь.
– Ты уверена, Ань? Может, подумаешь? – говорит она спокойно, сложив руки в замок перед собой.
– Не о чем думать, мне нужен аборт.
– Ань, тебе скоро тридцать пять, потом может быть поздно.
– Мне не нужны дети, – говорю твердо, уверенно, но внутри все равно что-то болезненно сжимается. – Просто сделай это.
Ольга вздыхает и кивает.
– Хорошо. Нужно сдать анализы, и если все хорошо, сделаем на следующей неделе.
– Нужно на этой, как можно скорее.
– Боишься передумать?
– Боюсь, что может узнать отец ребенка, а этого допустить нельзя.
Ольга смотрит на меня долго, оценивающе, как будто пытается прочитать мысли под моим холодным фасадом. Я знаю этот взгляд – она видела меня в зале суда, когда я разрывала на части ее бывшего начальника, когда доказывала каждое слово, каждую смску, каждое прикосновение, которое переходило грань. Теперь она видит другую меня: уставшую, с темными кругами под глазами, в простой блузке и джинсах, без макияжа и без брони. Без того стального блеска в глазах, который всегда пугал оппонентов.
– Отец... – повторяет она тихо, откидываясь на спинку стула. – Ты не сказала ему?
– Нет. И поэтому, мое имя не должно ни где светится, и то что я делаю. Ни чего, понимаешь?
– Хорошо, Ань. Не мое дело судить. Сдашь кровь сегодня, УЗИ сделаем сразу. Если все в порядке, запишу тебя на послезавтра. Медикаментозный, без хирургии – так проще и меньше рисков. Но после... тебе нужно будет отдохнуть. Хотя бы пару дней.
– Я не могу отдыхать, – бормочу, вставая. – У меня дела. Суды. Клиенты.
Она качает головой, встает следом, подходит ближе и кладет руку мне на плечо. Жест теплый, материнский, от которого у меня ком в горле.
– Ань, ты не машина. Ты женщина. И это... это не просто процедура. Это решение. Оно останется с тобой. Убедись, что ты действительно этого хочешь.
Я отстраняюсь, киваю, но внутри все кричит: "Хочу! Должна!" Потому что ребенок от Ракитина – это не просто ребенок. Это цепь. Вечная связь с монстром, который уже и так держит меня в своих лапах. Если он узнает... Нет, он не даст мне выбора. Сделает все, чтобы удержать. Купит, запрет, сломает. А я не готова быть матерью. Не готова делить свою жизнь с кем-то, кого не могу контролировать. Не готова смотреть на маленькое лицо и видеть в нем его.
Выхожу из кабинета, сдаю анализы в соседней комнате – быстро, механически, без эмоций. Медсестра улыбается, говорит что-то о погоде, но я не слушаю.
«Ты все делаешь правильно, все правильно»
Домой еду на такси, телефон выключен – специально, чтобы он не дозвонился. Знаю, что он ищет меня. Знаю, что его люди уже, наверное, доложили о клинике. Но под чужим именем, наличкой – это даст мне фору. Хотя бы на день-два.
В квартире запираюсь, наливаю себе виски – первый за месяц, – сажусь у окна и смотрю на Москву. Город внизу пульсирует, как живое существо, а я чувствую себя в ловушке.
Я потеряла контроль – впервые за годы. И вот результат.
"Что, если оставить?" – мелькает мысль, но я давлю ее сразу. Нет. Дети – это слабость. А слабость в моей жизни – это смерть. Особенно с ним.
Телефон включаю только вечером. Семь пропущенных от него. Одно сообщение: "Где ты? Позвони. Срочно."
Я не звоню. Вместо этого набираю Ленку.
– Девочка, ты жива? – ее голос в трубке взволнованный, но теплый. – После аэропорта ты пропала! Я уже думала, звонить в полицию.
– Жива. Просто... дела. Слушай, можно я к тебе приеду? Погостить пару дней?
Пауза. Она чувствует, что что-то не так.
– Конечно. Приезжай. Что случилось?
– Потом расскажу. Только... никому не говори, что я у тебя. Никому.
– Ань... это из-за него? Ракитина?
– Да.
Она вздыхает.
– Приезжай. Я жду.
Я кладу трубку, собираю вещи. Выключаю свет и выхожу. На улице ловлю такси, сажусь на заднее сиденье и смотрю в окно.
"Это конец, Ракитин. Ты не получишь меня. И не получишь ребенка."
Но внутри, в самом глубине, что-то шепчет: "А если он уже знает?"
Глава 22
Я проснулась от резкого звука уведомления. Телефон лежал рядом на тумбочке – экран светился, разрываясь от входящих сообщений. Сердце сжалось: снова он. Но нет – это было электронное письмо.
«Уведомление о назначении судебного заседания. Дело № 2‑4589/2024 Дата: 17 декабря 2024 года, 10:00. Зал № 3»
Я села на кровати, чувствуя, как холодный пот пробежал по спине. 17‑е. Это через три дня.
– Чёрт, – прошептала, перечитывая письмо. – Чёрт, чёрт, чёрт…
– Аня? – Ленка приоткрыла дверь, заглянула в комнату. – Ты в порядке?
Я молча показала ей экран телефона. Она прочла, нахмурилась.
– Это оно?
– Да.
– И что теперь?
Я сжала телефон в руке.
– Теперь я должна быть в зале. В этот день. В это время.
– У тебя же шестнадцатого… – Ленка запнулась, не решаясь произнести вслух.
– Да, – я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Шестнадцатого у меня аборт.
Ленка села на край кровати, взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, почти обжигающими.
– Ань, ты уверена? Может, ещё раз подумаешь?
– Нет. – Я вырвала руку, встала, подошла к окну.
За окном шёл мелкий декабрьский дождь, размывая огни города. Как будто сама природа плакала за меня.
– Но это же… – Ленка всхлипнула. – Это же ребёнок. Твой ребёнок.
– Мой? – Я резко развернулась. – Или его? Его, Лен! Ребёнок монстра, который сломал дюжины жизней. Который и мою жизнь превращает в ад.
Тишина. Только дождь стучит по стеклу.
– Я должна это сделать, – повторила тише. – И должна быть в зале суда семнадцатого. Это моё дело. Моё последнее дело, наверное.
– Почему последнее?
Я невесело усмехнулась:
– Потому что после всего этого я уеду. Далеко. Так далеко, что даже он не найдёт.
Ленка молчала долго. Потом тихо спросила:
– А если он уже знает?
Этот вопрос ударил, как молния. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь.
– Тогда у меня есть два дня. Два дня, чтобы довести дело до конца. Два дня, чтобы… – голос дрогнул, – чтобы избавиться от всего, что связывает меня с ним.
***
Я пришла в клинику ровно к 9:00.
Двери распахнулись с тихим шипением, и меня окутал стерильный запах антисептиков. В холле – ни души. Ольга стояла у регистратуры, кивнула мне едва заметно.
– Всё готово. Пройдём.
Мы двинулись по безмолвному коридору. Мои шаги гулко отдавались в тишине.
В кабинете было тепло. Слишком тепло. Я сняла пальто, села на кушетку, сжимая в руках сумку.
– Нервничаешь? – Ольга поставила на столик лоток с препаратами.
Я хотела сказать «нет», но губы не слушались. Вместо этого кивнула.
– Это нормально, – она налила воды в стакан. – Выпей.
Я сделала глоток. Вода была безвкусной, как всё вокруг.
Всё шло как в тумане.
Анализы. Осмотр. Подписание бумаг – моя рука дрожала, когда выводила подпись. Потом – таблетка. Горькая. Я запила её водой, чувствуя, как по горлу стекает что‑то холодное.
– Сейчас побудь здесь, – Ольга указала на кушетку. – Я буду рядом. Если что‑то почувствуешь – сразу говори.
Я легла, уставившись в потолок. Белые плитки, ровный свет лампы. Как в морге, – мелькнуло в голове.
– Ты не одна, – тихо сказала Ольга, садясь рядом. – Я здесь.
Я закрыла глаза.
Боль пришла не сразу.
Сначала – тяжесть внизу живота, будто кто‑то положил туда горячий камень. Потом – тянущие спазмы, мягкие, но настойчивые. Я сжала край кушетки, стараясь дышать ровно.
– Нормально? – Ольга коснулась моего запястья, проверяя пульс.
Я кивнула, не открывая глаз.
А потом – резкая, острая боль, как нож, вонзившийся в живот. Я вскрикнула, свернулась калачиком.
– Тихо, тихо, – её руки были везде: поправляли подушку, смачивали мой лоб прохладной салфеткой. – Это пройдёт. Всё идёт как надо.
Я закусила губу, чтобы не закричать. Это конец, – повторяла про себя. Конец.
Когда боль отступила, я лежала, обессиленная, в липком поту. В ушах стучало, перед глазами плыли тёмные пятна.
– Всё? – прошептала я.
– Почти, – Ольга поправила одеяло. – Ещё пара часов наблюдения, потом я лично отвезу тебя домой.
Я закрыла глаза. В голове – пустота. Ни мыслей, ни чувств. Только эхо боли да далёкий шум города за окном.
***
Я вышла из машины Ольги у подъезда Ленки, кивнула ей на прощание и пошла вверх по ступенькам. Ноги были ватными, каждый шаг отдавался тупой болью внизу живота, но я держалась. «Это пройдёт», – повторяла про себя, как мантру. Дверь квартиры была приоткрыта – странно, Ленка всегда запиралась на два замка. Я толкнула её, вошла в коридор. Темнота. Только слабый свет из окна в гостиной пробивался сквозь дверной проём.
– Лен? – позвала тихо, нащупывая выключатель.
Щёлк. Свет вспыхнул, ослепив на миг. Я моргнула, и мир прояснился. В кресле у окна сидел он. Ракитин. Хмурый, как туча перед бурей, с бокалом виски в руке. Стекло поблёскивало в свете лампы, а на столе стояла бутылка – Macallan 1926, явно не из Ленкиных запасов, слишком дорого.
Ленка сидела на диване напротив, бледная, как привидение, руки сложены на коленях, взгляд в пол. Не двигается. Не моргает. Будто замороженная.
Сердце ухнуло в пропасть. Я замерла на пороге, чувствуя, как кровь отливает от лица.
– Сделала? – спросил он ровным тоном, не поднимая глаз от бокала. Голос спокойный.
– Да, – ответила, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но он дрогнул.
Его губы сжались в тонкую линию. Он сделал глоток, поставил бокал на стол с тихим стуком.
– Легче стало?
Я молчала. Слова застряли в горле, как ком.
– Давно знаешь? – выдохнула наконец, делая шаг вперёд.
Он какое-то время молчал, взял бокал, покрутил его, глядя на янтарную жидкость. Потом поднял глаза на меня – серые, холодные, как лёд.
– С первого дня, как ты обратилась в клинику. От меня ничего не скрыть, Анна. Тем более если это касается тебя и твоего здоровья.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Стоять тяжело, поэтому я рошла и села рядом с подругой.
– Почему не остановил?
Он усмехнулся – коротко, без радости. Встал, медленно, как хищник, и подошёл к окну. Стоял спиной ко мне, глядя на дождь за стеклом, руки в карманах брюк.
– А зачем? – сказал тихо, – Ну родила бы ты его, а дальше что? Всю жизнь ненавидела меня за то, что я отнял у тебя твою жизнь? Нет, Ань, я хочу что бы ты захотела этого сама.
– Сама захотела… что именно? Ребёнка от тебя? Или чтобы ты меня сломал окончательно?
Он наконец повернулся. В комнате было полутемно, свет только от торшера, и его лицо казалось высеченным из камня.
– И то, и другое, – ответил честно. – Но в правильном порядке. Сначала сломаю. Потом ты захочешь. Потом попросишь. И тогда я дам тебе столько детей, сколько захочешь. И ты будешь счастлива. Потому что будешь знать: это твой выбор. Не мой.
Я засмеялась. Сухо, надрывно, до кашля.
– Ты больной.
– Да, – легко согласился он. – Но ты тоже.
Он подошёл ближе, присел на корточки передо мной. Мы оказались на одном уровне. Его глаза, серые, почти чёрные в этом свете, смотрели прямо в мои.
– Ты сейчас думаешь, что ненавидишь меня, – сказал тихо. – И это нормально. Ненавидь. Плачь. Кричи. Бей, если хочешь. Но завтра в десять утра ты будешь в зале № 3. В своём самом строгом костюме. И сделаешь выбор. – он сделал паузу, провёл большим пальцем по моей нижней губе, – И что бы ты не выбрала, я приму твой выбор.
Я смотрела на него и чувствовала, как кровь стучит в висках. Его палец на моей губе был тёплым, спокойным, будто он гладил кошку, а не женщину, у которой час назад вырвали кусок из тела.
«…и что бы ты не выбрала, я приму твой выбор».
Это прозвучало так мягко, что я почти поверила.
Почти.
Я медленно подняла руку, накрыла его ладонь своей и сжала. Крепко. Он даже не моргнул.
– Хорошо, – сказала я, и голос был чужой, металлический. – Тогда слушай мой выбор прямо сейчас.
Я встала. Медленно, хотя всё внутри кричало от боли. Выпрямилась. Посмотрела ему в глаза сверху вниз.
– Завтра я приду в зал № 3. В своем лучшем костюме. С идеальной причёской. И завтра я тебя посажу.
Он медленно встал, посмотрел в глаза, а после нежно поцеловал в лоб.
– Да завтра малыш, отдохни сегодня.
Глава 23
Десять минут до заседания. Я стою в коридоре Московского городского суда, прислонившись спиной к холодной мраморной стене, и пытаюсь дышать ровно. В руках – папка с материалами дела, пальцы так крепко сжимают её, что костяшки побелели. Костюм – тёмно-синий, идеально сидящий, как вторая кожа, – тот самый, в котором я выигрывала дела, когда мир ещё имел смысл. Волосы собраны в строгий узел, ни одной прядки не выбивается. Макияж минимальный, но глаза подчёркнуты – чтобы никто не увидел в них усталости. Или боли.
Внутри всё болит. Аборт был вчера, и тело ещё не простило мне этого. Тянущая боль внизу живота, как напоминание, что я вырвала из себя часть его. Часть нас. Я запрещаю себе думать об этом, но мысли лезут, как паразиты: "А если бы оставила? А если бы он изменился?" Нет. Нет. Это слабость. А слабость – это то, что он любит ломать.
Коридор полон людей: адвокаты снуют с папками, подсудимые с опущенными головами, родственники с красными глазами. Шум голосов, эхо шагов, запах пыли и старой бумаги. Я стою в стороне, у окна, глядя на мокрую Тверскую внизу. Декабрьский дождь моросит, размазывая огни машин. Семнадцатое декабря. День, когда всё кончится. Или начнётся заново.
Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я нервничаю – впервые за годы практики. Руки слегка дрожат, я прячу их в карманах жакета. Что, если я не смогу? Что, если в зале, глядя на него, я вспомню его губы на моей шее, его руки на моих бёдрах, тот подвал, где я стреляла и кончала одновременно? Что, если моя решимость рассыплется, как карточный домик? "Ты моя", – эхом звучит его голос в голове. Нет. Сегодня я посажу его. За всё. За двенадцать женщин. За себя. За то, что он сделал со мной.
Я смотрю на часы: девять пятьдесят. Ещё десять минут. Присяжные уже внутри, судья, наверное, тоже. Гособвинитель – тот же мальчишка, что пытался меня утопить раньше, – наверняка репетирует речь. А я стою здесь, одна, и борюсь с тошнотой. Не от процедуры вчера, а от страха. Страха, что он увидит во мне слабость. Что выиграет снова.
Шаги за спиной. Тяжёлые, уверенные. Я знаю этот ритм. Знаю этот запах – смесь дорогого одеколона и чего-то тёмного, первобытного. Не оборачиваюсь. Не могу. Но тело уже реагирует: мурашки по спине, тепло между ног. Проклятое тело.
– Анна Игоревна, – его голос низкий, почти интимный, как будто мы не в суде, а в постели. – Доброе утро.
Он подходит ближе, останавливается в полуметре. Я чувствую его тепло, даже не касаясь. Поворачиваюсь медленно, поднимаю глаза. Кирилл стоит передо мной – в чёрном костюме, белая рубашка, галстук завязан идеально. Лицо спокойное, но в глазах – буря. Серые, как зимнее небо, они смотрят на меня так, будто я – единственное, что имеет значение в этом мире.
– Ты выглядишь… уставшей, – говорит тихо, не повышая голоса. В коридоре люди проходят мимо, но для него их нет. Только я. – Болит?
Я сглатываю.
– Не твое дело, – цежу сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он дрожит. – Иди в зал.
Он не двигается. Вместо этого делает шаг ближе, так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Рука его поднимается – медленно, осторожно, – и касается моего запястья. Легко, как перышко. Но от этого прикосновения по телу пробегает ток.
– Даже если ты меня посадишь сегодня, это не конец. Я буду ждать тебя. Всегда.
шепчет он, наклоняясь ближе. Губы почти касаются моего уха. – И ты придешь.
Я отстраняюсь рывком, но рука его всё ещё на моём запястье – крепко, но не больно. Глаза в глаза. В его взгляде – не злость, не угроза. Что-то хуже: нежность. Искренняя, почти болезненная.
– Отпусти, – шиплю, оглядываясь по сторонам. Никто не смотрит, но мне кажется, весь коридор в курсе.
Он отпускает. Медленно. Улыбается уголком рта – той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашиваются ноги.
– Увидимся в зале, малышка. И помни: возражения не принимаю.
Он разворачивается и уходит – уверенной походкой, не оглядываясь. Я стою, прижимая папку к груди, и пытаюсь унять дрожь. Десять минут. Ещё десять минут, и я войду в зал. И сделаю то, что должна. Но почему тогда внутри всё кричит: "Беги к нему. Беги с ним"?
Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. "Соберись. Это твой день. Твой приговор." И шагаю к двери зала №3.
***
Я сажусь не за стол защиты, а в ряду для потерпевших, рядом с женщинами, которых когда-то считала лгуньями. Теперь я одна из них. Официально.
Зал заполняется. Присяжные занимают ложу. Гособвинитель бросает на меня быстрый, растерянный взгляд – он ещё не знает. Судья входит. Все встают. Молоток.
– Судебное заседание объявляю открытым. Секретарь, доложите о явке.
Секретарь перечисляет имена. Когда доходит до меня:
– Адвокат Северьянова Анна Игоревна явилась.
Судья смотрит на меня поверх очков:
– Анна Игоревна, вы занимаете место среди потерпевших?
Я встаю. Голос ровный, профессиональный – тот самый, которым я выигрывала дела.
– Ваша честь, перед началом судебного следствия у меня заявление.
Зал замирает. Дверь сбоку открывается – вводят Кирилла. Он проходит к столу защиты, садится. Взгляд сразу находит меня в чужом ряду. Я не смотрю на него, но чувствую, как воздух становится плотнее.
– Я, Северьянова Анна Игоревна, отказываюсь от защиты Ракитина Кирилла Андреевича. Прошу отвести меня от участия в деле в качестве адвоката подсудимого.
Шёпот прокатывается по залу. Гособвинитель вскакивает:
– Ваша честь, это…
Судья стучит молотком.
– Обоснование?
Я делаю шаг вперёд, кладу на стол судьи папку.
– Обоснование – конфликт интересов. Я сама являюсь жертвой преступных действий со стороны Ракитина Кирилла Андреевича.
Теперь я поднимаю глаза на него. И вижу.
Он улыбается.
Не широко, не насмешливо – уголком рта, едва заметно, но в этой улыбке есть что-то извращённо-удовлетворённое. Глаза горят тёмным, почти животным интересом. Как будто я только что сделала именно то, чего он ждал. Как будто мой удар – это его удовольствие. Он чуть наклоняет голову, словно говорит без слов: «Давай, малышка. Ещё».
Внутри меня всё холодеет, но я продолжаю – голос не дрогнул ни разу:
– В ноябре 2024 года Ракитин, используя свои связи, оказал давление на старшего партнёра фирмы «Рябинин и партнёры» Василия Викторовича Рябинина. Он угрожал закрытием фирмы, уголовными делами против сотрудников и личной безопасностью, если мне не поручат именно это дело. Доказательства – аудиозапись разговора Рябинина с Ракитиным и переписка, где Рябинин прямо пишет, что ему нужна только я.
Секретарь берёт материалы.
– Далее. Ракитин Кирилл Андреевич обманным путём завоевал моё доверие: под видом обсуждения делового вопроса организовывал личные встречи, применял психологические манипуляции и сформировал у меня состояние психологической зависимости. В результате он совершил в отношении меня действия сексуального характера против моей воли. К сожалению, аудио‑ и текстовые доказательства – переписка, записи разговоров – отсутствуют. Они были умышленно уничтожены обвиняемым. Однако у меня есть объективное подтверждение несанкционированного доступа к моему рабочему ноутбуку с последующим удалением файлов – это зафиксировано в заключении IT‑экспертизы, копия которого приложена к материалам дела.
Я кладу ещё одну папку – медицинскую.
– У меня на руках медицинские документы, подтверждающие последствия пережитого: диагнозы психотерапевта о посттравматическом стрессовом расстройстве, а также заключение гинеколога о вынужденном прерывании беременности. Врачи прямо связывают эти состояния с пережитым принуждением и длительным психоэмоциональным стрессом. Все справки и выписки приложены к материалам дела. Прошу приобщить материалы как доказательства нового эпизода по части 1 статьи 131 УК РФ и возбудить в отношении Ракитина отдельное уголовное дело. Я готова давать показания в качестве потерпевшей.
Тишина в зале такая, что слышно, как кто-то из присяжных сглатывает.
Кирилл всё ещё улыбается. Медленно, почти нежно. Глаза не отрываются от меня. В этой улыбке нет злости, нет удивления. Только удовольствие. Извращённое, глубокое, как будто я только что подарила ему новый уровень игры. Он чуть подаётся вперёд, локти на стол.
Судья молчит несколько секунд, потом:
– Ходатайство принимается. Материалы приобщаются. Адвокат Северьянова отводится от защиты. Подсудимому будет назначен государственный защитник. Вопрос о новом эпизоде будет рассмотрен в установленном порядке. Судебное следствие продолжается.
Молоток. Удар.
Я сажусь обратно среди потерпевших. Кирилл всё ещё смотрит на меня. Улыбка не сходит с лица – тихая, довольная, будто он только что выиграл партию, которую сам же и подстроил.
Я отворачиваюсь. Но внутри знаю: ему это нравится. Ему нравится, что я бью его его же оружием. Ему нравится, что я стала такой же, как он.
И это пугает меня больше всего.
***
Зал затихает. Судья медленно надевает очки, берёт лист с резолютивной частью. Его голос – ровный, без эмоций, но от этого ещё более весомый:
– Именем Российской Федерации…
Первые фразы – формальность: состав суда, номер дела, статьи обвинения. Я сжимаю пальцы в кулаки, чувствую, как ногти впиваются в кожу. Нужно держать лицо.
– Исследовав доказательства и оценив их в совокупности, суд приходит к следующим выводам.
Судья перечисляет: показания потерпевших, заключения экспертов, IT‑экспертиза, медицинские документы.
– Версия подсудимого о добровольном характере отношений опровергается совокупностью доказательств, в том числе...
Я перестаю дышать. В горле ком, в ушах звенит, я почти не слышу что говорит судья, я просто пытаюсь не упасть.
Я смотрю на Кирилла. Он сидит прямо, но в глазах – то самое выражение: смесь азарта и удовлетворения. Как будто слушает увлекательный рассказ, где главный герой – он.
– Суд признаёт Ракитина Кирилла Андреевича виновным.
Сердце делает громкий удар.
Молчание. Даже шепота больше нет. Только тиканье часов на стене.
– При назначении наказания суд учитывает: особую циничность преступлений, использование служебного положения, систематичность действий, отсутствие раскаяния.
Судья делает паузу. Я задерживаю дыхание.
– Назначить Ракитину Кириллу Андреевичу наказание в виде 11 лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.
Удар молотка. Короткий, сухой.
Кирилл не меняется в лице. Только уголок рта дёргается – та самая полуулыбка. Он поворачивается ко мне, чуть наклоняет голову, словно говорит: «Ну что, Анна? Это и есть твоя победа?»
Я не отвожу взгляда.
– Взыскать с подсудимого в пользу каждой потерпевшей компенсацию морального вреда в размере 2 млн рублей.
Судья снимает очки.
Заседание окончено.
