Текст книги "Возражение отклоняется (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Он чуть наклоняет голову, и в глазах, ни капли страха. Только интерес.

– Можешь, – соглашается. – Позвони. Два ноля два. Скажи: «Здесь мужчина, которого я когда-то сосала в лифте, пришёл без приглашения». Посмотрим, кто из нас быстрее окажется в наручниках.

Я вдыхаю сквозь зубы.

– Ты больной.

– Нет. Я просто устал ждать, пока ты перестанешь врать себе.

Его ладонь опускается ниже, медленно, по футболке, останавливается прямо над грудью. Не сжимает. Просто держит тепло ладони сквозь ткань. Я чувствую, как соски тут же твердеют, будто он уже прикоснулся.

– Скажи «нет», – повторяет он в третий раз. Голос ниже, гуще. – Скажи, и я уйду. Обещаю.

Я молчу.

Он ждёт.

Секунда. Две. Пять.

И тогда я делаю шаг вперёд сама. Один маленький шаг.

Мои ладони ложатся ему на грудь. Пальцы впиваются в рубашку. Я поднимаюсь на цыпочки и тихо говорю в губы.

– Нет.

Он смеётся – низко, хрипло, не отходя сразу, а только чуть отстранившись, чтобы посмотреть мне в глаза. В этом смехе нет злости, только что-то тёплое, почти нежное, как будто я только что сказала ему самый желанный комплимент. Потом он отходит – медленно, не спеша, – и садится на диван, откидываясь на спинку, ноги расставлены широко, руки на подлокотниках.

– Ну и почему нет?

Я стою на месте, всё ещё чувствуя тепло его тела там, где оно только что было. Сердце стучит так, будто хочет вырваться. Перевожу дыхание, скрещиваю руки на груди, чтобы не показать дрожь.

– А как же «уйду, не позвоню, не напишу»? – говорю, стараясь, чтобы голос звучал иронично, но выходит тише, чем хотела.

Он снова смеётся – громче, искренне, запрокидывая голову назад на секунду, потом допивает вино прямо из горлышка, вытирает губы тыльной стороной ладони и ставит бутылку на стол с тихим стуком.

– Уйду, обещаю, – отвечает он, всё ещё улыбаясь, но глаза серьёзные, пронизывающие насквозь. – Но сначала хочу узнать почему. Почему «нет», Анна? Ты же знаешь, что это не то «нет», которое значит «уйди». Это то, которое значит «заставь меня сказать да». Или я ошибаюсь?

– Ошибаешься.

Он смотрит на меня секунду, две, потом медленно кивает, и в глазах мелькает что-то новое – не разочарование, а скорее предвкушение, как у игрока, который знает, что партия только началась.

– Хорошо, давай по-твоему, – говорит он тихо, с лёгкой усмешкой, и встаёт с дивана одним плавным движением. Не спеша подходит ближе, останавливается в полуметре, руки в карманах брюк, взгляд скользит по мне сверху вниз – по растрёпанной футболке, по бёдрам, по ногам. Я чувствую этот взгляд кожей, как прикосновение.

– Можно последнее слово, адвокат? – спрашивает он, и голос его теперь ниже, гуще, с той самой хрипотцой, от которой внутри всё стягивается в тугой узел.

Я молчу секунду, потом киваю – коротко, резко, стараясь не показать, как дрожат колени. "Давай, говори и уходи", – думаю, но слова застревают в горле.

Он наклоняется ближе, не касаясь, просто шепчет мне в ухо.

– Если бы ты сказала "да", Анна, я бы начал с того, что разорвал бы эту футболку, чтобы услышать, как трещит ткань и как ты вздрогнешь. Потом поставил бы тебя на колени прямо здесь, на ковре, и заставил бы смотреть мне в глаза, пока ты расстёгиваешь мне брюки и берёшь в рот – глубоко, до горла, без спешки, чтобы ты почувствовала каждый сантиметр. Я бы держал тебя за волосы, задавал ритм, и не позволил бы кончить, пока ты не стала бы умолять, слёзы на глазах, голос хриплый от желания. Потом поднял бы тебя, прижал к стене – грубо, чтобы спина почувствовала холод, – и вошёл одним толчком, без ласк, без предупреждения, пока ты не закричишь. Я бы трахал тебя жёстко, медленно наращивая темп, кусая шею, сжимая горло ладонью ровно настолько, чтобы ты задыхалась от удовольствия. Ты бы кончала раз за разом – на стене, на столе, на полу, – пока не стала бы молить о пощаде, а я бы не останавливался, потому что знаю: ты хочешь именно этого, сдаться полностью, забыть о контроле, о границах, о "нет". И в конце, когда ты уже не смогла бы стоять, я бы кончил в тебя и смотрел, как ты лежишь подо мной, разбитая и целая одновременно. Вот что бы я сделал, если бы ты сказала "да".

Стою неподвижно, но внутри всё горит: сердце колотится в висках, между ног пульсирует так сильно, что я сжимаю бёдра, чтобы не выдать себя.

Я представляю каждое слово – живо, слишком живо, – и чувствую, как трусики намокают, как тело предаёт меня, требуя именно этого, сейчас, без промедления. Хочу сказать "да", хочу схватить его за рубашку и потянуть на себя, но вместо этого просто стою, кусая губы.

Он отстраняется, смотрит мне в глаза секунду, видит всё – мою дрожь, моё возбуждение, – и кивает, как будто выиграл.

– Спокойной ночи, Анна Игоревна.

Поворачивается и выходит.

Глава 7

Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, и я остаюсь одна в квартире, которая вдруг кажется слишком большой, слишком пустой, слишком горячей. Воздух густой, как сироп, прилипает к коже, и я чувствую, как по спине стекает капля пота. Это возбуждение... оно – липкое, настойчивое, разливается от низа живота по всему телу, пульсирует между ног так сильно, что каждый шаг отдаётся болью. Больно. Не так, как от синяка или пореза, а глубже, внутри, где всё сжимается и требует разрядки.

Я хожу по комнате – нет, не хожу, мечусь, как зверь в клетке. От окна к дивану, от дивана к кухне, потом обратно. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до крови, но я не замечаю.

– Сука, – бормочу, голос хриплый, чужой. – Чтоб тебя, Ракитин, разорвало на части. Пришёл, наговорил, завёл меня как заводную куклу и свалил? Ты думаешь, я так просто сломаюсь? Думаешь, побегу за тобой, как одна из твоих двенадцати шлюх?

Я останавливаюсь у окна, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Снаружи ночь, огни машин мелькают, как насмешка.

– Нет, это я сама виновата. Дура. Идиотка. Зачем вообще впустила? Зачем стояла и слушала? Почему не сказала 'нет' сразу, как нормальный человек? Потому что ты, Анна, не нормальный человек. Ты – мазохистка в костюме адвоката.

Голос мой эхом разносится по квартире, и я ругаюсь громче, чтобы заглушить эту проклятую пульсацию внутри.

Но тело не слушает. Оно горит. Никогда – никогда! – я не была так возбуждена. Ни с Сашей, ни с кем до него. Это как огонь, который жжёт изнутри, и каждая мысль о его словах только подливает масла. Я представляю, как он разрывает футболку, как ставит на колени, как входит... Чёрт. Я сжимаю бёдра, пытаюсь подавить это, но только хуже – волна удовольствия прокатывается по телу, и я тихо стону, сама того не желая.

"Нет. Нет, нет, нет."

Отталкиваюсь от окна, иду в гостиную. Руки сами тянутся вниз. Я стягиваю штаны – резко, злобно, вместе с трусиками, которые уже насквозь мокрые. Они падают на пол комком, и я чувствую холодный воздух на разгорячённой коже. Сажусь в кресло, то самое, где сидела, когда он был здесь. Ноги раздвигаю широко, ставлю ступни на подлокотники. Пальцы скользят вниз, касаются себя – и я вздрагиваю, как от тока. "Сука... это из-за тебя... из-за тебя я такая..."

Я закрываю глаза и отдаюсь этому, двигая пальцами всё быстрее, представляя его руки, его голос, его "возражение отклоняется" и...

Щелчок замка.

Дверь открывается снова.

Я замираю. Пальцы внутри, ноги раздвинуты, грудь вздымается. Он стоит на пороге. Лицо абсолютно спокойное, будто он зашёл за забытой газетой.

– Забыл пальто, – говорит он ровным голосом, будто это самое обычное дело в мире.

Закрывает дверь за собой. Щёлк. Поворачивается ключ.

Я не двигаюсь. Даже дышать забываю.

Он смотрит на меня. Глаза серые, холодные, но в самой глубине что-то тёмное, тяжёлое, нечитаемое. Не злость. Не насмешка. Что-то гораздо страшнее. От этого взгляда у меня внутри всё сжимается: и страх, и возбуждение одновременно. Я должна закрыться, должна крикнуть «вон», должна хоть что-то сделать… но не могу.

Он делает шаг вперёд. Голос низкий, почти шёпот:

– Продолжай.

Я не двигаюсь. Пальцы внутри, но будто онемели.

Он чуть наклоняет голову, и в голосе появляется рык, едва сдерживаемый, но отчётливый:

– Продолжай.

И я продолжаю.

Медленно, словно под гипнозом. Пальцы снова двигаются. Я смотрю ему прямо в глаза, он мне. Ни один не моргнёт. Воздух между нами трещит.

Он подходит ближе, не спеша. Останавливается у столика и из-за спины достает... пистолет.

Замираю.

Он кладёт его прямо передо мной. Звук глухой, окончательный.

Потом садится на диван. Ноги расставлены широко, руки на коленях. Смотрит.

Я уже не дышу. Сердце колотится так, что кажется, он его слышит.

– Три пальца.

Я едва успеваю осознать его слова, как тело реагирует само – инстинктивно, против воли. Мотаю головой, слабо, отрицательно, еле заметно, потому что в горле пересохло, а голос предательски молчит. "Нет, не могу, слишком... слишком много", – думаю я, но слова не вырываются. Он видит это. Конечно, видит. Его глаза – как два стальных клинка – пронизывают насквозь, и в них нет ни жалости, ни сомнения.

– Три пальца, – повторяет он, голос низкий, командный, с той хрипотцой, которая проникает прямо в меня, заставляя низ живота сжаться ещё сильнее.

Я хочу сказать "нет", хочу встать, выгнать его, но вместо этого... подчиняюсь. Медленно, дрожащей рукой, добавляю третий палец. Ощущение – как разряд тока: тесно, жгуче, почти на грани боли, но эта боль смешивается с удовольствием так, что я тихо всхлипываю. Пальцы скользят глубже, медленно, мучительно, и я чувствую, как тело предаёт меня окончательно – влажно, горячо, готово. Я смотрю на него, не отрываясь, и в этом взгляде – вся моя слабость, вся моя ненависть к себе за то, что позволяю это.

И вдруг он срывается. Резко, без предупреждения, подаётся вперёд, хватает мою руку своей – хватка железная, пальцы впиваются в запястье до боли. Он не даёт мне опомниться: резко, одним движением, загоняет мои же пальцы в меня – глубже, жёстче, чем я сама осмелилась бы. Я вскрикиваю – громко, резко, от неожиданности и от того, как тело реагирует: волна удовольствия смешана с шоком, и я выгибаюсь в кресле, ноги дрожат.

Он не отводит глаз. Смотрит прямо в мои, и на губах – еле заметная улыбка, такая холодная, такая торжествующая. "Сука", – думаю я, но вслух выходит только стон. Он задаёт ритм теперь: держит мою руку, направляет её, заставляет двигаться быстрее, глубже, в том темпе, который выбирает сам. Его взгляд прикован к моим глазам – ни на секунду не опускается ниже, не смотрит на то, что происходит там, внизу. Только в глаза, как будто хочет увидеть, как я ломаюсь, как сдаюсь. Это гипноз. Это пытка. Я чувствую, как подхожу к краю – тело напрягается, дыхание сбивается, волны накатывают всё сильнее, ещё миг – и...

И вот когда я уже собираюсь кончить, когда всё внутри сжимается в предвкушении разрядки, он резко вытаскивает мою руку. Полностью. Без предупреждения.

Я кричу – отчаянно, злобно, почти рычу: "Нет! Сукин сын!" Пытаюсь свести ноги, сжать бёдра, чтобы хоть как-то добрать то, что он отнял, но он не даёт. Его вторая рука – молниеносно – ложится на моё колено, разводит ноги в стороны, прижимает к подлокотникам. Сила в нём такая, что я даже не пытаюсь сопротивляться – бесполезно. На его лице – триумф. Чистый, неприкрытый. Глаза блестят, улыбка шире, и ему нравится. Нравится видеть меня такой: разгорячённой, мокрой, на грани слёз от неудовлетворённости. Он наслаждается этим контролем, этой властью надо мной.

– Не так быстро, Анна, – шепчет он, голос хриплый, с ноткой насмешки. – Ты кончишь, когда я разрешу. И не раньше.

Я тяжело дышу, смотрю на него с ненавистью и желанием одновременно. Тело болит от неразрядки, пульсирует, требует. "Пожалуйста", – хочу сказать, но вместо этого только шиплю сквозь зубы:

– Ублюдок...

Он не отвечает. Вместо этого медленно подносит мою руку к своему лицу. Пальцы – мои пальцы, всё ещё мокрые от меня самой, блестящие в тусклом свете лампы. Глаза в глаза, он раздвигает мои пальцы веером и, не отрывая взгляда, погружает их в свой рот. Медленно. Один за другим.

Его губы смыкаются, тёплые, влажные, и он облизывает – языком скользит по всей длине, от основания до кончиков, собирая мой вкус, как будто это самое изысканное лакомство. Я вздрагиваю всем телом, потому что это... это слишком интимно, слишком грязно. Он посасывает, слегка прикусывая зубами, и я чувствую вибрацию его горла, когда он тихо рычит от удовольствия.

Мои ноги инстинктивно сжимаются, но он второй рукой всё ещё держит их раздвинутыми, прижатыми к подлокотникам, не давая сомкнуться. Теперь я стону в голос, потому что это ощущение отдаётся эхом во мне, как будто он лижет не пальцы, а прямо там, внизу.

Его глаза не отрываются от моих – тёмные, голодные, полные контроля. Он наслаждается этим: моим вкусом, моим беспомощным возбуждением, тем, как я корчусь в кресле, не в силах остановить его. Когда он наконец выпускает мои пальцы – мокрые теперь от его слюны, смешанной с моим соком, – я едва дышу. Рука падает мне на колено, дрожащая, бесполезная.

– Вкусно, – шепчет он хрипло, облизывая губы. – Как и ожидал.

Я хочу сказать что-то резкое, хочу ударить, но слова застревают в горле. А он... он вдруг опускается передо мной на колени. Прямо на ковёр, между моих раздвинутых ног. Этот мужчина – Кирилл Ракитин, тот, кто привык командовать мирами, – на коленях.

Он смотрит на меня снизу вверх, но взгляд такой, что я чувствую себя маленькой, обнажённой, полностью в его власти. Руки ложатся на мои бёдра, пальцы впиваются в кожу, раздвигают ещё шире, и я чувствую его дыхание – горячее, близкое – на внутренней стороне бедра.

– Теперь моя очередь, – бормочет он, и его губы касаются меня там, где всё горит. Сначала мягко, почти нежно – лизнул, как котёнок молоко, собирая влагу. Я выгибаюсь, хватаясь за подлокотники, ногти впиваются в обивку. Но он не спешит: облизывает медленно, языком проводит по губам, по клитору, посасывает его, как только что мои пальцы, и я кричу – не сдерживаюсь, потому что это слишком, слишком хорошо. Его руки держат меня крепко, не давая сдвинуться, а рот работает безжалостно: входит языком внутрь, вылизывает, сосёт, прикусывает – ритм то медленный, то быстрый, доводя меня до грани, но не давая перешагнуть.

– Пожалуйста... – вырывается у меня, слёзы на глазах. – Кирилл... дай...

Он отрывается на секунду, смотрит.

– Нет, – шепчет с улыбкой. – Ещё не время. Ты кончишь, когда скажу.

И продолжает – теперь жёстче, добавляя пальцы: один, два, три сразу, растягивая меня, двигая в такт языку. Я корчусь, стону, умоляю, но он не останавливается, доводит до пика и снова отстраняется, оставляя меня на краю. Это пытка. Это рай. Это он – полностью владеющий мной.

Наконец, когда я уже не могу, когда слёзы текут по щекам, он рычит:

– Теперь давай, Анна. Кончай для меня.

И я кончаю – взрываюсь, кричу его имя, тело бьётся в судорогах, волны накатывают одна за другой, пока мир не темнеет. Он держит меня, вылизывая до последней капли, и когда я наконец обмякаю в кресле, поднимается, стирает с губ мой вкус и целует – глубоко, грязно, заставляя попробовать себя на его языке.

– Вот так, – шепчет. – А теперь... одевайся. Жду в машине.

Глава 8

Машина останавливается у тех самых ворот, которые открываются автоматически, без лишних слов или сигналов. Я выхожу первой, не дожидаясь, пока он откроет дверь, – ноги всё ещё немного дрожат после того, что произошло в моей квартире, но я держу спину прямой, как всегда в зале суда. Дом выглядит так же, как в тот раз: тёмный кедр, стекло, минимум света, шепчущий о власти и секретах. Дверь открыта, внутри тепло и тихо, пахнет деревом и чем-то пряным.

Я вхожу, переступая порог, и сразу чувствую, как воздух здесь другой – густой, насыщенный им. Поворачиваюсь, скрещиваю руки на груди и спрашиваю прямо:

– Ну и зачем я здесь?

Кирилл следует за мной, в руках пакеты из того итальянского ресторана на Тверской, куда мы заехали по пути. Он ставит их на кухонный островок – аккуратно, без суеты, как будто это обычный вечер, а не продолжение той безумицы, которую он устроил у меня дома.

– Хочу поужинать с тобой, – отвечает он спокойно, начиная распаковывать: паста карбонара, тирамису, бутылка вина – всё то, что он заказал, не спрашивая меня.

Я усмехаюсь, опираюсь на спинку стула, и вырывается:

– Не наелся?

Он резко поворачивается, уставившись на меня с удивлением – брови приподняты, глаза чуть расширились. Секунда тишины, и вдруг он смеётся – низко, искренне, запрокидывая голову назад, и этот смех отдаётся во мне вибрацией, как эхо от его голоса в лифте. Смех затихает, но в глазах остаётся искра – тёплая, почти нежная, чего я от него не ожидала.

– О, Анна Игоревна, – произносит он, всё ещё улыбаясь, подходя ближе и беря меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. – Ты меня недооцениваешь. Я только начал. Аппетит у меня... огромный.

Его большой палец скользит по моей нижней губе, слегка надавливая, и я чувствую, как тело снова реагирует – предательски, мгновенно. Но я не отстраняюсь, только приподнимаю бровь.

– Расхваливаешь себя?

Он отпускает меня, разворачивается к пакетам, достаёт тарелки из шкафа и начинает раскладывать еду.

Я сажусь за стол, наблюдая за ним: движения точные, уверенные, как у человека, который привык контролировать всё, даже ужин после... после такого.

– Вино?

– Давай.

Он наливает, подаёт мне бокал, садится напротив. Глаза в глаза, как всегда.

– Ну и? Что дальше? – спрашиваю, засовывая пасту в рот – Свяжешь меня в подвале, прикуешь цепями к кровати? Кляп в рот и дилдо в жопу?

Улыбается.

– О? А ты так хочешь?

Я проглатываю пасту, не отводя взгляда. Вилка звякает о тарелку чуть громче, чем нужно.

– Хочу? – переспрашиваю, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки под грудью. – Нет, Кирилл Андреевич. Я просто пытаюсь понять правила игры. Ты ведь любишь, когда всё чётко: кто, кому, как и насколько глубоко.

Он ставит бокал, не сводя с меня глаз. Улыбка не исчезает, но становится другой: острее, хищнее.

– Сейчас я просто хочу поговорить.

– Поговорить? Ты притащил меня сюда после того, как... – слова застревают в горле и я делаю глоток вина – …и теперь хочешь поговорить?

Он не шевелится. Только смотрит – спокойно, почти лениво, но я уже знаю этот взгляд: он может быть абсолютно неподвижным и при этом держать меня крепче любых наручников.

– Именно, – подтверждает он.

Я прищуриваюсь.

– Хорошо. Говори. Только не надо мне рассказывать, что ты вдруг стал романтиком и хочешь узнать, какой у меня любимый цвет.

Он чуть наклоняет голову, будто взвешивает мои слова.

– Любимый цвет я и так знаю. Тёмно-синий.

– Ну конечно, – закатываю глаза. – Ты же всё обо мне выучил по досье. Дальше что, размер трусов тоже угадал?

Он смеётся – тихо, спокойно, без обычного хищного прищура.

– Трусы я уже видел, – отвечает, подмигивая, – но вот, например цветы… Какие любишь?

Я моргаю. Серьёзно? Цветы?

– Ты сейчас правда спрашиваешь про цветы?

– Правда. Пионы, розы, тюльпаны, орхидеи? Или вообще кактусы, чтобы не поливать?

Я откидываюсь на спинку стула, смотрю на него с подозрением, но он выглядит… нормальным. Как будто мы просто ужинаем вдвоём, а не после всего этого цирка.

– Не знаю, всякие дарили. Как то... безразлична к ним что ли.

Он кивает, будто записывает себе в голове.

– А десерт?

– Тирамису, – автоматически отвечаю и тут же прикусываю язык. – Подожди, ты же и так заказал тирамису.

– Угадал. Случайно, – поднимает руки в шутливом «я невиновен». – А если бы заказал крем-брюле, ты бы обиделась?

– Смертельно.

Он улыбается, теперь уже по-настоящему, без подтекста.

– Соцсети ты не ведёшь, – продолжает он, крутя бокал в пальцах. – Телеграм только рабочий, ВКонтакте с 2012 года не заходила. За границу последний раз ездила… в 2019, если верить пограничникам. Крым не считается?

– Не считается.

– Тогда вопрос: что тебе вообще нравится, кроме работы и сажать плохих парней?

Я задумываюсь. Впервые за вечер не ищу подвоха, просто думаю.

– Море зимой, – говорю тихо. – Когда пусто, холодно и волны громкие. Старые советские детективы по телевизору в три часа ночи. Кофе с кардамоном. Дождь по крыше машины, когда внутри тепло и музыка играет. И… – я делаю паузу, – и когда кто-то готовит мне завтрак, не спрашивая, что я хочу. Просто ставит тарелку и всё.

Он молчит секунду, потом кивает.

– Завтрак завтра будет, – говорит так, будто это уже решено. – Овсянка с ягодами и грецкими орехами. Ты любишь грецкие орехи, я видел, как ты их в офисе воровала у секретарши.

– Я не воровала, я конфисковывала.

– Конечно, – он улыбается. – Конфисковывала.

Тишина приятная. Не напряжённая, не игровая. Просто тишина.

– А ты? – спрашиваю я.

– Я?

– Да. Что тебе нравится, кроме… ну, вот этого всего.

Он смотрит в бокал, потом на меня.

– Когда ты смеёшься. Пока слышал только один раз – по телефону, когда ты с подругой говорила. Хочу ещё.

Я чувствую, как щёки теплеют.

– Это нечестно.

– Я и не обещал играть честно, – пожимает плечами. – Только эффективно.

Я беру ложку, ковыряю тирамису.

– Ладно, – говорю. – Один-ноль в твою пользу.

Я кладу ложку, вытираю рот салфеткой и смотрю на него прямо.

– Скажи мне одну вещь, – говорю спокойно, но внутри уже всё напряглось. – Со всеми двенадцатью… ну, или одиннадцатью… ты тоже вот так сидел? Паста, вино, «какой десерт любишь», «какие цветы»? Просто ужинал, разговаривал, узнавал их поближе, а потом… дальше по сценарию?

Кирилл ставит бокал, не торопится отвечать. Просто смотрит на меня секунду-две, потом уголки губ медленно поднимаются в той самой улыбке, от которой у меня обычно всё внутри переворачивается.

– Ревнуешь? – спрашивает он тихо, с явным удовольствием в голосе.

– Отвечай, – не ведусь я.

Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.

– Нет, Анна. Не так. С некоторыми был ужин в ресторане, с некоторыми – кофе в офисе, с одной – даже завтрак на яхте. Но вот так, дома, с пастой из пакета и тирамису в картонной коробке… ты первая.

Я молчу. Хочу найти в его словах подвох, но он говорит ровно, без привычной насмешки.

– И разговоры были другими, – продолжает он. – Они рассказывали мне, чего хотят: деньги, связи, должности, славу. Я слушал. Иногда давал. Иногда нет. А потом всё заканчивалось тем, что они получали то, чего просили… и ещё немного больше, чем могли вынести.

Он делает паузу, наклоняется чуть ближе через стол.

– А ты ни чего не просишь – тянет слова – Тебе ни чего не нужно?

– Мне нужно, – говорю тихо, но чётко, – чтобы ты перестал играть со мной в «посмотрим, кто первый моргнёт».

Делаю паузу, не отрывая взгляда.

– Мне нужно знать, что когда я в следующий раз встану на колени, это будет потому что я сама захотела, а не потому что ты мастерски довёл меня до точки, где у меня просто не осталось сил сопротивляться. Мне нужно чувствовать, что я не очередная игрушка в твоей коллекции «я могу». И мне нужно, чтобы ты спрашивал, а не просто брал.

Кирилл не шевелится. Ни улыбки, ни подмигивания. Только смотрит.

Я продолжаю, голос уже твёрже:

– Вот чего мне нужно. Не деньги. Не связи. Не должность. А чтобы ты, Кирилл Ракитин, впервые в жизни не был на сто процентов уверен, что я останусь. Чтобы тебе пришлось хоть немного постараться удержать меня рядом. Не силой. Не контролем.

Я откидываюсь назад, скрещиваю руки и жду.

Он молчит ещё секунду, две, пять.

Потом медленно встаёт, обходит стол и останавливается прямо передо мной. Не касается. Просто стоит.

– Ты хочешь... что я за тобой... ухаживал? – его лицо кривится, будто лимон проглотил.

Уголки губ сами собой поднимаются в самой настоящей, открытой улыбке.

– О, Кирилл Андреевич… Ты серьёзно только что сказал это слово? «Ухаживал»?

Он стоит передо мной, руки в карманах, и впервые за всё время выглядит… чуть растерянным. Не тем холодным, всё просчитывающим Ракитиным, а просто мужчиной, который вдруг понял, что ему предложили сыграть по совсем другим правилам.

– Ну… да, – выдыхает он, и даже бровь чуть дёргается. – Цветы, завтраки, звонки «как дела», вся эта… романтическая херня. Ты этого хочешь?

Я встаю со стула, медленно, чтобы оказаться с ним почти вплотную. Поднимаю руку и провожу кончиками пальцев по его щеке – лёгко, почти невесомо.

– Да, – шепчу. – Хочу, чтобы ты неловко держал букет пионов и не знал, куда деть вторую руку. Хочу, чтобы ты звонил просто потому что соскучился, а не потому что решил, что пора меня трахнуть.

Он ловит мою руку, прижимает ладонь к своей щеке.

– Я в этом полный ноль, Ань, – признаётся он тихо, и в голосе нет ни капли привычной самоуверенности. – Я не умею ухаживать. Я умею брать. Убеждать. Заставлять хотеть. Но вот это… цветочки-любовочки… я даже не знаю, с какой стороны к этому подойти.

Я смеюсь – тихо, тепло, прямо ему в лицо.

– Вот и прекрасно.

– То есть трахаться сегодня не будем? – выдыхает, а я обратно сажусь на стул.

– Неа