Текст книги "Возражение отклоняется (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Глава 18. Кирилл

Я впервые увидел её в 2020-м, в арбитраже на Неглинной.

Абрамов уже три часа потел на скамье подсудимых, а я сидел в последнем ряду, в тени колонны, и пил холодный кофе из бумажного стакана. Мне не нужно было быть здесь. Один звонок, и дело рассыпалось бы ещё на стадии следствия. Но я хотел посмотреть, как он сгорит. И тогда вошла она.

Анна Северьянова.

Каблуки не стучали, просто резали тишину зала. Чёрный костюм сидел так, будто его шили по её злости. Ни одной лишней складки, ни одного лишнего движения. Она не оглядывалась, не улыбалась судье, не играла не на публику. Она играла на уничтожение.

Когда она начала говорить, я почувствовал запах крови, хотя в зале не было ни капли. Голос ровный, низкий, будто скальпель по стеклу. Она не повышала тон, не тыкала пальцем. Просто вынимала из Абрамова куски: счета, переписки, офшоры, подписи. Каждое слово, точный надрез. Он побелел, потом посинел, потом начал задыхаться прямо на скамье. Я видел, как у него в глазах мелькнула мысль: «Она меня убьёт». И она убила. Восемь лет строгого. Без шанса на УДО.

Я сидел и смотрел на неё, и внутри всё стянулось в один тугой узел.

Не любовь. Не вожделение.

Жажда.

Я хотел эту женщину так, как не хотел ещё никого и никогда. Хотел поставить её на колени не для того, чтобы она просила пощады, а чтобы она просила ещё. Хотел, чтобы она смотрела на меня теми же холодными глазами, какими смотрела на Абрамова, и понимала: теперь я решаю, дышит она или нет.

Я не романтик. Я не верю в «судьбу» и «половинки».

Я верю в контроль.

И в тот момент я понял: если я не сделаю её своей, я буду думать о ней до конца жизни. А я не люблю незаконченные дела.

С того дня я начал собирать её.

Не как коллекционер бабочек. Как хирург, который готовит пациента к операции, которую тот ещё не знает.

Установил камеры в её подъезда.

Взломал почту, облако, телефон.

Прочитал каждое её письмо, каждое сообщение бывшим (их было мало, и все они кончали одинаково: «Аня, ты слишком холодная»).

Узнал, что она кончает только от мысли, что кто-то может увидеть. Что она никогда не стонет в голос, только выдыхает сквозь зубы. Что она ненавидит, когда её трогают за шею, но при этом всегда оставляет эту зону открытой, будто провоцирует.

Я знал, где она покупает кофе, в каком спортзале занимается в 6:30 утра, в каком кабинете гинеколога проходит осмотр каждый апрель.

Я знал, когда у неё месячные, потому что она всегда в эти дни брала выходной и пила красное.

Я знал всё.

И ничего не делал.

Просто ждал.

Потому что настоящая охота, это когда добыча сама идёт в капкан, думая, что это её выбор.

Когда она посадила Громова, я понял: пора.

Я отдал приказ. Двенадцать женщин. Двенадцать заявлений. Двенадцать историй, в которых я был монстром. Всё было правдой. Только правда была другая: они сами просили, умоляли, кончали по пять раз за ночь.

Я знал, что она клюнет. Знал, что не сможет пройти мимо. Знал, что придёт ко мне в СИЗО в этом своём костюме, с холодными руками и взглядом, чёрт возьми, с запахом кофе без сахара на губах.

И она пришла.

Сидела напротив меня через стекло, и я смотрел на неё и думал:

«Вот она. Моя».

Я уже знал, как она будет выглядеть, когда я войду в неё первый раз, без спроса. Как она будет кусать губу до крови, чтобы не закричать. Как потом будет ненавидеть себя за то, что кончит. И как потом будет приходить снова. Потому что я не дам ей другого выхода.

Я не романтик.

Я убивал людей и не чувствую вины. Я чувствую вкус.

И вкус Анны Северьяновой я почувствовал ещё в тот день в суде.

Сейчас она сидит напротив меня на этой террасе, режет помидоры, и я смотрю на её руки. Тонкие, сильные пальцы. Запястья, которые я уже мысленно связывал своим ремнём. Шея, которую я уже мысленно сжимал, пока она не начнёт хрипеть моё имя.

Она думает, что может меня уничтожить.

Милая.

Я уничтожал империи, пока она училась в МГУ.

Я сжигал людей за меньшее, чем взгляд в её сторону.

Я уже решил: если она когда-нибудь уйдёт, я найду её. В любой точке мира. Привезу обратно. И буду трахать, пока она не забудет, как дышать без меня.

Она думает, что боится меня.

Нет.

Она ещё не знает, что такое настоящий страх.

Настоящий страх, это когда ты просыпаешься и понимаешь, что тот, кто тебя любит, готов убить тебя, если ты не будешь его.

Я не романтик.

Я монстр.

И она будет любить меня именно за это.

Потому что в глубине души она такая же.

Просто ещё не призналась себе.

А я помогу.

Долго.

Жёстко.

По-своему.

– Просто друг, – говорит она и я почему то верю. – Он просто друг. Всё. У меня с ним ничего, никогда не было и не будет. Не трогай его.

Я молчу. Считаю до трёх.

Не потому что сомневаюсь.

А потому что наслаждаюсь тем, как она держит мой взгляд.

Она не врёт. Я бы почувствовал. Враньё у неё пахнет иначе.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

Я киваю.

Медленно.

Внутри всё стягивается в один горячий комок.

Не ревность.

Власть.

Она только что сама дала мне разрешение не убивать этого мальчишку.

Это её подарок мне.

И мой подарок ей.

Я встаю.

Подхожу сзади.

Кладу ладони ей на плечи.

Тяжело.

Собственнически.

Она не дёргается.

Хорошая девочка.

Наклоняюсь.

Губами почти касаюсь её уха.

Чувствую, как её пульс бьётся под моими пальцами.

Быстрый.

Испуганный.

Возбуждённый.

– Я не хочу, чтобы между нами были чужие имена, Ань. Ни его, ни чьи-либо ещё. Только мы.

Она вздрагивает.

– Я не самоубийца. Злить тебя другим мужчиной не собираюсь.

Прижимаюсь губами к её коже за ухом.

– За это я тебя и люблю, – шепчу ей прямо в кожу. – За то, что ты всегда знаешь, где грань. Где опасно. И всё равно идёшь к ней, но не переступаешь. Пока не переступаешь.

Она дышит чаще.

Я чувствую это грудью.

Она боится.

И хочет.

Идеальное сочетание.

– Ты умная, Ань. Самая умная женщина, которую я встречал. И самая живая. Поэтому я и не могу тебя отпустить. Никогда. И поэтому же я знаю: если ты когда-нибудь решишь переступить эту грань… я почувствую. Задолго до того, как ты сама это поймёшь.

Она замирает.

Я наклоняюсь ещё раз.

Целую висок.

– Но пока ты со мной, пока ты выбираешь меня выбираешь – я буду делать всё, чтобы тебе не захотелось искать другой путь. Я не прошу тебя любить меня прямо сейчас. Просто не уходи. Остальное я сделаю сам.

– У тебя странная любовь, Кирилл.

– Какая есть. Пойдём в дом. Холодает.

Я беру её за руку и веду к крыльцу.

В доме достаю телефон.

Открываю чат с одним-единственным контактом без имени.

Пишу одной рукой, второй всё ещё держу её ладонь.

«Отбой. Пусть живёт»

Глава 19

Утро врывается запахом кофе – свежим, крепким, с лёгкой горечью. Я открываю глаза, моргаю от света, пробивающегося сквозь занавески. На краю кровати сидит он. Кирилл. Голый торс, мышцы напряжены, как у статуи, в руке чашка.

– Доброе утро, – говорит тихо, протягивая кофе.

Я сажусь, кутаюсь в одеяло, беру чашку. Память возвращается обрывками. Вчера вечером мы вошли в дом, он включил какой-то фильм – старый триллер, кажется. Мы сидели на диване молча, смотрели. Не помню как я уснула.

И вот я в постели, в его рубашке.

Он что, перенёс меня? Раздел?

– Ты спала, как убитая, – улыбается, уголком рта, будто прочитал мысли. – Не хотел будить. Раздел сам.

Я отпиваю кофе.

– Я так понимаю спал рядом.

– Конечно. Потрясающее чувство.

Я ставлю чашку на столик, откидываюсь на подушку и смотрю на него прямо.

– Потрясающее чувство, – повторяю медленно. – И что именно тебя так потрясло? Что я не проснулась, когда ты снимал с меня одежду? Или что я не дёрнулась, когда ты лёг рядом?

Он не отводит взгляда. Улыбка становится шире, но глаза серьёзные.

– И то, и другое. А ещё то, что ты дышала ровно, даже когда я провёл пальцами по твоей спине. Даже когда прижал тебя к себе. Ты доверяешь мне во сне, Ань. Это… дороже любого «да».

Я фыркаю, но внутри всё стягивается.

– Доверяю? Или просто вымоталась до состояния трупа?

– Оба варианта верны, – он садится ближе, кладёт ладонь мне на колено поверх одеяла. Тяжёлую, тёплую. – Но я предпочитаю первый.

Пальцы его слегка сжимают ткань. Не угроза. Просто напоминание: он здесь. Он рядом. Он может.

– Ты ведь знаешь, что я всё равно сделаю это, – говорю тихо. – Рано или поздно я посажу тебя.

Он кивает. Медленно. Как будто я сообщила прогноз погоды.

– Знаю. И буду ждать. С интересом. Потому что даже если ты меня посадишь, Ань, ты всё равно будешь приходить ко мне. И я буду трахать тебя на столе, пока ты не забудешь, зачем вообще пришла.

Я молчу.

Он наклоняется, целует меня в висок.

– А пока, вставай. Яичница стынет. И не смотри на меня так. Сама спросила.

– Я ни чего не спрашивала. – цежу сквозь зубы.

– Да? – улыбается – Но все равно хотела услышать.

***

– Не хочешь пострелять? – спрашивает он, не оборачиваясь, будто чувствует мой взгляд на своей спине.

Тарелка в его руке тихо звякает о другую. Вода шумит. Он стоит в одних джинсах, босой, и свет из окна падает на старые шрамы: длинный, аккуратный вдоль левой лопатки, будто от ножа; мелкие, круглые на пояснице – похоже, дробь; и один совсем свежий, ещё розовый, чуть ниже ребер.

Он вытирает руки полотенцем, поворачивается ко мне. Улыбается легко, будто предлагает прогуляться, а не пострелять.

– У меня тут тир в подвале. Небольшой, но нормальный. Пятьдесят метров. Глок, АК, даже «Сайга», если хочешь покрупнее.

Я отпиваю остывший кофе, ставлю кружку на стол.

– Ты серьёзно держишь тир в загородном доме?

– А где ещё? – пожимает плечами. – Иногда нужно выпустить пар, не выезжая в город.

Я встаю, подхожу ближе. Пальцы сами тянутся к самому длинному шраму на лопатке. Он не дёргается, когда я провожу по нему кончиком ногтя.

– Это от ножа? – спрашиваю тихо.

– От жены одного губернатора, – отвечает так же спокойно, будто рассказывает, где купил кофе. – Она была не в себе. Я был неосторожен.

Убираю руку.

– И ты её…

– Нет. Я не трогаю женщин, Ань. Даже когда они с ножом. Просто забрал нож и ушёл. Она потом сама в психушку легла. На полгода.

Он поворачивается ко мне лицом, берёт за запястье – аккуратно, но крепко.

– Так что? Пойдём? Или боишься, что я дам тебе в руки оружие и ты меня пристрелишь?

Я смотрю ему в глаза.

– Боюсь, что не попаду.

Он смеётся. Низко, искренне.

– Попадёшь. Я научу.

Через десять минут мы в подвале.

Тир действительно небольшой, но идеальный: освещение мягкое, вентиляция работает бесшумно, мишени на электронных рельсах. На столе – оружие в ряд.

– Ты раньше стреляла? – спрашивает он, передавая мне Глок.

Я взвешиваю пистолет в ладони, привычно откидываю затвор, проверяю, пустой ли патронник, потом вставляю магазин до щелчка.

– Зачем спрашиваешь, если и так знаешь? – отвечаю, не глядя на него.

Он молчит секунду, потом тихо выдыхает сквозь улыбку:

– Хотел услышать от тебя.

Я поднимаю глаза.

– В двадцать шесть решила, что адвокату иногда полезно уметь защищаться самой. Записалась на курсы, отстреляла норматив на «отлично», даже собрала документы на разрешение. А потом… дела, суды, командировки. Времени не хватило сдать финальный экзамен в ЛРР. И как-то забросила. Уже семь лет не держала ничего в руках.

Кирилл кивает, подходит ближе, но не обнимает, просто стоит рядом, скрестив руки на груди.

– Значит, всё помнишь.

– Мышцы помнят, – поправляю я и встаю на линию огня.

Ноги на ширине плеч, левая чуть впереди, хват крепкий, локти не до конца выпрямлены.

Прицеливаюсь.

Дышу.

Первый выстрел – в «десятку» чуть левее центра.

Второй – точно в центр.

Третий, четвёртый, пятый – группировка меньше спичечного коробка.

Магазин пуст. Я опускаю оружие, ставлю на предохранитель, кладу на стол.

Тишина.

Кирилл стоит всё там же, смотрит на мишень, потом на меня.

– Ты не просто стреляла, Ань. Ты стреляла так, будто каждый день тренируешься.

– У меня хорошая мышечная память, – пожимаю плечами. – И злость хорошо фокусирует.

Он подходит, берёт со стола второй Глок, взводит, протягивает мне рукояткой вперёд.

– Тогда давай без меня. Сама.

Я поднимаю оружие. Не на мишень. На него. Прямо в центр груди.

Он не дёргается. Только уголок рта поднимается в знакомой ухмылке.

Тишина. Только гул вентиляции и моё дыхание.

Сзади щёлкает дверь, врываются четверо. Автоматы на изготовку, красные точки пляшут на моей груди, на лице, на голове.

Я не шевелюсь. Палец на спусковом крючке, два килограмма давления, и всё кончится.

Кирилл поднимает ладонь в их сторону, не поворачиваясь.

– Если направила оружие, значит стреляй.

Охрана замирает.

Я не опускаю ствол.

– Скажи мне одну вещь, – голос мой ровный, будто мы пьём кофе на кухне. – Если я сейчас нажму, ты правда умрёшь? Или у тебя и на этот случай есть план Б?

Улыбается.

– У меня всегда есть план Б, Ань. Но если ты нажмёшь, я умру счастливым. Потому что это будешь ты.

Красные точки всё ещё на мне. Я чувствую их кожей.

– Пусть уйдут, – говорю ему, не отрывая взгляда.

Он кивает, едва заметно.

Дверь за ними закрывается. Щёлчок.

Мы одни.

– Ещё вопрос, – шепчу. – Ты правда никогда меня не отпустишь? Даже если я попрошу?

– Никогда, – отвечает тихо. – Но ты ведь и не попросишь. Ты просто ещё не поняла, что тебе это уже не нужно.

– Никогда, – отвечает он тихо, не отводя глаз. – Но ты ведь и не попросишь. Ты просто ещё не поняла, что тебе это уже не нужно.

Я медленно качаю головой.

– Я не хочу.

– Тогда чего ты ждёшь, Ань? – его голос становится ниже, почти ласковый. – Стреляй.

Дыхание сбивается. Я делаю глубокий вдох, задерживаю, выдыхаю медленно, как на курсах учили. Палец на спуске дрожит.

– Мы оба знаем: если я сейчас нажму, мне отсюда живой не выйти.

Его лицо мгновенно теряет всякую улыбку. Глаза темнеют, челюсть сжимается. Он не отводит взгляда от меня, но говорит уже не мне – в пустоту, чётко и жёстко:

– Меня слышно?

Из динамика под потолком тут же отвечает спокойный мужской голос:

– Да, Кирилл Андреевич.

– Что бы ни случилось дальше – девушку не трогать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Если я останусь лежать здесь – прибраться и забыть. Ей – свободный выход. Навсегда. Это приказ. Ясно?

Пауза в секунду.

– Ясно, – отзывается голос из динамика и замолкает.

Кирилл не сводит с меня глаз. Ни капли страха. Только тёмное, почти нежное внимание.

– Никто тебя не тронет, – повторяет он тихо, и в его голосе звучит почти гипнотическая нежность. – Делай выбор, малышка. Чего ты хочешь? Чего боишься?

Я сглатываю, чувствуя, как внутри разгорается странное, пугающее пламя. Голос дрожит, но слова выходят чётко, будто сами рвутся наружу:

– Боюсь тебя. И… и я хочу убить тебя. Хочу так сильно, что это сводит с ума. Не знаю, за что, но хочу.

Он улыбается – медленно, почти ласково, и от этой улыбки по спине пробегает ледяной огонь.

– Тогда сделай это. Я разрешаю.

Палец сам нажимает на курок.

Выстрел.

Громкий, резкий, отдача бьёт в ладонь, но я не чувствую боли – только дикое, опьяняющее возбуждение. Пуля проходит в сантиметре от его левого плеча, цепляет кожу, оставляет тонкую красную полосу.

Он не вздрагивает. Только смотрит на меня – и в его взгляде столько восторга, столько необузданной страсти, что у меня перехватывает дыхание.

А потом он бросается ко мне.

Хватает меня за запястье, вырывает пистолет из рук и швыряет его на пол, как ненужную игрушку. Звук металла о бетон эхом отдается в подвале, но я не слышу ничего, кроме собственного пульса в ушах – громкого, бешеного. Его плечо кровит, тонкая струйка стекает по коже, но он даже не замечает. Глаза горят – не злостью, а чистым, первобытным голодом.

Я отступаю на шаг, но он уже на мне: одной рукой хватает за волосы у затылка, рывком запрокидывает голову назад, другой – рвет рубашку на груди. Кнопки летят в стороны, ткань трещит, обнажая кожу. Я чувствую холод воздуха на груди, но внутри – пожар. Я не сопротивляюсь. Не кричу. Вместо этого мои пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают кожу, оставляя красные борозды. Кровь из его раны пачкает мою ладонь, и от этого запаха – металлического, соленого – у меня кружится голова.

– Ты моя, – рычит он в мои губы, не целуя, а кусая, впиваясь зубами в нижнюю губу до боли, до вкуса крови.

Я стону – не от боли, а от того, как это заводит. Мои бедра сами толкаются вперед, прижимаясь к нему, чувствуя твердость под джинсами. Я хочу этого. Хочу так сильно, что это пугает и опьяняет одновременно. Это не нежность, не любовь – это звериный инстинкт, который я прятала годами под костюмами и холодным взглядом. Он разбудил его одним выстрелом, одним взглядом.

Он толкает меня спиной к стене – грубо, без церемоний. Бетон холодит кожу сквозь разорванную рубашку, но я не чувствую холода. Только его руки – везде. Одна ладонь сжимает грудь, пальцы впиваются в сосок, крутят, тянут до острой боли, которая перетекает в удовольствие. Другая стягивает трусики.

Я помогаю – выгибаюсь, сбрасываю обувь, пинаю в сторону. Ноги дрожат, но не от страха. От желания.

– Давай, – шепчу я, хватая его за волосы, притягивая к себе. – Трахни меня. Как хотел.

Его глаза вспыхивают. Он рычит что-то нечленораздельное, хватает меня за бедра, поднимает, прижимает к стене. Мои ноги сами обвиваются вокруг его талии.

Он не тратит времени на прелюдии – просто расстегивает джинсы одной рукой, высвобождает себя и входит одним толчком. Глубоко. Резко. До упора.

Я кричу – не от боли, хотя она есть, а от того, как это заполняет меня полностью, разрывает изнутри. Он не дает времени привыкнуть: сразу начинает двигаться – быстро, жестко, каждый толчок как удар, как наказание и награда одновременно. Стена трясется за спиной, мои плечи трутся о бетон, оставляя ссадины.

Его дыхание – хриплое, прерывистое – у моего уха. Запах пота, крови, секса.

– Кончи, – цедит сквозь зубы, кусая меня за шею. – Кончи для меня, Ань. Сейчас.

Я не сопротивляюсь. Не могу. Оргазм накатывает волной – дикий, неконтролируемый, как цунами. Я выгибаюсь, кричу его имя, тело трясется, мышцы сжимаются вокруг него. Он не останавливается – продолжает вбиваться в меня, продлевая это, пока я не начинаю всхлипывать от переизбытка ощущений. Только тогда он позволяет себе – рычит, впивается пальцами в мои бедра до синяков и кончает внутри, заполняя меня полностью.

Мы замираем – тяжелое дыхание, пот стекает по спинам, тела прижаты друг к другу. Он не отпускает меня сразу – держит, пока ноги не перестают дрожать, потом медленно опускает на пол. Я стою, опираясь на стену, ноги подкашиваются. Он смотрит на меня – глаза все еще темные, но в них теперь что-то новое. Нежность? Гордость?

– Промазала – говорит тихо, проводя пальцем по моей щеке.

– Уверен?

Я поднимаю руку, медленно провожу ладонью по его плечу, там, где пуля лишь оцарапала кожу. Потом скольжу пальцами выше, к шее, к тому месту, где под челюстью бьётся его пульс – быстрый, горячий, живой.

Он не шевелится. Только грудь поднимается чуть чаще.

– Как я смогу тебя посадить если убью?

Его глаза сужаются, но уголок рта дёргается в едва заметной ухмылке.

– Я буду этого ждать малышка.

Глава 20. Кирилл

– Кирилл Андреевич, к вам Алексей Петрович Громов, – говорит Валерия, моя секретарша.

Я откидываюсь на спинку кресла, кладу ручку на стол. Громов. Вышел наконец.

– Пусть войдёт.

Девушка кивает и исчезает. Дверь открывается шире, и в кабинет врывается Громов. Красный, как варёный рак, галстук сбит набок, пот на лбу блестит под лампами. Он врывается, а не входит – топает, сжимает кулаки, дыхание тяжёлое, как у быка перед корридой. Бешенство так и прёт из него, но я не двигаюсь. Сижу, смотрю прямо, уголок рта чуть приподнимается в улыбке.

– Ты серьезно? Четыре месяца? Я просидел там четыре месяца.

Молчу. Смотрю на него не моргая.

– Ты же мог даже не допустить суда, какого черта?

– Мог, но не захотел. А тебе было полезно посидеть, подумать.

– Полезно? Сука я...

Медленно встаю и он замолкает.

– Кажется ты забываешь с кем говоришь и где находишься – цежу сквозь зубы – Башкой надо было думать, что ты творишь.

– У нас проблема! – рычит он, не садясь, упираясь ладонями в мой стол так, будто хочет его перевернуть. – Пока я там сидел, Ковалёв сбежал! Этот ублюдок взял и растворился. Мои люди обыскали весь город, но ни следа. Если он заговорит – нам всем крышка!

Я молчу секунду, две. Смотрю на него, как на насекомое под стеклом. Ковалёв – это их совместный проект, для открытия филиалов, для отмыва денег. Я дал добро на операцию, но не вникал в детали. Не мой уровень. А теперь он врывается ко мне с "нами"?

– Это не моя проблема, – говорю спокойно. – А твоя.

Громов моргает, лицо наливается ещё гуще. Он ожидал крика, паники, приказа? Нет. Я не трачу энергию на таких, как он. Он – инструмент. Сломался – заменю.

– Но… Кирилл Андреевич, – заикается он, голос срывается. – Вы же… вы же дали добро! Если Ковалёв сдаст нас…

– Тебя, – поправляю тихо, но жёстко. – Сдаст тебя. Я здесь ни при чём. Ты его нанял, дал денег, ты его потерял. Исправлять тебе.

Он стоит, открывает рот, закрывает.

– Ты слишком много создаешь мне проблем. – выдыхаю.

– Я разберусь, все исправлю, но... должность ведь моя? Ты обещал.

– Если обещал, значит твоя.

В кабинет стучатся, и заглядывает Герман, начальник охраны.

– Иди – киваю Громову и тот быстро исчезает. – Говори.

– Анна Игоревна обратилась в частную клинику – начинает Герман – Записалась под чужим именем.

– Что за клиника? – спрашиваю ровно, хотя пальцы уже барабанят по подлокотнику. Тихо, но ритмично.

– "Мать и дитя" на Севастопольском проспекте. Оплатила наличкой, через подставное имя: "Екатерина Иванова". Но камеры на входе нас распознали. Имя не совпадает, но лицо – на все сто.

– Зачем она туда пошла?

Герман молчит.

– Зачем? – повторяю.

– Нам не известно. В базе не числится. Мы взломали их систему, но... там ни чего.

– Кто врач?

– Доктор Ольга Петровна Смирнова. Специалист по высокорисковым беременностям. Опыт – двадцать лет, стажировка в Европе.

Я встаю, подхожу к окну. Что же ты задумала, малышка?

– Можешь идти.

И как только он выходит, достаю телефон и набираю Анну. «Абонент выключен или находится в не зоне действия сети».