Текст книги "Возражение отклоняется (СИ)"

Автор книги: Кэти Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Глава 15

Месяц прошёл, и я умерла. Не физически. Просто внутри что-то щёлкнуло и выключилось навсегда.

Я не сплю. Совсем. Ложусь в три-четыре ночи, глаза закрываю, но мозг продолжает крутить одну и ту же плёнку: его улыбка, когда он сказал «Всё ради тебя», моё собственное отражение в его зрачках, где я выглядела маленькой, голой и побеждённой. В пять утра уже встаю, потому что лежать хуже. В голове гудит, как в улье. Глаза красные, веки опухшие, но я всё равно крашу стрелки. Потому что если не накрасить, я просто развалюсь.

Кофе по семь-восемь чашек. Руки трясутся. Ем раз в два дня, когда желудок начинает выворачивать наизнанку от голода. Минус шесть килограммов. Юбки висят, как на вешалке. Мама звонит, я сбрасываю. Полина шлёт мемы с моим лицом и подписью «Адвокат года», я не отвечаю. Саша удалил меня из всех контактов. Всё правильно.

Я копаю. Каждый день. Каждую ночь.

Даша Ковальчук. Я нашла её в Дубае через подругу подруги. Позвонила. Она взяла трубку и сразу зашептала:

«Не звоните мне больше. Никогда». Гудки.

Другая, открыла дверь своей квартиры в «Москва-Сити», посмотрела на меня, как на призрака, и захлопнула прямо перед носом. Я стояла в коридоре и била кулаком в дверь. Соседи вызвали охрану.

Третья, согласилась встретиться, но не сказала ни чего, что могло бы мне помочь. Очередная сумасшедшая, которая им восхищается и так со всеми остальными с которыми мне удалось встретится.

Они все будто завороженные. Улыбаются, возбуждаются от одного имени. Больные, одним словом.

Судьи молчат. Следователи исчезают. Детектив, которого я наняла за свои последние сбережения, слился.

Я не могу даже доказать, что он им угрожает. Потому что это не так.

Не знаю что он делает, но что бы он не делал все довольны и ни кто не хочет о нем ни чего плохого говорить.

Сижу в квартире, свет выключен, только экран ноутбука светит мне в лицо. На экране – пустые папки. Всё стёрто. Все доказательства, которые я собирала месяц, исчезли за одну ночь испарились. Кто-то взломал мой облачный диск. Пароли сменились. Резервные копии – тоже. Даже бумажные распечатки, которые я прятала в сейфе офиса, пропали. Просто исчезли. Как будто их никогда не было.

Я ору. В подушку. Ору до хрипоты, до кслез в глазах. Потом сижу на полу, обняв колени, и просто смотрю в ни куда.

В три часа ночи звонок. Ленка.

Я беру трубку, голос чужой, будто из могилы.

– Ань… ты где? – она почти кричит. – Я волнуюсь, мать твою!

– Дома.

– Открывай сейчас же. Я внизу.

Через пять минут она врывается.

Смотрит на меня – и глаза у неё становятся огромные.

– Господи, Аня…

Я сижу на полу среди бумаг, волосы спутанные, лицо в разводах туши. Она падает на колени, хватает меня за плечи.

– Ты выглядишь как труп. Мне позвонила твоя мама, они волнуются. Ты ела вообще?

Я качаю головой.

– Он всё стёр, Лен. Всё. Я месяц… месяц билась… а он просто… стёр.

Она обнимает меня так крепко, что я задыхаюсь. Я цепляюсь за неё, как утопающий, и начинаю рыдать. По-настоящему. Громко, с соплями, с судорогами. Всё, что держала внутри, вырывается наружу.

– Он победил, – шепчу я в её шею. – Он… победил…

Ленка гладит меня по спине, как ребёнка.

– Нет, дура моя. Он ещё не победил. Он просто думает, что победил.

Я поднимаю голову. Глаза жжёт.

– Я не знаю, как жить дальше, Лен. Я не могу остановиться. Но и продолжать не могу.

Она берёт меня за лицо обеими руками, заставляет смотреть ей в глаза.

– Слушай меня. Ты – Анна Северьянова. Ты сажала людей, от которых весь город ссался. Ты разносила в суде дела, которые считали непобедимыми. Ты просто устала. А усталость проходит.

Она целует меня в лоб, жёстко, по-братски.

– Сейчас ты идёшь в душ. Потом ешь. Потом спишь. И берешь отпуск. Поняла?

– Я не могу в отпуск, мне нужно...

– Ты поедешь в отпуск, отдохнешь и там... я уверена, там придумаешь как все сделать правильно.

Я кивнула. На следующий день взяла отпуск за свой счет, а через два дня полетела в Турцию.

Глава 16

Турция встретила меня жарой, которая облепила кожу, как вторая одежда. Я выбрала отель на побережье Анталии – роскошный, с видом на море, где всё включено, включая одиночество. Ленка настояла: «Поезжай, Ань, выжги эту херню солнцем и алкоголем». Я кивнула, собрала чемодан и улетела, не сказав никому, кроме неё. Даже маме соврала, что в командировке. Не хотела вопросов. Не хотела жалости.

Первый день я просто лежала на пляже, уставившись в небо, пытаясь выключить мозг. Но он не выключался. Каждые пять минут я проверяла телефон – нет ли сообщений от него. Нет. Тишина. Ракитин исчез, как будто его никогда не было. Но я знала: он где-то там, в тени, наблюдает. Может, через камеры отеля. Может, через спутник. Паранойя? Возможно. Но после всего, что он сделал, я имела право на неё.

К вечеру я перебралась в бар у бассейна. Тёмный, с мягким освещением, где музыка играет тихо, а бармены наливают без лишних слов. Я заказала мартини – сухой, с оливкой. Потом ещё один. И ещё. Алкоголь растекался по венам, притупляя края мыслей, но не стирая их полностью. Мужчины подходили – туристы, местные, один даже русский бизнесмен с акцентом из Питера. Я отшивала всех. Холодно, но вежливо. Не потому, что не хотела компании. Потому что боялась. А вдруг с ними что-то случится? Ракитин далеко, в Москве, но его руки длинные. Один неверный шаг – и этот бедолага окажется с переломанной рукой. Или хуже. Я не хотела крови на своих руках.

Я сидела на высоком стуле у стойки, вертя бокал в пальцах, когда услышала мужской голос. Он сидел через два стула от меня – спиной ко мне, но звук шёл четко, как будто специально для моих ушей. Говорил по телефону. Голос уверенный, но с ноткой раздражения.

– ...да, именно так. Партнёр отказывается подписывать соглашение о разделе активов. Говорит, что оценка компании занижена. Мы предложили аудит, но он требует независимого эксперта из Швейцарии. А это затянет на месяцы! – пауза, он выслушал ответ. – Нет, арбитраж не вариант, в договоре прописан суд в Москве. Но если дойдёт до суда, мы потеряем время и репутацию. Что предлагаешь? Подкупить? Не за что, все по закону. Ладно, подумай ещё. Позвоню завтра.

Он вздохнул, положил трубку и заказал виски. Я фыркнула про себя. Проблема простая, как дважды два. Раздел активов? Оценка занижена? Вместо того чтобы тянуть с аудитом, можно подать ходатайство о принудительной оценке через суд, сославшись на статью 66 ГК РФ. Или вообще инициировать процедуру банкротства, если партнёр тянет время, чтобы вывести активы. А этот идиот на том конце провода предлагает подкуп? Бесит. У меня в голове уже вертелись варианты: собрать доказательства недобросовестности партнёра, подать иск о взыскании убытков, заморозить счета через обеспечительные меры. Легко. Я бы разобралась за неделю.

Когда он закончил разговор и откинулся на стуле, я не выдержала. Повернулась к нему и сказала тихо, но четко:

– Не стоит тянуть с аудитом. Подайте в арбитражный суд на принудительную оценку активов. Сослаться на недобросовестные действия партнёра – и суд назначит своего эксперта. Быстрее и дешевле, чем швейцарский цирк.

Он повернулся ко мне резко, но не удивлённо – скорее, с интересом. Молодой, лет 27-28, не больше. Тёмные волосы, коротко подстриженные, с лёгкой волной, которая падала на лоб. Спортивный – плечи широкие, под рубашкой угадывались мышцы, как у парня, который бегает марафоны или занимается кроссфитом. Красивый. Даже очень. Высокие скулы, чёткая линия челюсти. В дорогом костюме – черном, сшитом на заказ, идеально сидящем на фигуре. Не турист, точно. Бизнесмен. Или сынок олигарха.

Он улыбнулся – белозубо, уверенно, но без наглости.

– Откуда такие познания в юриспруденции? Юрист?

Я усмехнулась, отпивая мартини.

– Адвокат. Это, конечно, не моя специализация – я больше по уголовным делам, – но опыт был. Корпоративные споры иногда пересекаются.

Он кивнул, оценивающе оглядев меня. Не пошло, а с уважением.

– Поможете? Я заплачу.

Улыбнулась шире, крутя бокал в пальцах.

– Мои услуги дорого стоят.

Он улыбнулся в ответ – той улыбкой, которая говорила: "Я привык к дорогим вещам". Пересел на стул ближе ко мне, не спрашивая разрешения, но не вторгаясь в пространство.

– Думаю, потяну.

Я помолчала секунду, глядя на него. Внутри что-то шевельнулось – не возбуждение, а интерес. Отвлечение. То, что нужно после месяца ада.

– Я в отпуске, – сказала я наконец. – Но думаю, это поможет мне отвлечься.

Он протянул руку, ладонь сильная, но не грубая.

– Максим Орлов, – представился он, сжимая мою ладонь в уверенном, но не слишком долгом рукопожатии. – Владелец Orion Group.

– Инвестиции, недвижимость и реклама? – усмехаюсь, узнавая его. – Самый молодой бизнесмен Москвы, который поднялся с низов на одном честном слове. А теперь ещё и на обложках «Форбс» светится. Орлов. Максим Андреевич. Я правильно угадала?

Он чуть прищурился, но не удивился – скорее, приятно порадовался, что я его узнала без подсказок.

– Всё верно, – кивнул, не отводя взгляда. – Только «честное слово» у меня одно, а обложек уже три. Но да, начинал с нуля. Если поможете мне, я помогу вам. Услуга за услугу.

– Заманчиво, – протянула я, глядя ему прямо в глаза. – Анна Игоревна Северьянова.

Он замер. Совсем. Даже дыхание, казалось, остановилось на секунду.

Глаза округлились и в них вспыхнуло настоящее, неподдельное удивление. Не наигранное, не «ах, как интересно», а именно то, когда человек получает по лицу ладонью, которую не ожидал.

– О? – выдохнул он, и брови поползли вверх. – Серьёзно?

Я медленно кивнула, наслаждаясь моментом. Пусть теперь он почувствует, каково это, когда тебя узнают по самым грязным заголовкам страны.

Максим откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лицу, потом тихо, почти благоговейно выругался:

– Блт… Так это вы та самая Северьянова.

Он посмотрел на меня уже по-другому – не как на красивую женщину в баре, а как на живое чудовище из новостей, которое внезапно оказалось из плоти и крови и пьёт мартини рядом.

– Я думал, вы… выше, – вырвалось у него, и тут же он рассмеялся сам над собой. – Нет, серьёзно. Я представлял вас в чёрном плаще и с косой. А вы… вот так просто сидите и пьёте мартини.

Я усмехнулась, подцепила зубочисткой последнюю оливку и отправила в рот.

– Разочарован?

– Наоборот, – он покачал головой, всё ещё не отрывая от меня взгляда. – Я в шоке. Полном.

Потом вдруг подался вперёд, опёрся локтями о стойку и тихо, почти шёпотом спросил:

– Скажите честно… он правда это делал? Ракитин. Двенадцать женщин. Правда?

Я посмотрела ему в глаза. Прямо. Долго. Без улыбки.

– А ты правда поднялся с нуля, не продав ни одной души? – ответила вопросом на вопрос.

Он молчал секунду, потом криво улыбнулся.

– Почти ни одной.

– Вот и я почти ни одной не продала, – пожала я плечами. – Разница только в цене.

Максим выдохнул, откинулся назад и вдруг рассмеялся – громко, открыто, запрокидывая голову. Люди за соседними столиками обернулись.

– Господи, Анна Игоревна… Вы опаснее, чем я думал.

Он поднял свой бокал.

– За честных людей, которые иногда всё-таки врут. И за тех, кто умеет это делать красиво.

Я чокнулась с ним.

– За тех, кто выживает, – добавила.

Мы выпили.

***

Прошла неделя.

Семь дней, которые я провела не на пляже и не у бассейна, а в номере, с ноутбуком на коленях, кофе по-турецки в чашке и телефоном, который не выключался ни на минуту.

Я занималась делом Максима удалённо.

Его штатный адвокат оказался именно тем, кем я и подозревала: дорогим костюмом с пустой головой. Красиво говорил, красиво проигрывал. Я прочитала материалы за одну ночь и чуть не швырнула ноутбук в стену. Поэтому на утро второго дня я просто написала Максу:

«Уволь своего клоуна. Бери Левона, скину номер. я уже с ним договорилась».

Левон Арсенович Тигранян – это отдельная песня. Я его не люблю. Никогда не любила. Все зовут его просто Левон, и этого достаточно.

В Москве его знают как «армянского волка»: тихий голос, тяжёлый взгляд и репутация человека, который решает вопросы до того, как они успевают стать проблемами. Официально он адвокат с лицензией, но в кулуарах шепчутся, что лицензия у него просто для красоты: основные дела он закрывает в кабинетах без табличек и в машинах с тонированными стёклами.

Но для Максима он был идеален. Потому что Макс хочет оставаться чистым. Он хочет верить, что можно выиграть, не запачкав рук. А Левон позволяет ему в это верить – делает всю грязную работу за него и даже не просит благодарить.

Так и вышло.

Вчера пришло сообщение от Макса:

«Подписали мировое на моих условиях. Партнёр чуть не плакал. Спасибо тебе».

Я ответила только смайликом с бокалом. Не стала писать, что половину ночи сидела на телефоне с Левоном и судьёй, которую он «убедил» перенести заседание на удобную нам дату. Не стала писать, что в итоге партнёр Макса получил ровно то, что заслужил – ноль и репутацию токсичного идиота.

За эту неделю мы сблизились.

Не как мужчина и женщина – как друзья.

Он звонил каждый вечер, в одно и то же время, будто у нас был ритуал. Рассказывал, как прошёл день, шутил, что я «злая фея в купальнике», спрашивал, ем ли я вообще, потому что «адвокаты на одной злости долго не протянут». Я смеялась. По-настоящему.

Он весёлый. Честный – насколько это возможно в нашем мире. Со своими тараканами, конечно: упрямый, как бык, и иногда слишком гордый, но… у кого их нет? У меня точно есть целый зоопарк.

А потом сегодня вечером – стук в дверь.

Я открыла в футболке и шортах, с мокрыми волосами после душа, и увидела его.

Стоит в коридоре, в белой рубашке с закатанными рукавами, с огромным букетом белых роз и бутылкой Dom Pérignon в другой рукой.

Улыбается.

– Доставка счастья, – говорит он. – Можно войти, Анна Игоревна, или будешь принимать шампанское и благодарность в дверях?

– Проходи.

***

Вторая бутылка Dom Pérignon уже пустая, стоит на столе между нами, как доказательство того, что мы давно перешли грань «просто знакомые». Максим сидит напротив в кресле, расстёгнутая рубашка, рукава до локтей, волосы чуть растрёпаны. Смотрит на меня спокойно, но с той самой тёплой настойчивостью, от которой некуда деться.

– Ну рассказывай, – говорит он, лениво крутя бокал в пальцах. – Что? – Уговор был: услуга за услугу. Денег ты не взяла, так что теперь моя очередь. Чем могу помочь? И от чего ты тут на самом деле отвлекаешься?

Я усмехаюсь, забираюсь на диван с ногами, подтягиваю колени к груди. – Не думаю, что тут ты мне сможешь помочь. Никто не может.

Он молчит. Просто смотрит. Ждёт. И в этой тишине вдруг становится невыносимо легко говорить.

– Ракитин, – выдыхаю я наконец. – Только…

– Всё, что ты сейчас скажешь, останется между нами, – тихо перебивает он. Голос низкий, твёрдый, без единой нотки сомнения. – Ни Левону, ни кому-либо ещё. Только ты и я. Обещаю.

Я смотрю на него. На эти спокойные серые глаза, которые не осуждают и не торопят. На то, как он сидит расслабленно, но весь внимание. На то, как он вообще здесь, в моём номере, в два часа ночи, с цветами и шампанским, и не требует ничего взамен, кроме правды.

И вдруг понимаю: вот в такого мужчину очень легко влюбиться. Просто потому, что он умеет молчать и слушать. Просто потому, что когда он говорит «останется между нами», веришь сразу и безоговорочно. Просто потому, что рядом с ним не нужно держать спину прямой, можно свернуться калачиком на диване и быть разбитой, уставшей, злой – и всё равно чувствовать себя в безопасности.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не увидел, как дрогнули губы.

– Он всё подстроил, – начинаю я тихо. – Всё дело. Двенадцать женщин, заявления, СИЗО, залог, судьи… Всё это была игра. Чтобы я пришла к нему. Чтобы я стала его.

Максим не перебивает. Даже не шевелится. Только в комнате становится ещё тише.

– И я рассказываю. Всё. Слова вываливаются сами, как будто ждали именно этого человека и именно этого момента. Про то, как Ракитин признался, что следил за мной с 2020 года. Про то, как он улыбался, когда я угрожала его уничтожить. Про то, как я месяц пыталась собрать доказательства, а он стёр всё за одну ночь. Про то, как я просыпалась в три часа ночи от собственного крика и не могла дышать.

Когда я заканчиваю, в комнате висит тяжёлая тишина. Я не поднимаю глаз. Боюсь увидеть жалость, жалость хуже всего.

Но вместо жалости слышу только его голос, спокойный и твёрдый:

– Так в чём проблема?

Я поднимаю глаза. Он улыбается. Не насмешливо, не снисходительно, просто спокойно, как человек, который уже нашёл решение и теперь ждёт, когда я сама его увижу.

– Перестань быть его адвокатом, – продолжает он, – и перейди в роль жертвы. Ты ведь жертва, Аня. Самая настоящая. Не купленная им, не подставная. Реальная. И именно поэтому ты можешь его уничтожить.

Я моргаю. Мозг, привыкший искать подвох в каждом слове, на секунду зависает.

– Ты предлагаешь мне… подать заявление? – тихо спрашиваю я.

– Я предлагаю тебе перестать защищать его даже от самой себя, – отвечает он. – Ты месяц собирала доказательства, что он манипулировал двенадцатью женщинами. А на самом деле их тринадцать. И тринадцатая – ты. Он следил за тобой пять лет. Подстроил уголовное дело. Взломал твои аккаунты. Угрожал косвенно. Это всё статьи

н подаётся чуть ближе, ставит локти на колени, смотрит прямо.

– Ты не должна доказывать, что он насильник. Ты должна доказать, что он преступник. А это в сто раз проще. И в сто раз страшнее для него.

Я молчу.

А в голове вдруг щёлк.

Как будто кто-то включил свет в комнате, где я месяц сидела в темноте и билась лбом о стены.

Тринадцатая.

Я – тринадцатая.

Не нужно доказывать изнасилования.

Не нужно ловить его на лжи про «по обоюдному согласию».

Достаточно показать, что он годами вёл целенаправленную игру: слежка, взлом, подлог, давление на судей, уничтожение доказательств, манипуляция мной как адвокатом и как человеком.

Это не «бытовуха», это организованная преступная схема.

Организация преступного сообщества – до двадцати лет.

А если добавить международный аспект (взлом облака через европейского провайдера, угрозы в адрес гражданина РФ за границей), то и Интерпол с ЕСПЧ подтянутся.

Посадить его, может, и не получится.

Но выжечь ему нервы до пепла – легко.

Пусть узнает, каково это – быть жертвой системы, которую он сам же и создал.

Идеально.

Я поднимаю глаза на Максима.

Он всё ещё сидит, локти на коленях, смотрит на меня спокойно и уверенно, как будто уже видит финальные титры.

И вдруг у меня перехватывает горло.

Не от страха.

От благодарности.

Я встаю с дивана, делаю два шага к нему и просто падаю в его объятия.

Крепко. Лицом в его плечо. Руки вокруг шеи.

Он даже не вздрагивает – сразу обнимает в ответ, одной ладонью прижимая к себе, второй гладя по спине.

– Спасибо, – шепчу я ему в рубашку, и голос дрожит. – Спасибо, что увидел то, что я сама не видела.

Он молчит, только крепче прижимает.

Я отстраняюсь чуть-чуть, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Но слушай внимательно, Орлов. Ты в это не ввязываешься. Ни капли. Ни имени, ни денег, ни звонков. Если он узнает, что ты помог – он ударит по тебе. А я этого не переживу.

Максим улыбается – всё той же тёплой, чуть кривой улыбкой.

– И не собирался. Я и Ракитин? Нет. Уж не обижайся.

Я качаю головой, кладу ладонь ему на щеку.

– Даже не думала.

Глава 17

Я вышла из самолёта, чувствуя себя переродившейся. Турция сделала своё дело: солнце выжгло из меня усталость, шампанское с Максимом – сомнения, а его слова про «тринадцатую жертву» стали моим новым оружием. Я больше не Анна, которая прячется в номере и жрёт себя изнутри. Я Анна, которая вернётся в Москву и раздавит Ракитина. Не сразу, не грубо – медленно, методично, как он любит.

В аэропорту толпа, как всегда, – сумки, крики, запах пота и дешёвого парфюма. Я тяну чемодан, ищу глазами Ленку – она обещала встретить. И вот она на улице слева: машет рукой, улыбается до ушей, в руках плакат с моей фоткой из инсты и надписью "Добро пожаловать домой, супергёрл!". Я улыбаюсь в ответ, но вдруг краем глаза ловлю движение справа. Чёрный внедорожник, тонированный, как гроб на колёсах. Возле него стоит мужчина в костюме – высокий, плечистый, с каменным лицом. Я его уже видела. Человек Ракитина.

Сердце ухает в пятки.

Ленка замечает мой взгляд, её улыбка сползает, она делает шаг ко мне, но я поднимаю руку – молча, резко. Останавливаю её.

Она замирает, глаза расширяются, но я уже поворачиваюсь и иду к внедорожнику.

Мужчина кивает, открывает заднюю дверь.

– Анна Игоревна, Кирилл Андреевич ждёт вас, – говорит он спокойно, без эмоций, как робот.

– Отказаться, я так понимаю, не могу.

– Боюсь, нет.

Я сажусь в машину. Дверь закрывается с мягким щелчком, и мы трогаемся. Ленка остаётся позади – вижу как она стоит, растерянная, набирает номер. Надеюсь, не звонит в полицию. Это бесполезно.

Мы едем молча. Выезжаем на трассу, за город. Деревья мелькают всё чаще, асфальт сменяется грунтовкой. Лес. Густой, тёмный, несмотря на день. Мне страшно. По-настоящему. А если это конец? Если он решил, что я слишком много знаю, и теперь просто... избавится? Вспоминаю его слова: "Я убивал людей за меньшее". Сердце колотится, руки холодеют. Я сжимаю телефон в кармане, но не достаю.

Наконец останавливаемся. Небольшой домик в глубине леса – красивый, ухоженный, как из картинки: деревянные стены, крыша с мансардой.

Не его рублёвский дворец, что-то уютное, почти нормальное. А у крыльца стоит он. Ракитин. В джинсах и свитере, говорит с каким-то мужчиной.

Я выхожу.

Увидев меня, улыбается – той самой улыбкой, которая всегда меня добивала. Что-то говорит собеседнику, тот кивает и уходит, а Кирилл подходит ко мне.

Обнимает крепко, прижимает к себе, целует в висок. Запах его одеколона – знакомый, тёплый – пробирает до мурашек. Я не отстраняюсь, но и не обнимаю в ответ. Стою, как деревянная.

– Привет, – говорит он, отстраняясь чуть-чуть, и смотрит мне в глаза. – Как отдохнула?

– Зачем я тут, Кирилл? – отвечаю вопросом, стараясь звучать холодно, но внутри всё кипит.

Он улыбается шире.

– Хочу провести с тобой время. Голодна?

Я отрицательно мотаю головой. Есть не хочу – желудок сжался от нервов.

– Я замариновал мясо, будет шашлык. Поможешь порезать салат?

– У тебя столько тут людей, они не порежут?

Он смеётся – искренне, низко, от души.

– Ань, давай без язв, я же стараюсь.

– А ты меньше старайся, Ракитин, а то похоже уже на манию какую-то, а в конце меня что ждёт? Расчленение?

Он снова смеётся, берёт меня за руку и ведёт за дом. Там мангал, стол под навесом, всё готово для пикника.

– А дальше я планирую долгое совместное будущее, как тебе идея?

– Ещё не решила, как к этому относиться, – бормочу, но иду следом.

Внутри страх смешивается с чем-то странным – почти теплом. Он не злится, не угрожает. Просто... старается? Чёрт, это пугает ещё больше.

За домом небольшая терраса с видом на лес. Стол уже частично накрыт: хлеб, соусы, бутылка вина. Кирилл подводит меня к разделочной доске на маленьком столике, кладёт нож, овощи – помидоры, огурцы, зелень.

– Режь, – говорит мягко. – А я пока мангал разожгу.

Я беру нож, начинаю резать помидоры – медленно, чтобы не порезать пальцы, руки всё ещё дрожат от адреналина. Кирилл тем временем подходит к мангалу, разжигает угли, нанизывает мясо на шампуры. Движения уверенные, привычные, как будто он делает это каждый день. Ветерок приносит запах маринада – чеснок, специи, что-то острое. Я режу огурцы тонкими кружочками, краем глаза слежу за ним. Он переворачивает шампуры, поливает мясо чем-то из бутылки, и воздух наполняется дымком и ароматом жареного.

– Почему здесь? – спрашиваю тихо, не поднимая глаз от доски. – Не в твоём дворце?

Он пожимает плечами, не отрываясь от мангала.

– Здесь тихо. Никто не мешает. Хотел показать тебе, что могу быть... нормальным.

Я фыркаю, режу зелень – укроп, петрушку, – нож стучит по доске.

– Нормальным? С подставным делом и слежкой за мной четыре года? Отличная норма.

Он подходит ближе, ставит шампуры на решётку, обнимает меня сзади одной рукой, подбородком упирается в плечо.

– Давай просто поедим, Ань. Без прошлого. Хотя бы сегодня.

Я замираю с ножом в руке, чувствую его тело за спиной – твёрдое, тёплое. Хочу оттолкнуть, но... не отталкиваю. Режу дальше, пока овощи не превращаются в аккуратную горку. Он тем временем перекладывает шашлык на тарелку, наливает вино в бокалы. Стол готов: салат в миске, мясо дымится, хлеб нарезан. Мы садимся напротив друг друга, и лес вокруг кажется таким мирным, будто ничего не было.

Мы доедаем шашлык почти молча. Я механически кладу себе ещё кусок мяса, салат, отламываю хлеб, только бы не смотреть ему в глаза. Вкус не чувствую. Вино горчит, хотя, судя по этикетке, стоит целое состояние. Лес вокруг шелестит, солнце уже клонится к закату, и свет становится мягким, почти уютным. Иллюзия нормальности почти идеальна. Почти.

Кирилл откладывает вилку, откидывается на спинку стула и смотрит на меня долго, внимательно, как будто читает каждую мысль. Потом тихо выдыхает.

– Прости, Ань, – говорит он. Голос низкий, без давления, но в нём сталь. – Я не могу не спросить. Знай, я лишь переживаю за тебя.

Я замираю с бокалом у губ. Желудок мгновенно сворачивается в комок. Всё, что съела, просится наружу.

– Кажется, я догадываюсь, о чём ты, – отвечаю, стараясь звучать ровно, и делаю большой глоток вина. Горло обжигает.

Он не отводит взгляда.

– Я просто хочу знать. Кто он?

Тишина. Только птицы где-то в кронах и треск углей в мангале.

Я ставлю бокал на стол так аккуратно, будто он из хрусталя и может разбиться от одного моего вздоха.

– Просто друг, – говорю чётко, глядя ему прямо в глаза. – Он просто друг. Всё. У меня с ним ничего, никогда не было и не будет. Не трогай его.

Кирилл молчит ещё секунду. Две. Три. Его лицо не меняется: ни улыбки, ни злости, ни ревности. Только глаза становятся чуть темнее.

– Ты уверена? – спрашивает тихо.

– Абсолютно.

Он кивает – медленно, будто взвешивает каждое моё слово.

– Хорошо. Я верю тебе.

Но в его голосе я слышу то, что он не произносит вслух: «Пока верю».

Он поднимается, подходит ко мне сзади, кладёт ладони мне на плечи – тёплые, тяжёлые. Наклоняется, губы почти касаются моего уха.

– Я не хочу, чтобы между нами были чужие имена, Ань. Ни его, ни чьи-либо ещё. Только мы.

Я не двигаюсь. Сердце колотится так, что, кажется, он чувствует его через мои плечи.

– Я не самоубийца – говорю тихо, голос дрожит – Злить тебя другим мужчиной, не собираюсь.

– За это я тебя и люблю, – говорит он тихо, почти шёпотом, прямо мне в ухо, и голос у него становится хриплым, как будто эти слова он впервые произносит вслух и сам от них немного пьян. – За то, что ты всегда знаешь, где грань. Где опасно. И всё равно идёшь к ней, но не переступаешь. Пока не переступаешь.

Его губы касаются кожи за ухом – лёгко, едва ощутимо, но от этого прикосновения по спине бежит ток.

– Ты умная, Ань. Самая умная женщина, которую я встречал. И самая живая. Поэтому я и не могу тебя отпустить. Никогда.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы я снова могла дышать, но ладони остаются на моих плечах – тёплые, тяжёлые, как клятва.

– И поэтому же я знаю: если ты когда-нибудь решишь переступить эту грань… я почувствую. Задолго до того, как ты сама это поймёшь.

Его пальцы слегка сжимают мои плечи – не угроза, а обещание.

– Но пока ты со мной, пока ты выбираешь меня – я буду делать всё, чтобы тебе не захотелось искать другой путь.

Он целует меня в висок ещё раз, медленно, будто ставит печать.

– Я не прошу тебя любить меня прямо сейчас. Просто не уходи. Остальное я сделаю сам.

– У тебя странная любовь Кирилл.

– Какая есть. Пойдем в дом. Холодает.