Текст книги "Возражение отклоняется (СИ)"
Автор книги: Кэти Андрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
Глава 5
Утром просыпаюсь от того, что в черепе кто-то решил устроить чемпионат по отбойным молоткам. Голова весит примерно как бетонная плита, рот – будто кошки там ночевали, а потом ещё и нагадили для верности. Первое, что вижу: потолок. Не мой. Высокий, с точечными светильниками, которые сейчас кажутся мне прожекторами допроса. Второе – кресло, в котором я, судя по всему, и провалилась в кому. Пальто смято под головой вместо подушки, одна туфля валяется на полу, вторая каким-то чудом осталась на ноге.
И тут до меня доходит: я у Ракитина. В его квартире. Ночь. Виски. Документы. Всё остальное – провал.
Сердце делает кульбит и падает куда-то в район пяток. Я резко сажусь, и мир вокруг качается, как палуба в шторм. Одежда на мне – вся, слава всем богам, даже пуговицы на блузке на месте. Но это не успокаивает. Потому что я помню, как сидела в этом кресле, как он налил мне второй стакан, как я сказала «ещё» и потом… потом просто выключилась.
Тихо. Слишком тихо.
Встаю, цепляюсь за подлокотник, чтобы не рухнуть обратно. Ноги ватные, но держат. Делаю шаг, второй. Кухня в конце коридора.
Заглядываю.
Он стоит спиной ко мне, у плиты. В одних тёмных брюках, босой, волосы мокрые, капли стекают по шее и дальше – по позвоночнику, по тем мышцам, которые я, клянусь, никогда раньше не рассматривала так пристально. Рубашки нет. Татуировка на лопатке – тонкая линия, что-то на латыни, я не разбираю. Он поворачивается, не спеша, будто знал, что я уже здесь, и смотрит прямо на меня.
– Доброе утро, Анна Игоревна, – говорит спокойно, как будто я каждый понедельник просыпаюсь в его квартире после литра виски. – Кофе?
Я стою в дверях, в мятом костюме, с прической «взрыв на макаронной фабрике», и пытаюсь собрать остатки достоинства в кулак.
– Я… – голос хрипит, как у курильщицы со стажем. Откашливаюсь. – Какого черта вчера было?
Он ставит чашку на стол, поворачивается полностью. Глаза – те же, серые, в которых можно утонуть и не найти дна. Уголок рта чуть приподнимается.
– Ты уснула на третьем стакане. Разбедить не получилось. Кстати, ты храпела.
– Я поеду.
– Сначала кофе, – он кивает на стол. – И таблетку от головы. Ты вчера сказала, что если я тебя разбужу раньше десяти, ты подашь на меня в суд за моральный ущерб. Сейчас 09:47.
Я смотрю на него, на эту наглую спокойную улыбку, и понимаю, что возражать бесполезно.
– Сахар.
– Кощунство. Так пей.
Я фыркаю, но беру чашку обеими руками, будто это единственное, что сейчас удерживает меня от падения лицом в пол. Кофе чёрный, горький, обжигающий; именно такой, как я люблю, и от этого становится ещё противнее. Он знает. Конечно, знает.
– Сахар, – повторяю упрямо, ставя чашку обратно. Голос всё ещё хриплый, но уже с привычной сталью. – Две ложки. И молока немного. Иначе я тут тебе устрояю сцену, после которой твоя репутация «главного московского насильника» покажется детским садом.
Он даже не моргает. Просто поворачивается к шкафу, достаёт банку с сахаром, ложку, открывает холодильник, наливает молоко в маленький серебряный молочник, который, я готова поспорить, стоит больше моей месячной аренды. Всё делает медленно, без суеты, будто у него на это утро запланировано только одно: смотреть, как я пытаюсь держать лицо.
Беру чашку, делаю глоток. И ещё один. И ещё. Горло перестаёт гореть, мир перестаёт качаться. Таблетку он уже положил рядом – маленькую белую, рядом стакан воды. Я глотаю, не спрашивая, что это. Потому что знаю: он не отравит. Ему это не нужно.
– Спасибо, – бурчу наконец, когда в голове становится тише.
– Не за что, – отвечает он и отворачивается к плите. – Яичница или омлет?
– Ни то, ни другое. Я уезжаю.
– Через три минуты, – он даже не смотрит на меня, – будет готов омлет с трюфелем. Ты вчера сказала, что если я когда-нибудь приготовлю тебе завтрак, ты хотя бы попробуешь. Помнишь?
– Ты это на ходу придумываешь или готовился? – спрашиваю, прищурившись, и отпиваю ещё глоток, чтобы скрыть, как предательски дрожит голос.
Он не отрывается от плиты, только плечо чуть дёргается (смеётся).
– Готовился, – отвечает спокойно, переворачивая омлет одним точным движением. – Когда ты вчера в третьем стакане виски начала рассказывать, что ненавидишь мужчин, которые не умеют готовить, я сделал заметку в голове.
– Этого я точно сказать не могла, – повторяю, уже жёстче, потому что чувствую, как краснею, и это бесит ещё больше.
Он ставит передо мной тарелку, не спеша, будто всё происходящее – обычный понедельник. Омлет идеально золотистый, пахнет трюфелем так, что слюнки текут без спроса.
– Могла, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Дословно: «Если бы хоть один мужик в моей жизни умел готовить нормальный завтрак, я бы, может, и не была такой стервой». Потом добавила, что омлет должен быть с трюфелем, потому что «я не дешёвка». И что если кто-то когда-нибудь это сделает, ты хотя бы попробуешь, прежде чем опять начнёшь строить из себя ледяную королеву.
Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю.
– Я была в третьем стакане Macallan 18, – шиплю сквозь зубы. – Это не считается показаниями.
– Для меня считается, – он садится напротив, скрещивает руки на груди, всё ещё без рубашки, и смотрит с этой своей полуулыбкой, от которой внутри всё переворачивается. – Ешь, Северьянова. Пока не остыл. А то потом опять скажешь, что я тебя заставил голодной остаться.
Я смотрю на омлет. Потом на него. Потом снова на омлет.
– Если я съем это, – говорю медленно, – ты больше никогда не будешь использовать против меня мои пьяные признания.
– Не буду, – соглашается он слишком быстро.
– Лжёшь.
– Конечно лгу, – он даже не пытается притворяться. – Но сейчас ты всё равно съешь. Потому что хочешь. И потому что я готовил это для тебя, а не для протокола.
Я втыкаю вилку в омлет, отрезаю кусок, подношу ко рту. Останавливаюсь.
– Одна ложка – и ты забываешь эту историю навсегда.
– Две, – торгуется он.
– Одна.
– Полторы.
– Пошёл ты, – бурчу и отправляю кусок в рот.
И закрываю глаза. Потому что это… это просто неприлично хорошо.
Он тихо смеётся. Я слышу это даже с закрытыми глазами.
– Возражение отклоняется, – говорит он мягко.
Я открываю глаза и смотрю на него в упор.
– Ещё одно слово – и я подаю на тебя заявление за моральный ущерб. И за трюфель отдельно.
– Принято, – отвечает он и отпивает кофе, не отводя взгляда.
И я ем. Молча. До последней крошки.
***
Мы выходим из квартиры. Дверь за нами закрывается с мягким, но окончательным щелчком. В коридоре тихо, только гудит вентиляция и где-то далеко шипит лифт.
Кирилл поворачивается ко мне, ключи легко крутит на пальце.
– Подвезти?
Я замираю на полшага.
– С каких это пор мы на «ты»?
– С тех пор, как ты спала в моём кресле, храпела и пускала слюни на подушку.
Я чувствую, как щёки вспыхивают.
– Я не храпела.
– Ещё как. Видео есть, если надо доказательство.
Я показываю ему средний палец и иду к лифту. Он следует следом, не отставая ни на шаг.
Двери открываются сразу. Мы заходим. Я встаю к дальней стене, скрещиваю руки на груди. Он – напротив, руки в карманы пальто, смотрит спокойно, но в глазах уже тот самый огонёк.
– Подвези, до дома, – говорю, не глядя на него. – Выгляжу как бомж после трёхдневной попойки.
Он медленно скользит взглядом сверху вниз: растрёпанные волосы, мятая блузка, одна пуговица расстёгнута (чёрт знает когда), юбка перекосилась, чулок со стрелкой.
– Нет, – говорит он тихо. – Не как бомж. Соблазнительно. Как женщина, которую только что хорошо оттрахали и оставили досыпать в кресле. И которая всё равно выглядит так, что хочется повторить.
Я фыркаю, но выходит скорее похоже на выдох.
– Осторожнее, Ракитин. Я твой адвокат, а не очередная подружка из твоего фан-клуба «мокрые трусики».
Он не отвечает. Просто нажимает кнопку «стоп». Лифт замирает между этажами с лёгким толчком. Свет чуть мигает.
Я вскидываю бровь.
– Что ты делаешь?
– То, чего никогда не делал, – говорит он, делает шаг ко мне, второй, и я уже упираюсь спиной в холодную стену лифта. – Не начинал первым.
И целует.
Не мягко. Не осторожно. Сразу глубоко, властно, как будто у него на это было право с первой секунды, как я переступила порог СИЗО. Одна рука у меня на талии, прижимает так, что я чувствую каждый его палец сквозь ткань. Вторая – в волосах, сжимает узел на затылке и чуть оттягивает голову назад, открывая горло. Его губы жёсткие, требовательные, вкус – кофе.
Я должна оттолкнуть. Должна ударить. Должна хотя бы укусить.
Вместо этого я вцепляюсь пальцами в его пальто и целую в ответ – зло, жадно, кусаю губы. Он рычит мне в рот, прижимает меня всем телом к стене, и я чувствую, какой он твёрдый.
Когда он наконец отрывается, мы оба дышим так, будто пробежали марафон.
– Возражение? – спрашивает он хрипло, не отводя взгляда.
Я облизываю распухшую губу и со всего размаха бью по лицу.
***
Хлопок выходит громким, резким, как выстрел в этой тесной коробке лифта. Ладонь горит, будто я ударила не по щеке, а по раскалённой сковороде. Его голова чуть дёрнулась в сторону, но он даже не моргнул. Только медленно поворачивается обратно, и на скуле уже проступает красный след моих пальцев.
Мы смотрим друг на друга. Дышим тяжело.
Он не злится. Совсем. В глазах – только тёмный, почти звериный интерес. Уголок губ приподнимается, будто я только что сделала ему самый приятный комплимент за всю его жизнь.
– Хорошо, – говорит он тихо, хрипло. – Теперь моя очередь.
И целует снова.
На этот раз я не успеваю даже подумать о пощёчине. Он просто врывается, как будто я уже давно сказала «да», просто забыла произнести это вслух. Рука в волосах сжимается сильнее – узел окончательно разваливается, пряди падают на плечи. Вторая ладонь скользит вниз, под пальто, под юбку, прямо по бедру, выше, выше, пока пальцы не упираются в кружево чулка. Я вздрагиваю всем телом, но не от холода.
Он отрывается на миллиметр.
– Скажи «нет», – шепчет прямо в губы. – Сейчас. Пока можешь.
Я открываю рот.
И не говорю ничего.
Только выдыхаю – прерывисто, жалко, как будто это последнее слово умирающего.
Он понимает всё без слов.
Лифт всё ещё стоит. Где-то между этажами. Время остановилось.
Его рука поднимается выше – медленно, мучительно медленно, – пока большой палец не касается ткани трусиков. Я уже мокрая. Понимаю это одновременно с ним. Он тоже понимает. Усмехается мне в губы, не отрываясь.
– Вот и всё, – шепчет. – Возражение отклоняется.
И входит пальцем. Резко. Глубоко. Без подготовки.
Я задыхаюсь, в его рот, цепляюсь за плечи пальто, ногти впиваются в ткань. Он не даёт мне опомниться – второй палец, третий, ритм, от которого колени подгибаются сразу. Я бы упала, если бы не стена за спиной и его тело, которое прижимает меня так, что дышать можно только им.
Голова запрокинута, глаза закрыты. Я не вижу его – чувствую. Как он двигается во мне, как большой палец находит клитор и нажимает – точно, безжалостно. Как губы скользят по шее, зубы прикусывают мочку уха.
– Посмотри на меня, – приказывает тихо.
Я открываю глаза.
Он смотрит прямо. Глаза в глаза. Ни тени улыбки. Только концентрация хищника, который наконец поймал добычу.
– Скажи, кто ты.
Я пытаюсь собрать остатки разума.
– Твой… адвокат, – выдыхаю.
– Неправильно.
Ещё одно движение пальцев – глубже, сильнее. Я стону в голос, не сдерживаюсь.
– Скажи.
– Я… Анна... ааа...
– Скажи, что ты моя – рычит и снова двигает пальцами внутри. В глазах темнеет, я хочу кончить, но он будто чувствует и останавливается.
– Иди к черту, – вырывается у меня.
Он смеётся – низко, в самое горло, и этот звук отдаётся у меня между ног громче, чем его пальцы.
– К чёрту? – переспрашивает тихо, почти ласково. – Нет, малыш. Ты идёшь ко мне.
И выходит из меня полностью. Резко. Пустота такая, что я чуть не всхлипываю в голос.
Он отходит на шаг. Лифт всё ещё стоит. Я прижата спиной к холодному металлу, юбка задрана до талии, трусики промокли насквозь, ноги дрожат. Он смотрит сверху вниз – спокойно, как будто мы обсуждаем погоду, только в глазах огонь, который сейчас спалит меня дотла.
– На колени, – говорит.
Я даже не успеваю подумать «нет». Колени сами подгибаются. Пол холодный, жёсткий. Я опускаюсь прямо перед ним.
Он не помогает. Не прикасается. Просто смотрит, как я сама делаю это. Как сама расстёгиваю ему ремень. Как сама расстёгиваю ширинку. Как достаю его – твёрдого, горячего, уже влажного на кончике.
Я поднимаю глаза. Он смотрит сверху – властно, без улыбки.
– Открой рот.
Я открываю.
Он входит – медленно, до конца, пока я не чувствую его у самого горла. Одна рука в моих волосах – не тянет, просто держит, как поводок. Вторая – на стене лифта, над моей головой.
– Теперь правильно, – шепчет. – Скажи.
Я не могу говорить – он во рту. Только мычу что-то невнятное, слёзы на глазах от напряжения.
Он выходит почти полностью, даёт мне вдохнуть.
– Скажи.
– Твоя, – выдыхаю хрипло. – Твоя… сука.
Он рычит – действительно рычит – и входит снова. Жёстче. Глубже. Ритм задаёт он. Я только принимаю. Слёзы текут по щекам, тушь размазывается, но мне плевать. Я хочу, чтобы он кончил мне в рот прямо здесь, в этом долбаном лифте, чтобы потом я могла встать и уйти с его вкусом на губах.
Он чувствует. Конечно, чувствует.
– Не сейчас, – шепчет, выходит, поднимает меня за волосы – не больно, но твёрдо. Прижимает спиной к стене. Целует – глубоко, грязно.
– Ты кончишь, когда я разрешу. Где разрешу. И как разрешу.
Его рука снова между моих ног – два пальца сразу, без предупреждения. Я кричу ему в рот.
– Тихо, – шепчет. – Ты же не хочешь, чтобы все услышали, как Анна Игоревна Северьянова кончает в лифте от пальцев своего подзащитного?
Я кусаю его за губу – до крови. Он только шире улыбается.
– А вот за это, будешь наказана. – и вынимает пальцы. Нажимает кнопку и лифт двигается вниз.
Глава 6
Прошло три месяца, двенадцать дней и примерно восемь часов с того утра, когда я вышла из его лифта на ватных ногах, с распухшими губами и вкусом его на языке.
Я больше не видела Кирилла Ракитина. Ни разу.
Он не звонил, не писал, не появлялся в офисе и не присылал внезапных «приезжай». Дело по мошенничеству с участком я закрыла за девятнадцать дней: продавец неожиданно «передумал», вернул двадцать миллионов плюс шесть процентов за пользование чужими деньгами, подписал отказ от любых претензий и уехал в Лондон «лечить депрессию». Я получила свой гонорар (отдельный счёт, Кайманы, без вопросов), отправила Ракитину короткое «дело закрыто, документы в приложении» и больше не ждала ответа.
Ответа не было.
Как будто тот лифт никогда не останавливался между этажами.
Я вернулась к своей обычной жизни: женщины, которых действительно ломали, настоящие синяки, настоящие слёзы, настоящие приговоры. Саша через месяц прислал мои вещи курьером и записку «прости, я не могу». Я не ответила.
А потом пришло новое дело.
Московский городской суд. Зал № 312.
Подсудимый – Артём Валерьевич Коваленко, 38 лет, бывший сотрудник ФСБ в отставке, сейчас «консультант по безопасности». Обвиняется по ч. 1 ст. 131 УК РФ – изнасилование бывшей жены, Марины Коваленко, в квартире, куда он пришёл «забрать свои вещи» после развода.
Факты простые и страшные.
Они развелись полгода назад. Детей нет. Квартира осталась ей по брачному договору. Он пришёл вечером 9 января без звонка, с ключами, которые она забыла поменять. Выпил водки из её бара. Когда она сказала уходить – ударил по лицу, порвал одежду, связал её же ремнём от халата и насиловал два часа. Потом уснул прямо на ней. Она смогла выбраться только утром и вызвала полицию.
Экспертиза: разрывы, гематомы, сперма совпадает с его ДНК. Переписка в телефоне: он писал ей ещё месяц после развода «ты всё равно моя», «приду – напомню, кому принадлежишь».
Гособвинитель – женщина, Ирина Сергеевна, с которой мы вместе учились. Она знает, что я не беру «серые» дела. Знает и молчит.
Адвокат подсудимого – молодой, глаза горят, хочет славы. Ставка: «она сама пустила, потом передумала, классика».
Я стою у трибуны. Марина за моей спиной – худая, в сером свитере на три размера больше, глаза опухшие.
– Ваша честь, – начинаю я спокойно, – защита просит приобщить к материалам дела заключение судебно‑медицинской экспертизы от 10 января. Страница 14, пожалуйста, обратите внимание присяжных.
На экране – фото. Синяки на запястьях в форме пальцев. Разрывы промежности. Следы от ремня на лодыжках.
Зал молчит.
Адвокат подсудимого вскакивает:
– Возражаю! Эти фотографии вызывают предвзятость!
Судья – мужчина, старый, усталый, но справедливый – поднимает глаза:
– Возражение отклоняется. Приобщить.
Я продолжаю. Спокойно. Методично. Как всегда.
– Свидетель обвинения, участковый уполномоченный Петров, подтвердил: когда он прибыл на вызов, подсудимый находился в квартире в нетрезвом состоянии, дверь была заперта изнутри, потерпевшая была связана.
Адвокат снова вскакивает:
– Она сама его впустила!
Я поворачиваюсь к присяжным. Голос ровный, без крика.
– Впустила ли женщина в квартиру бывшего мужа – не даёт ему права насиловать её там два часа. Даже если она открыла дверь голая и с бутылкой шампанского – это всё равно не согласие. Согласие можно отозвать в любой момент. А когда человек связан ремнём и кричит «нет» – это уже не секс. Это преступление.
Присяжные смотрят на Марину. Она не плачет. Просто сидит, сжав кулаки так, что костяшки белые.
Перекрёстный допрос подсудимого.
Я подхожу ближе.
– Подсудимый, вы утверждаете, что секс был по обоюдному согласию?
– Да.
– Почему тогда на теле потерпевшей следы от ремня?
– Она просила по жестче.
– Она просила связать её ремнём и оставить следы на лодыжках до крови?
– …
– Отвечайте.
– Это игра такая была.
– Игра, в которой она потом два часа лежала связанная, пока вы спали?
– …
– И вы не заметили, что она плачет?
– Она всегда плакала. Это её возбуждало.
Зал вздрагивает.
Я поворачиваюсь к присяжным.
– Вот и всё, господа присяжные. «Всегда плакала». «Просила по жестче». Классика защиты насильников. Только в этот раз ДНК, синяки и показания участкового не дадут соврать.
Присяжные выходят в 16:12.
Возвращаются в 16:49.
– Виновен.
Приговор: девять лет колонии строгого режима.
Марина обнимает меня прямо в коридоре так сильно, что я чувствую, как у неё дрожат рёбра.
– Спасибо… – шепчет. – Я думала, никто не поверит.
Я глажу её по спине.
– Поверили. Иди домой, Марин. И поменяй замки. Сегодня же.
Выхожу из суда. Февраль, снег валит крупными хлопьями. Телефон вибрирует.
Неизвестный номер.
Одна строчка:
«Поздравляю с победой, Северьянова. Как всегда – безупречно».
Я смотрю на экран долго. Очень долго.
Потом набираю ответ:
«Дело по участку закрыто три месяца назад. Больше ко мне никаких вопросов».
Отправляю.
И выключаю телефон.
Потому что знаю: если сейчас включу обратно – он напишет ещё.
А я пока не готова читать.
Дело Ракитина, кстати, всё ещё висит.
Следствие тянет резину: то одну потерпевшую «не могут найти для допроса», то другую «внезапно уехала за границу», то экспертизу «переделывают». Осталось восемь заявительниц из двенадцати. Четыре уже забрали заявления официально, с формулировкой «ошиблась, перепутала даты».
Прокуратура молчит. Суд молчит. Все ждут, кто первый моргнёт.
Я не вмешиваюсь.
Пока.
***
– Ну что там у вас с Сашей-то? – Ленка плюхается на мой диван, вытягивает ноги на журнальный столик и уже тянется за бутылкой. – Три месяца молчишь, как партизан. Он тебе хоть пишет?
Я ставлю два бокала, наливаю до половины «Сассетти» и сажусь напротив, поджимая под себя ноги.
– Писал. Один раз. «Вещи твои заберёшь?» Я ответила: «Курьер уже привёз». Всё. С тех пор тишина.
Ленка делает большой глоток, смотрит на меня поверх бокала.
– А ты скучаешь?
Я верчу ножку бокала, смотрю в красное.
– Скучаю по привычке. По тому, что кто-то рядом спит и не надо думать, куда деть руку ночью. А по нему… нет.
Фыркает.
– Странные отношения.
– Не странные а нормальные.
Ленка фыркает ещё раз, громче.
– Нормальные? Ань, ты три года с человеком спала, а теперь говоришь «по нему не скучаю», как будто это был просто сосед по коммуналке. Либо ты железная, либо ты себе врёшь так профессионально, что я уже завидую.
Пожимаю плечами, делаю глоток.
– Может, и то, и другое. Просто… я устала притворяться, что мне достаточно того, что было. Спокойствие, стабильность, «давай вместе сериал посмотрим». Всё это хорошо, пока не поймёшь, что тебе хочется другого.
Ленка замирает с бокалом у губ.
– Другого – это как?
Я отвожу взгляд в окно. За стеклом март, фонари отражаются в лужах, Москва уже пахнет весной и выхлопами.
– Пока не знаю. Просто… больше. Ярче. Так, чтобы дышать было трудно.
Она смотрит на меня секунды три, потом медленно ставит бокал и хлопает себя по коленям.
– Всё, я поняла. Ты влюбилась.
Я чуть не давлюсь вином.
– Ты с ума сошла?
– Нет, не влюбилась в кого-то конкретного. Ты влюбилась в ощущение, когда тебя трясёт. Когда не контролируешь. Когда страшно и охуенно одновременно. Ты просто ещё не нашла того, кто тебе это даст по-настоящему. Саша точно не мог. Он хороший, но… безопасный. А тебе теперь безопасное – как мёртвому припарка. Ты столько лет работаешь с жертвами, сажаешь насильников. Пофессиональная деформация.
Я ставлю бокал на стол так резко, что вино чуть выплёскивается на ладонь.
– Лен, ты сейчас серьёзно? Профессиональная деформация? Я сажаю насильников, потому что я их ненавижу. Потому что я знаю, как это выглядит, когда «нет» не слышат. И ты мне сейчас говоришь, что я хочу, чтобы меня…
– Я не говорю, что ты хочешь, чтобы тебя изнасиловали, – перебивает она спокойно. – Я говорю, что ты хочешь, чтобы тебя наконец-то услышали, когда ты говоришь «да». А до этого ты даже не знала, что можешь это сказать так, чтобы у тебя самой внутри всё перевернулось. Ты привыкла быть сильной. Привыкла контролировать. Привыкла, что если ты расслабишься – всё рухнет. И вдруг появилось ощущение, что можно расслабиться и не рухнуть.
Я молчу. Долго. В комнате слышно только, как тикают часы на кухне.
– Ты пугаешь меня, – наконец говорю.
– Я знаю, – Ленка улыбается мягко. – Потому что ты боишься не его. Ты боишься себя, когда рядом с ним.
– С кем?
Подруга хихивает.
– А это известно только тебе подруга.
Я молчу. Потому что возразить нечего.
Ленка пододвигается ближе, кладёт голову мне на плечо.
– Слушай, я тебя не осуждаю. Я сама полжизни искала того, кто сможет меня выключить одним взглядом. Пока не нашла, но ищу.
Я открываю рот, чтобы сказать «нет», но в этот момент телефон на столе вибрирует. Один раз. Коротко.
Мы обе замираем.
Ленка поднимает бровь.
– Клиентка в одиннадцать вечера?
Я беру телефон, переворачиваю. Экран светится:
«Приезжай. К.»
Ленка читает через моё плечо и тихо присвистывает.
– Ого. Это кто у нас такой лаконичный?
– Клиент, – говорю я слишком быстро.
– Клиент, который пишет тебе в одиннадцать вечера «приезжай» и подписывается одной буквой? – она ухмыляется во весь рот. – Аня, ты сейчас покраснела до ушей. Это тот самый?
Я ложу телефон экраном вниз, делаю большой глоток вина.
– Не тот. Просто… сложный подзащитный.
– Сложный подзащитный, который заставляет тебя краснеть, как школьницу? – Ленка хохочет.
– Не поеду. У меня выходной. И я с тобой.
Ленка смотрит на меня секунду, две, потом откидывается на спинку дивана и начинает хохотать так, что вино чуть не выплёскивается из её бокала.
– Ой, не могу! Ты сейчас выглядишь как человек, который только что сам себе на ногу наступил, чтобы не идти на свидание!
– Это не свидание, – шиплю я, чувствуя, как щёки горят ещё сильнее. – Это подзащитный.
– Который в одиннадцать вечера пишет «приезжай» одной буквой. Без адреса. Потому что знает, что ты и так знаешь, куда. – Она вытирает слёзы от смеха. – Ань, ты серьёзно собираешься сидеть тут и делать вид, что ничего не происходит?
– Именно так. – Я допиваю вино одним глотком и наливаю ещё. – Завтра у меня суд в девять утра. Мне надо выспаться. А не ехать на Рублёвку к человеку, который одним словом заставляет меня…
Я осекаюсь.
Ленка поднимает бровь.
– Заставляет тебя что?
– Забывать, кто я такая, – заканчиваю тихо.
Она перестаёт смеяться. Смотрит на меня внимательно.
– И это плохо?
– Это опасно.
– Ань...
Телефон вибрирует ещё раз. Длинно. Это уже звонок.
Мы обе смотрим на него, как на мину.
Я не беру трубку.
Он звонит ещё раз. Потом ещё.
На четвёртый раз Ленка не выдерживает, хватает мой телефон, проводит по экрану.
– Алло, – говорит она сладким голосом. – Кабинет Анны Игоревны сейчас закрыт. Оставьте сообщение после гудка или перезвоните никогда.
Ленка открывает рот от удивления и бледнеет.
– Он знает мое имя? – шепчет она мне.
Я выхватываю телефон.
– Что тебе надо? – спрашиваю холодно.
– Чтобы ты приехала, – отвечает он так же спокойно. – Сейчас.
– У меня выходной.
– Я его отменяю.
Замираю.
Ленка показывает мне большие глаза и жестом «давай-давай».
– Я с подругой. Пью вино. И никуда не поеду.
– Хорошо. Тогда я приеду к тебе.
Щёлк. Сбросил.
Ленка смотрит на меня круглыми глазами.
– Что?
Я смотрю на пустой экран и чувствую, как сердце стучит где-то в горле.
– Приедет сам.
Ленка вскакивает, хватает бутылку.
– Срочно допиваем! И прячем бокалы! И… боже, у тебя трусы хоть нормальные надеты?
– Лен!
– Что «Лен»? Он будет здесь, а ты в трениках и... боже голову в порядок приведи, ты когда последний раз голову мыла?
– Вчера
– Кошмар
Я встаю, ноги немного дрожат.
– Я не буду открывать.
– Откроешь, – говорит она уверенно. – Это же Ракитин. Он и сам ее выбьет если нужно. А тебе это надо?
Иотаю головой и иду в коридор, смотрю на себя в зеркало: волосы в пучке, лицо без макияжа, старая футболка Саши, которую я так и не выкинула.
Телефон вибрирует снова. Сообщение:
«Уже еду. Ключи у меня есть.»
Я медленно поворачиваюсь к Ленке.
– У него ключи от моей квартиры.
Она открывает рот, потом закрывает.
– Ну всё, подруга. Теперь точно не выходной. Я сваливаю.
– Чего? – в голосе паника.
– Чего-чего. Сваливаю. Третьей... ммм. – думает – Нет. Не хочу.
***
Дверь открывается без стука, без звонка, просто поворачивается ключ в замке, и он входит, будто это его квартира, а не моя. Щелчок замка звучит громче, чем любой выстрел.
Я сижу в кресле у дальней стены, свет от торшера приглушён до тёплого полумрака, одна нога закинута на другую, бокал красного в руке. Поза расслабленная, будто я здесь хозяйка, а не человек, которого только что лишили права на личное пространство. Телефон лежит на подлокотнике, палец на быстром наборе «02». Мало ли.
Кирилл закрывает дверь. Снимает пальто (медленно, аккуратно, вешает на вешалку, будто делает это каждый день). Остаётся в тёмной рубашке, рукава засучены до локтя. Не говорит ни слова. Просто стоит и смотрит.
Я делаю глоток, не отрывая взгляда.
– Статья 139 Уголовного кодекса, часть вторая, – говорю спокойно, чётко, как в зале суда. – Нарушение неприкосновенности жилища, совершённое с незаконным проникновением. До двух лет. Плюс у меня есть ключи, камеры в подъезде и свидетель, которая только что ушла. Хочешь, я прямо сейчас позвоню и оформим протокол?
Он не отвечает сразу. Просто смотрит. Потом делает шаг вперёд. Ещё один. Останавливается в двух метрах.
– Ключи у меня были, – говорит тихо, ровно. – Ты сама дала. Помнишь?
Я сжимаю бокал чуть сильнее.
– Не помню. Только что придумал? Или заранее подготовился?
Он кивает. Медленно. Подходит к столу, берёт бутылку «Сассети», которую мы с Ленкой не допили. Подносит к губам. Пьёт из горлышка. Долго. Потом опускает, смотрит на этикетку, кривит губу.
– Дрянь, – произносит спокойно. – В следующий раз угощу тебя нормальным вином.
– Следующего раза не будет, – отвечаю, не двигаясь. – Ты сейчас развернёшься, выйдешь и забудешь дорогу. Иначе я звоню.
Он ставит бутылку обратно. И смотрит на меня так же, как смотрел тогда в лифте. Без улыбки. Без угрозы. Просто смотрит.
– Звони, – говорит тихо.
Я не двигаюсь.
Тишина.
Он делает ещё один шаг. Теперь между нами меньше метра.
– Или, – продолжает он тем же тоном, – положи телефон. И скажи честно, чего ты боишься больше: что я войду без спроса… или что ты меня впустишь.
Я делаю ещё глоток. Медленно. Не отрывая взгляда.
– Я ничего не боюсь, Кирилл Андреевич. Я просто не люблю, когда в мою квартиру вламываются. Это вопрос границ. У тебя с ними, судя по всему, хронические проблемы.
Он чуть наклоняет голову, будто прислушивается к моему голосу.
– Границы, – повторяет, будто пробует слово на вкус. – Ты их ставишь, чтобы я их переступил. Или чтобы самой не переступить?
– Я их ставлю, чтобы ты оставался по ту сторону. Это разные вещи.
Он делает ещё полшага. Теперь я чувствую его запах: холодный воздух, дорогой одеколон, что-то тёплое, кожаное.
– Ты три месяца не отвечала на сообщения. Даже «спасибо» не написала, – говорит он тихо. – Я решил, что молчание – тоже ответ. Но потом понял: ты просто ждала, когда я приду сам.
Я усмехаюсь. Коротко, сухо.
– Ты себе льстишь. Я ждала, когда ты исчезнешь. Ты выбрал другой вариант.
Он не улыбается в ответ.
– Я не исчезаю, Анна. Особенно от того, кого уже считаю своей.
Ставлю бокал на подлокотник. Звук стекла о дерево – единственный в комнате.
– Я не твоя собственность. Дело по участку закрыто. Дело по двенадцати – тянется без моего участия. Встретимся в суде.
– Есть одно не завершенное дело – он делает последний шаг. – Ты до сих пор чувствуешь мой вкус во рту, когда закрываешь глаза?
Я встаю. Резко. Теперь мы почти вплотную. Мой взгляд на уровне его губ.
– Ты пришёл ночью, чтобы напомнить мне, что я когда-то потеряла контроль? Поздравляю. Напомнил. Теперь уходи.
Он не двигается.
– Я пришёл не напоминать. Я пришёл забрать то, что ты мне тогда не дала до конца.
– Я тебе ничего не должна.
– Не должна, – соглашается он. – Но хочешь.
Тишина.
Я смотрю ему в глаза. Прямо. Не моргая.
– Скажи это, – тихо произносит он. – Одно слово. И я уйду. Навсегда. Без звонков, без сообщений. Скажи «нет», Анна. Как тогда в лифте ты не смогла.
Я открываю рот.
И молчу.
Он ждёт. Спокойно. Как будто у него вся ночь. Вся жизнь.
Я всё ещё молчу.
Он медленно поднимает руку, проводит кончиками пальцев по моей щеке – едва касаясь. Я не отстраняюсь.
– Что ты от меня хочешь?
– Всё, – говорит он так тихо, что я едва различаю слова. Но они падают между нами тяжёлым, горячим металлом. – Всё, что ты так долго прятала под костюмами, под холодным голосом, под «я никогда». Всё, что ты ненавидишь в себе и одновременно хочешь до дрожи.
Его пальцы скользят ниже, по шее, останавливаются у ключицы. Не давят. Просто лежат. Я чувствую, как под кожей бьётся пульс, как предательски быстро.
– Ты пришёл ночью, без звонка, с ключами, которые я тебе никогда не давала, – мой голос всё ещё держится, но уже тоньше, уже дрожит на краях. – Это называется домашним насилием, Кирилл. Я могу посадить тебя прямо сейчас.
