Текст книги "Бешеная (СИ)"
Автор книги: Кэти Андрес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Глава 10
Ильдар
Идеально. Просто, мать его, идеально.
Все прошло ровно так, как мы с Дамиром и планировали. Контролируемый взрыв. Информационная Хиросима. Мы хотели заявить о себе не как о скромных новичках на сибирском рынке, а как о монополистах, которые пришли забрать всё. И Лисицына… эта безумная, отбитая на всю голову девчонка сделала это лучше, чем целая армия самых дорогих пиарщиков столицы.
Она не просто написала текст. Она вложила в него столько наглости, яда и абсолютной уверенности в нашей силе, что теперь конкуренты будут пить корвалол литрами, а инвесторы сами принесут нам деньги на блюдечке, лишь бы оказаться на стороне победителей.
Сделал глоток ледяной воды, чувствуя, как внутри гудит туго натянутая струна адреналина.
А ведь сработало. Мой расчет на её злость сработал на все сто процентов.
Я скосил глаза в сторону фуршетного зала, где сейчас, окруженная плотным кольцом местной элиты, стояла она. Виктория.
И вот тут моя безупречная, математическая логика давала сбой.
Я всегда считал, что у меня есть четкий, выверенный вкус на женщин. Высокие брюнетки или холодные блондинки. Гладкая кожа, идеальные черты лица, покорность, помноженная на статус. Я никогда, ни разу в жизни не западал на рыжих. Меня откровенно раздражал этот цвет волос – слишком кричащий, слишком… пожароопасный.
И особенно я не переваривал веснушки. Да, у меня были любовницы с веснушки – так, ради разнообразия, на пару ночей. Забавная экзотика, не более того. Но я никогда не рассматривал таких девушек для чего-то серьезного. В моем понимании женщина, которая может идти рядом со мной, должна была быть безупречной фарфоровой статуэткой, а не россыпью солнечных пятен.
Но сегодня утром…
Когда открылись двери лифта и она шагнула ко мне, я забыл, как дышать. Честно. Мое сердце, натренированное выдерживать любые стрессы, вдруг ударилось о ребра так сильно, словно я пробежал стометровку.
Она была потрясающей. Изумрудный тяжелый шелк облегал её фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Черное кружево топа дразнило, заставляя фантазию работать на пределе. А эти волосы… тяжелые, огненные волны, которые хотелось намотать на кулак.
Красотка. Кто бы мог подумать, что под теми растянутыми футболками с Губкой Бобом и броней из яда скрывается женщина, от одного взгляда которой у меня сносит крышу? Когда мы стояли рядом перед камерами, я физически чувствовал жар, исходящий от её тела, и мне стоило огромных усилий не притянуть её к себе прямо там.
Я достал телефон из внутреннего кармана пиджака, стряхивая с себя это наваждение. Рано расслабляться. Игра только началась.
Набрал номер Дамира.
Гудки шли долго. Я уже собирался сбросить, как вдруг трубка щелкнула.
Вместо привычного «Да, Ильдар» мне в ухо ворвался женский крик. Звонкий, яростный, пропитанный чистым негодованием.
– …Дамир, ты совсем рехнулся?! Какие, к черту, развивающие карточки с китайскими иероглифами?! Им два месяца! Они только на прошлой неделе научились на погремушку фокус наводить, а ты им аудиосказки на мандаринском диалекте включаешь вместо колыбельных?!
Я инстинктивно отодвинул телефон от уха. Кира. Ну конечно.
На заднем фоне послышался спокойный, умиротворяющий баритон моего друга и босса:
– Маленькая, нейронные связи формируются с рождения. Китайский – это инвестиция в их будущее. К тому же, под фонетику мандаринского Алиса отлично засыпает.
– Она от шока в обморок падает, а не засыпает! – взвизгнула Кира. – Если ты сейчас же не выключишь этот подкаст про экономику Азии для младенцев, я... я...! – ого у Киры закончился запас угроз? что то новенькое. – И вообще, Амина только что срыгнула на твой костюм! Ты когда вещи за собой будешь убирать?
Я хмыкнул. Прошло два года с их свадьбы, у них недавно родились потрясающие дочки-двойняшки, Амиров души не чает в зяте, а эти двое всё так же живут на пороховой бочке.
– Брат, – громко сказал я в трубку, перебивая очередную тираду Киры про «отнятое детство». – Она когда-нибудь у тебя замолкает?
В трубке на секунду повисла тишина, а затем я услышал, как Дамир тихо, с какой-то абсолютно ненормальной для него, почти плюшевой нежностью, усмехнулся.
– Надеюсь, никогда не замолкнет, – ответил великий и ужасный Дамир Тагиров. – Обожаю, когда она кричит.
Я закатил глаза. Подкаблучник. Безнадежный, счастливый подкаблучник.
– Рад за вашу семейную идиллию. Как там поживает твой инстинкт самосохранения?
– Нормально поживает, Кира пошла застирывать пиджак и переодевать Амину, – голос Дамира снова стал деловым, хотя теплые нотки никуда не делись. – Как всё прошло?
Я замер, глядя на свое отражение в стекле.
– А ты не смотрел? – искренне удивился.
Это было событие федерального масштаба. Запуск крупнейшего дата-центра, презентация, трансляция на главных деловых порталах. Дамир в прошлом убил бы за то, чтобы контролировать каждую секунду такого мероприятия.
– Нет, не до этого было, – абсолютно спокойно, без капли сожаления ответил Дамир. – Алиса решила, что спать днем – это для слабаков, и орала из-за коликов, а Амина требовала есть. Я был занят переговорным процессом с двумя самыми безжалостными террористами в моей жизни. Вкратце расскажи.
Я покачал головой, улыбаясь. Да уж. Семья Тагировых окончательно сменила приоритеты.
– Вкратце: мы разорвали их в клочья, Дамир. Бомба упала точно в цель. Акции поползли вверх еще до того, как мы закончили отвечать на вопросы. Местные игроки в панике, телефон разрывается от предложений о сотрудничестве. Статья Лисицыной сработала как детонатор. Твоя идея сделать из нас «цифровую мафию» окупилась втройне.
– Я не сомневался, – в голосе Дамира послышалось удовлетворение. – А как сама Лисицына? Держишь на коротком?
Мой взгляд снова скользнул в зал. Виктория как раз отшила какого-то местного чиновника, сверкнув своей фирменной, опасной улыбкой.
– На коротком? – невольно усмехнулся, наблюдая, как незадачливый чиновник, что-то промямлив, поспешно ретировался подальше от моего рыжего стихийного бедствия. – Дамир, эта женщина перегрызет любой поводок, сплетет из него удавку и затянет на моей шее. И, что самое страшное, сопроводит это грамматически безупречным пресс-релизом.
В трубке раздался тихий, понимающий смешок друга.
– Смотри мне, накосячит она, ответишь головой.
– Не угражай мне. Я контролирую ситуацию, – отрезал, хотя где-то на задворках сознания понимал: то, как колотится пульс при взгляде на эту девчонку в изумрудном шелке, контролем назвать сложно. – Иди меняй памперсы, отец. Завтра будешь читать, как мы стали королями Сибири.
Глава 11
Ну здравствуй, уютненький.
Да-да, это снова я, ваша Бешеная, и я официально заявляю: слухи о моей профессиональной кончине были сильно преувеличены!
Видели новости? Читали сводки? Мой текст разорвал инфополе так, что ударной волной снесло парочку топ-менеджеров из компаний-конкурентов. Акции «Тагиров Групп» пробили потолок, а я весь день ловила на себе такие взгляды, будто я не журналист, а какое-то божество пиара, спустившееся с небес в изумрудном костюме (кстати, костюм – отвал башки, чувствую себя в нем минимум женой мафиози).
Я порвала их.
Мы их порвали. Контролируемый взрыв прошел успешно, радиационный фон в норме, пленных не берем.
Впрочем, официальная часть, софиты и пресс-конференции – это, конечно, весело, но самое интересное, как вы понимаете, всегда происходит за кулисами. А точнее – на афтепати. И вот об этом, пожалуй, стоит рассказать подробнее, сняв корону великого обозревателя.
Переходим к режиму воспоминаний.
Вечером весь этот пафосный татарско-сибирский десант переместился в лучший ресторан города, который Валиев, не моргнув глазом, снял целиком.
Там были все: местное руководство нового филиала, ведущие инженеры, суровый безопасник Сергей и аналитик Артем (те самые амбалы, с которыми мы летели). И, к моему огромному удивлению, оказалось, что эти акулы капитализма умеют отдыхать так же агрессивно, как и работать.
Алкоголь лился рекой.
Я, на правах триумфатора дня, не отказывала себе в удовольствии и с радостью приговорила пару бокалов отличного красного сухого.
Было шумно, весело, кто-то травил байки про рухнувшие серверы, безопасник Сергей рассказывал, как они отбивали хакерские атаки из Китая, а я смеялась, чувствуя, как отпускает пружина напряжения, скрученная внутри еще с того момента, как меня вышвырнули из профессии год назад.
Я снова была среди людей. Я снова была на своем месте.
Где-то на третьем бокале, когда градус веселья достиг той стадии, когда галстуки уже ослаблены, а разговоры становятся громче, соседний стул скрипнул.
Я повернула голову.
Ильдар. Он снял пиджак, оставшись в белоснежной рубашке, рукава которой были небрежно закатаны до локтей. От него пахло дорогим виски, кедром и какой-то хищной, спокойной уверенностью. Он сел рядом, вытянул длинные ноги под столом и какое-то время просто молча наблюдал за мной, покачивая янтарную жидкость в стакане.
– Расскажи о себе, Виктория.
Я чуть не поперхнулась вином. Скосила на него глаза, и на моих губах сама собой нарисовалась кривая усмешка.
– А разве такой гений, как ты, еще не раскопал обо мне всю подноготную? У тебя же целый штат безопасников.
Ильдар пожал плечами, отпивая из стакана.
– Раскопал. Конечно, раскопал. Я знаю, как тебя зовут. Знаю, что в девять лет ты попала в детский дом, а в восемнадцать выпустилась оттуда с блестящими оценками. Знаю, где ты училась, на какие стипендии жила, в какие издания писала свои первые тексты и кого из чиновников доводила до нервного тика.
Он повернулся ко мне. В его темных глазах не было ни жалости, ни снисхождения.
– Но больше ничего, Вика. Это голые факты. У тебя в личном деле дыра размером с кратер. Почему ты оказалась в детдоме? У тебя нет родственников?
Он спрашивал об этом так просто, обыденно, словно мы обсуждали сюжет какого-то сериала на Netflix. И именно это – отсутствие этой липкой, тошнотворной жалости, с которой на меня обычно смотрели люди, узнававшие про детдом, – странным образом подкупило. Да и алкоголь, гуляющий по крови, изрядно развязал мне язык и притупил инстинкт самосохранения.
– Родственники есть, – я крутанула ножку бокала, глядя, как темно-рубиновая жидкость оставляет следы на стекле. – Тетя. Сестра мамы. Когда мне было семь, мамы не стало. Тетка забрала меня к себе. А через два года…
Я хмыкнула, чувствуя, как старая, заскорузлая мозоль в груди слегка ноет.
– А через два года подростковое бунтарство и детские травмы взяли верх. Я была сложным ребенком. Огрызалась, дралась в школе. Тетка решила, что ее нервная система ей дороже. И просто сдала меня государству. Написала отказную.
Ильдар слегка нахмурился.
– Жестко, – констатировал он без лишних эмоций. – А с мамой что случилось? И где был твой отец?
Я замерла.
Медленно повернула голову и посмотрела на Валиева в упор, пытаясь понять, издевается он или действительно не знает. Но его лицо было абсолютно спокойным, а во взгляде читался лишь искренний, аналитический интерес.
Он серьезно? Гениальный хакер, правая рука Тагирова, человек, который может достать любую информацию за две минуты… не знает, кто мой отец?
– Ильдар, – мой голос вдруг стал сухим и скрипучим. – Моя фамилия – Лисицына. Тебе это ни о чем не говорит?
Он удивленно посмотрел на меня, слегка изогнув бровь.
– Это мне ничего не говорит, Вик. Ну, кроме того, что в лесу живут лисы.
Я сглотнула. Пальцы сжали бокал так сильно, что хрусталь жалобно звякнул.
– Мой отец – Лисицын Павел Викторович.
Ильдар продолжал молча смотреть на меня, ожидая продолжения. Не щелкнуло.
– СМИ прозвали его «Смоленским Кукольником», – тихо, раздельно произнесла я, глядя прямо в его карие глаза.
Ильдар замер. Его рука со стаканом виски остановилась на полпути к губам.
– Оу… – только и смог выдохнуть Валиев.
***
Лирическое (и очень мрачное) отступление для тех, кто не увлекается криминальной хроникой двадцатилетней давности.
Павел Лисицын. Мой папа.
Днем он был тихим, неприметным инженером-проектировщиком. Носил очки в нелепой роговой оправе, помогал соседям чинить розетки, приносил мне с работы конфеты «Мишка на севере» и целовал маму в щеку по вечерам.
А по ночам он уезжал в «командировки».
Смоленский Кукольник наводил ужас на всю область на протяжении пяти лет. Двенадцать жертв. Все – молодые девушки, от восемнадцати до двадцати пяти. Он не просто убивал их. Он их насиловал, душил, а потом… наряжал. В платья, которые сам же шил в тайне от всех. Он усаживал их тела в заброшенных парках, на автобусных остановках или скамейках, аккуратно складывая им руки на коленях и расчесывая волосы, чтобы они выглядели как фарфоровые куклы.
Его искали лучшие следователи страны. А он тем временем сидел на кухне, пил чай с лимоном и проверял мои прописи по математике.
Мне было семь, когда за ним пришли. Я помню только громкий стук в дверь, крики мамы, людей в масках и то, как его, лицом в пол, заковывали в наручники.
А потом был суд. И вся эта грязь вылилась наружу. Журналисты стояли под нашими окнами, соседи плевали нам в спину. Моя мама… она не выдержала. Осознание того, что человек, с которым она делила постель, был чудовищем, сломало ее психику. Через месяц после приговора (ему дали пожизненное) она закрылась в ванной и выпила две пачки снотворного.
Так я оказалась у тетки. Но чем старше я становилась, тем сильнее проявлялись отцовские черты в моем лице. Тот же разрез глаз. Та же упрямая линия подбородка. Тетка смотрела на меня и видела в девятилетней девочке монстра, который убил ее сестру. Каждый мой проступок, каждая разбитая коленка или огрызание воспринимались как «дурная кровь маньяка».
В итоге она просто отвезла меня в приют.
***
Ильдар молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Впервые на моей памяти его непроницаемая, идеально выверенная светская маска дала трещину.
– Я не знал, – наконец произнес он. В его бархатном баритоне не осталось ни капли привычной иронии или высокомерия. Только констатация факта.
– Что, так глубоко не копал? – криво усмехнулась, поднося бокал к губам. Вино вдруг показалось безвкусным.
Он слегка мотнул головой, словно отгоняя наваждение.
– Да ну… как-то не думал даже. Ограничился стандартной выпиской.
– Из-за папаши моя жизнь могла пойти по совершенно другому сценарию, – продолжила я, сама не понимая на кой я вообще ему это рассказываю. – Вообще-то, я хотела пойти в полицию. Стать следователем. Ловить таких же ублюдков. Но… когда у тебя в графе «ближайшие родственники» значится пожизненно осужденный серийный маньяк, путь в органы тебе закрыт наглухо. Из-за папаши меня туда просто не взяли. Забраковали еще на этапе подачи документов.
Я пожала плечами, стараясь казаться равнодушной.
– И тогда я пошла в криминальную журналистику. По сути, то же самое расследование, только без пистолета. Хотя разрешение на ношение оружия я всё равно получила. Так, на всякий случай.
Ильдар вдруг тихо рассмеялся. Его напряженные плечи немного расслабились, а в уголках глаз появились морщинки.
– И почему я не удивлен?
Он опустил глаза на свой стакан, несколько секунд молча наблюдал за тем, как перекатывается янтарный виски по стеклу, а потом снова посмотрел на меня. В его взгляде появилось что-то новое. Что-то теплое и пугающе внимательное.
– И как ты там жила? В детдоме?
– Ну… – я задумчиво провела пальцем по кромке бокала. – Когда ты дочь маньяка, и об этом шепчутся по углам, тебя боятся так, как будто ты сама по ночам людей режешь. Так что, на удивление, жилось мне довольно легко. Меня не задирали, не обижали. Боялись связываться. Да, бывало, конечно, что новенькие или особо смелые кричали что-то обидное в спину, но… тут же получали в нос. Я быстро научилась бить первой.
Ильдар слушал, не перебивая.
– И никто не хотел тебя удочерить? Я видел твои детские фотки в досье. Ты была очень милой девочкой.
Я искренне рассмеялась. Громко и с изрядной долей горечи.
– А вот тут, Валиев, совсем другая история. Скажи мне, тебя никогда не бесила наша система усыновления?
Ильдар нахмурился:
– Не понимаю вопроса.
– Желающим стать приемными родителями дают выбрать себе ребенка, – я наклонилась чуть вперед, чувствуя, как внутри закипает давняя, так и не изжитая детская обида. – Пол, цвет волос, цвет глаз, возраст. И естественно, все, абсолютно все выбирают себе красивую, здоровую девочку или милого мальчика. Выбирают, как товар на витрине супермаркета! Как ты сам говоришь, я была красивым ребенком, не отрицаю. За мной выстраивалась очередь. Но…
Я сделала паузу, вспоминая те обшарпанные стены приюта и грустные, полные надежды глаза.
– Со мной в группе жили девочки, которым не слишком повезло с внешностью или генетикой. Лопоухие, с косоглазием, с какими-то дефектами. И на них эти «добрые» потенциальные родители даже не смотрели. Они проходили мимо, как мимо бракованных игрушек. Мне было так за них обидно... до слез обидно. Их и так постоянно задирали другие дети, а тут еще и эти взрослые со своими оценивающими взглядами. Никто их себе не хотел. Кому нужен «проблемный» ребенок, если можно взять идеального?
Ильдар подался вперед.
– Ты специально вела себя отвратительно на смотринах, чтобы никто тебя не забрал, я правильно понимаю?
Кивнула.
– Я хамила, огрызалась, ломала вещи прямо у них на глазах. Делала всё, чтобы эти «покупатели» скривились, назвали меня трудным подростком с испорченной генетикой и ушли.
Сглотнула, чувствуя, как дрожат пальцы, и уже не могла остановиться. Слова лились сами собой.
– Почему это вообще позволяют делать? Почему им позволяют выбирать?! Ведь когда женщина беременеет, она не сидит с каталогом! Она не выбирает, кто у нее родится. Как гены решат – так и будет! Родится лопоухий – будет любить лопоухого.
Я резко взмахнула рукой, едва не расплескав остатки вина.
– Почему же в приютах просто не сделать рандом? Вы же детей хотите воспитывать, а не породистых щенков на выставку покупать! Сделайте систему слепой: кто тебе попался, того и берешь! И любишь! Что за чудовищная несправедливость?!
Меня накрыло. По-настоящему накрыло. Вся эта глубоко запрятанная боль, детская бессильная ярость на систему, жалость к тем брошенным девчонкам, которых так никто и не назвал дочками, прорвались наружу единым потоком. Я тяжело дышала, до побеления костяшек вцепившись в ножку бокала, и изо всех сил моргала, чтобы не дать предательским слезам пролиться.
– Если хочешь поплакать – поплачь, – вдруг сказал Ильдар.
И тут меня пробивает на смех.
Это происходит так внезапно, что я даже пугаюсь сама себя. Сначала из горла вырывается сдавленный, хриплый звук, а в следующую секунду я уже хохочу, откинув голову на спинку дивана. Смех истерический, нервный, злой – он рвется из груди, заменяя собой слезы, сжигая всё то напряжение, которое я копила последние десять минут.
Ильдар отшатнулся. На его лице, впервые за весь вечер, отразилась абсолютная, искренняя растерянность. Он явно ожидал, что я сейчас уткнусь ему в плечо или тихо зашмыгаю носом, а вместо этого получил припадок джокеровского веселья.
– Ты… – выдавила сквозь смех, утирая пальцами выступившие на глазах слезы – то ли от неслучившейся истерики, то ли от хохота. – Господи, Валиев… Ты сейчас серьезно?
– Я просто предложил.
– «Поплачь», – передразнила его, снова прыснув. – Ты где этому научился? В методичке для начинающих психотерапевтов? Или в женских романах вычитал? Прямо вижу эту сцену: суровый, но ранимый миллионер предлагает сломленной жизнью героине свое крепкое плечо…
Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Грудь еще тяжело вздымалась, но тугой узел в солнечном сплетении исчез. Как рукой сняло.
– Извини. Просто… это так не вяжется с тобой. И со мной. Дочери маньяков не плачут, Ильдар. Мы сразу идем точить ножи.
Он смотрел на меня несколько секунд не мигая. Его растерянность медленно сменилась пониманием. Губы дрогнули, и он тоже усмехнулся – коротко, но по-настоящему тепло.
– Знаешь. Я ведь действительно впервые в жизни попытался быть милосердным. И вот моя награда – меня подняли на смех.
– Больше не пытайся. Тебе не идет, – я откинулась назад, чувствуя себя странно опустошенной, но при этом… легкой. Впервые за долгое время мне было по-настоящему легко.
– Запомню. Значит, слез не будет. Будем точить ножи.
Он взял бутылку и плеснул мне еще вина.
– Но если честно, – добавил Ильдар, протягивая мне бокал. – То, что ты делала там, в детдоме… Это было сильно. Глупо для твоего собственного будущего, безумно, но… очень сильно. Я бы так не смог.
– Поэтому ты бизнесмен, Валиев. А я – бешеная журналистка с пушкой. Каждому свое.
